Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / СТУФХЦЧШЩЭЮЯ / Шефнер Вадим: " Лачуга Должника И Другие Сказки Для Умных " - читать онлайн

Сохранить .
Лачуга должника и другие сказки для умных (сборник) Вадим Сергеевич Шефнер

        Принцип обыкновенного чуда - основа шефнеровского письма (не зря же Шефнер и Шварц начинаются на одну букву). И - простота его скромных гениев, не очень-то задумывающихся над тем, какое чудо они придумали (для них ведь это дело житейское); главное, чтобы это чудо хоть кому-то принесло радость. И - «сложность» других его персонажей, тех, что делают чудеса практические: четырехгранные велосипедные спицы, мыло под названием «Не воруй», заполненное изнутри черной жидкостью, метящей похитителя. И… Многие эти «и» - и составляют суть удивительного явления по имени Вадим Шефнер.
        Мастер написал много. Щемяще грустную, замечательную «Сестру печали». Более двух десятков книг лирики. Но лучше всего ему удавались истории о чудаковатых людях, где фантастика так тесно переплелась с реальностью, что непросто определить жанр, к которому эти сочинения отнести. Здесь, если будем сравнивать (хотя любое сравнение - от лукавого), Шефнера можно поставить рядом с Габриэлем Гарсиа Маркесом, отцом того, что назвали в литературе «магическим реализмом». Только не на латиноамериканской, а русской почве.
        В сборник включено лучшее из созданного писателем в этом жанре.

        Вадим Шефнер
        Лачуга должника и другие сказки для умных

        Вода живая

        Начну с детской литературы.
        Почему с детской? А потому. Потому, потому, потому что.
        Дора Борисовна Колпакова (увы, покойная), мать и ангел-хранительница того, что называлось сперва «Детиздатом», потом «Детгизом», потом «Детской литературой», потом, уже много позже, «Лицеем», превратившимся вновь в «Детгиз» после самовозгорания в особняке на ул. Воинова и переехавшим на Фонтанку в объятия Аллы Юрьевны Насоновой,  - так вот, Дора Борисовна Колпакова пришла в мир детской литературы в конце угрюмых пятидесятых, когда в «Детгизе» правил Чевычелов. Для тех, кто ленив и нелюбопытен, поясняю, сославшись на авторитет сказочника Евгения Шварца (см.: Е. Шварц. «Телефонная книжка»): «Оживление детиздатовское и госиздатовское, с авторами и художниками в коридорах, словно в клубе,  - улеглось века назад. Директор Чевычелов, довоенный, несменяемый, маленький, с беспокойным взглядом, один глаз с прямоугольным зрачком. На голове тюбетейка. Без тюбетейки никто его не видел… Придя к власти, он постепенно завел у себя тишину и порядок. Войдя к нему в кабинет, видишь ты его тюбетейку над большим столом».
        Еще свидетельство о Чевычелове - свидетельство периода его цензорства - оставил С. Я. Маршак:
        Чево, чево, Чевычелов,
        Чево, чево ты вычитал,
        Чево, чево ты вычеркнул,
        Чевычелов, Чевычелов…

        Проработала Дора Борисовна под Чевычеловым с середины 50-х по 1960 год. Я познакомился с Дорой Борисовной уже в 1990-е, она лично выхватила меня из пьяной толпы писателей и заставила сесть за детскую повесть, о чем я нисколечко не жалею.
        Помаленьку перехожу к Шефнеру, потому что, чувствую, градус читательского внимания нервно пошел на спад.
        Так вот, попросила меня однажды Дора Борисовна Колпакова добавить в «Историю ленинградского „Детгиза“», которую она составляла последнюю четверть жизни (к сожалению, не успела), главу «„Детгиз“ фантастический». Добавить, в смысле что написать. И в число авторов, о которых я должен был сказать обязательно,  - входил Вадим Шефнер.
        Ну а я, дурак привередливый, как-то прошел стороной мимо Вадима Шефнера, то есть знал, что существует такой писатель и он многим моим знакомым нравится. Но… не сложилось, читал что-то другое, Льва Шейнина, Льва Овалова, Рубинштейна, опять же Льва…
        А однажды на вечере Александра Житинского, куда я попал случайно, кто-то в зале поставил прозу писателя рядом с прозой Вадима Шефнера. Мол, и тот и другой одинаково ироничны в манере творчества. Житинский, присутствовавший тогда вживую, принял это сравнение холодно. «Я не понимаю Шефнера,  - сказал он.  - Не понимаю, о чем он пишет». Фраза была, мягко говоря, странная. Был в ней элемент ревности. Или - как там у Мандельштама?  - «Не сравнивай, живущий несравним…». Любой писатель пишет о чем-то, даже если, на рассеянный взгляд читающего, пишет вроде бы ни о чем. Уж Житинскому-то это известно было наверняка. Почему он так сказал, я не знаю.
        У Вадима Шефнера в ленинградском «Детгизе» (под эгидой Доры Борисовны Колпаковой) напечатали единственный сборник - «Круглая тайна» (1977). В него вошли рассказ «Скромный гений» и две повести - «Девушка у обрыва» и, давшая название книге, «Круглая тайна». Плюс та же повесть «Круглая тайна» включалась в сборник фантастики «Талисман» (1973). Такое необилие Шефнера, думаю, имеет причину. Но о причине позже.
        Сначала о перемене ветра. Почему я полюбил Шефнера. Вдруг. Влез в его волшебную прозу и так до сих пор не вылезти. Мы с ним были даже знакомы. Знакомы косвенно. То есть он-то меня не знал. Как это было. Год, дай бог памяти (спасибо всемогущему Интернету!),  - 1999-й. Вручение фантастической премии «Странник», ул. Большая Морская, бывший особняк княгини Гагариной, ныне Дом композиторов. Я гляжу на него, на Шефнера, на щуплую маленькую фигурку, поднимающуюся на сцену. Шефнеру вручают цветы. Ютанов Николай Юрьевич, отец-основатель премии, жмет руку лауреату, благодарит. Овации. Я его, Шефнера, тогда еще не прочел.
        Я понял, что этот писатель мой, позже, лет, может быть, через пять. Чем позже понимаешь писателя, тем вернее он сохраняется в твоей жизни, тем надежней застревает в твоей судьбе.
        Как такое происходит с читателем, когда точно можешь сказать: «Это писатель мой»,  - неизвестно. Иной автор вроде бы всем хорош - и сюжет строит не скучно, и слова расставляет правильно, и даже шутить умеет, но - нет, не мое. Шефнер же, хоть и прост, хоть и пишет, как пишут многие,  - не особо работая над словами, не расставляя их по нотной линейке, чтобы слышались и музыка и размер,  - но читаешь его и радуешься, перечитываешь и радуешься опять, будто прочитал в первый раз.
        Шефнер действует точечными ударами. Вот он рассказывает историю. Человек пошел туда-то, туда-то, сделал то-то и то-то. Вроде бы ничего особенного. Только это «то-то и то-то», не представляющее «ничего особенного», вдруг оказывается чудо-коньками, на которых ты скользишь по воде, не рискуя утонуть или вымокнуть. Или: «Еще изобрел Сергей плоскостную оптику. Обработав соответствующим образом кусок оконного стекла, он придал ему свойства линзы с гигантским увеличением. Вставив такое стекло в окно своей комнаты, он мог наблюдать марсианские каналы, лунные кратеры, венерианские бури. Когда Тамара слишком уж допекала его, он смотрел на дальние миры и утешался».
        Этот принцип обыкновенного чуда - основа шефнеровского письма (не зря Шефнер и Шварц начинаются на одну букву). И - простота его скромных гениев, не очень-то задумывающихся над тем, какое чудо они придумали (для них ведь это дело житейское); главное, чтобы это чудо хоть кому-то принесло радость. И - «сложность» других его персонажей, тех, что делают чудеса практические: четырехгранные велосипедные спицы, мыло под названием «Не воруй», заполненное изнутри черной жидкостью, метящей похитителя.
        Почему же, при всех достоинствах, литературная фантастика Шефнера мало вхожа в двери детских редакций? Для меня причина ясна. Дело в том, что количество алкоголя, потребляемое героями Шефнера на страницах большинства его сочинений, зашкаливает за допустимый предел. И, естественно, ни у кого из редакторов ни одного из детских (да и не детских тоже) издательств восторга это не вызывает (так, Дора Борисовна?). Лично я вообще удивляюсь, как издали в ленинградском «Детлите» Шефнера. Да там («Девушка у обрыва») один смотритель заповедника Чепьювин (Человек, Пьющий Вино), герой абсолютно положительный, начинающий рабочий день с самогонки (рецепт изготовления прилагается) и пропагандирующий ее лечебные свойства, чего стоит! И доживает, между прочим, благодаря своему эликсиру молодости до черт-те какого возраста.
        Куда смотрела цензура - не понимаю. Даже в XIX, почти что пещерном, веке за одно упоминание в отечественной печати - нет, не вина, а, например, грибов, вернее, их вредности при чрезмерном употреблении - на издание накладывали арест и тираж уходил под нож. Потому что не вино, а грибы есть «постная пища православных, и писать о вредности их - значит подрывать веру и распространять неверие». И все. И точка. Цензор сказал «нельзя» - значит быть по сему.
        А в «Детлите» про вино разрешили. Правда, это было попозже, в XX, не в XIX веке, в конце застойных 70-х. Брежнев был еще почти жив. Сейчас бы точно не прокатило - сейчас ведь как: в литературе даже матом не выругаешься. Пришьют 18+. Запакуют тираж в термогроб из пластика, и - аминь! аллилуйя!  - на выход вперед ногами.
        А вот случай буквально позавчерашний.
        Спешу я на приемную комиссию Союза писателей Санкт-Петербурга, спускаюсь из квартиры на лифте и внизу на выходе, где почтовые ящики, вижу старый сборничек стихотворений Вадима Шефнера. Кто-то, не знаю кто, из жителей нашего дома выкладывает на верх почтового ящика ненужные книги. Я его, кого-то этого, понимаю. Выбросить книги на помойку может только нечеловек. А вот так, не в мусор, не в разлагающиеся останки пищи, не в блевотину, не в пропасть, не в ад,  - а положить на сухую полочку человеческого почтового ящика - такое этому доброму человеку на Страшном суде зачтется. Моя сумка забита доверху, в ней книги авторов, претендующих на прием в Союз. Шефнер в нес явно не помещается. Я загадываю: если до вечера, когда я вернусь домой, Шефнера никто не возьмет, значит он точно мой. И Шефнер меня дождался. «Лениздат», 1965 год. Вадим Шефнер. «Стихотворения».
        Но это еще не все. Открываю дня через два сборник на случайной странице, и глаз мой схватывает: «Стихи о Васильевском острове». Ну-ка, ну-ка, читаю я:
        Мы старые островитяне  -
        В печальный и радостный час
        Незримыми тянет сетями
        Любимый Васильевский нас…

        Так ведь это же я написал в свои двадцать два, в юности. Чуть другими словами, и слог не тот, и стопа не та, и прочее не совсем, но ведь я же… И Шефнера я тогда не читал. Странно. Вот, сравнивайте:
        Ты знаешь, мы островитяне,
        а с ленинградских островков
        стирает краску очертаний
        сырая тряпка облаков.
        Ты знаешь, мы островитяне,
        и невдомек материку
        мужская твердость обещаний
        на зыбком невском берегу.
        Ты знаешь, мы островитяне,
        и, значит, под дождями в нас,
        как в Блоке или Мандельштаме,
        огонь фалерна не угас.
        Ты знаешь, мы островитяне,
        и с нашей маленькой земли
        мы тянем полными сетями
        одни заботы, не рубли…  -

        и так далее.
        Чем не Шефнер? И сети те же, и островитяне само собой.
        Вот такие стяжки-стежкй во времени. А вы говорите, что Бога нету.
        Постскриптум: Вадим Сергеевич Шефнер - это вода живая. А если вода живая, то в ней и головастики плавают, и щука, и окунек с плотвичкой, и чудо-юдо рыба-хек водится. И русалки, конечно, куда ж без русалок-то.
        Ну и нам, грешным, ковшиком ее зачерпнуть, выпить, чтобы с усов не капало,  - одно удовольствие.
        Александр Етоев

        Скромный гений

        1

        Сергей Кладезев родился на Васильевском острове. То был странный ребёнок. Когда другие дети возились в песке, делая пирожки и домики, он чертил на песке детали каких-то непонятных машин. Во втором классе школы он сконструировал портативный прибор с питанием от батарейки ручного фонаря. Этот прибор мог предсказывать любому ученику, сколько двоек он получит на неделе. Прибор был признан непедагогичным, и взрослые отобрали его у ребёнка.
        Окончив школу, Сергей поступил учиться в электрохимический техникум. В техникуме этом было немало хорошеньких девушек, однако на них Сергей как-то не обращал внимания - быть может, потому, что видел их каждый день.
        Но вот однажды в июне он взял лодку на прокатной станции и спустился по Малой Неве в залив. У Вольного острова он увидел лодку с двумя незнакомыми девушками; они посадили её на мель и вдобавок сломали весло, пытаясь сняться с этой мели. Он помог им добраться до лодочной станции, и познакомился с ними, и стал ходить к ним в гости. Обе подруги тоже жили на Васильевском - Светлана на Шестой линии, а Люся на Одиннадцатой.
        Люся в то время училась на курсах машинописи, а Света уже нигде не училась: она считала, что десяти классов ей достаточно. К тому же у неё были состоятельные родители, и они ей часто говорили, что пора бы ей и замуж, и она в глубине души соглашалась с ними. Но она была очень разборчива и не собиралась выходить за первого встречного.
        Поначалу Сергею больше нравилась Люся, но он не знал, как к ней подойти. Она была такая красивая и скромная, и так смущалась, так старалась держаться в стороне, что и Сергей стал смущаться, встречая её. А вот Света, та была девушка весёлая, бойкая, та была, как говорится, девочка-вырвиглаз, и Сергей чувствовал себя с ней легко и просто, хоть от природы он был застенчив.
        И вот когда на следующий год в июле Сергей поехал погостить к своему приятелю в Рождественку, то оказалось, что и Света тоже приехала туда к каким-то родственникам. Это было случайное совпадение, но Сергею показалось, что это - сама судьба. Он со Светой теперь каждый день ходил в лес и на озеро. И вскоре ему стало казаться, что он жить без Светы не может.
        Но он-то Светлане не слишком нравился. Света считала его очень уж обыкновенным. А она мечтала о муже необыкновенном. И с Сергеем она ходила в лес и на озеро просто так, просто потому, что надо же было с кем-то проводить время. Однако для Сергея это были счастливые дни, так как ему казалось, что и он немножко нравится этой девушке.
        Однажды вечером они стояли на берегу озера, и лунная полоса, как половичок, вытканный русалками, лежала на гладкой воде. Кругом было тихо, только соловьи пели на другом берегу в кустах дикой сирени.
        - Как красиво и тихо!  - сказал Сергей.
        - Да, ничего,  - ответила Света.  - Вид мировой. Вот бы нарвать сирени, да очень она далеко, если берегом до неё тащиться. А лодки нет. И через озеро не перебежишь.
        Они вернулись в посёлок и разошлись по своим домам. Но Сергей всю ночь не спал, выводил на бумаге какие-то формулы и чертежи. Утром он уехал в город и провёл там два дня. Из города привёз какой-то свёрток.
        Когда они поздно вечером пошли на берег озера, он захватил с собой этот свёрток. У самой воды он развернул его и вынул две пары особых коньков, на которых можно было скользить по воде.
        - На, надень эти водяные коньки,  - сказал он Светлане.  - Это я изобрёл для тебя.
        Они надели на ноги эти коньки и легко побежали на них по озеру к другому берегу. Коньки скользили по воде очень хорошо. Добежав до дальнего берега, они наломали сирени и с двумя букетами в руках долго катались по озеру в лунном свете.
        После этого они каждый вечер стали ходить на озеро. Они бегали по озёрной глади на легко скользящих водяных коньках, и от коньков оставался на воде лёгкий узкий след, который быстро сглаживался.
        Однажды на самой середине озера Сергей задержал свой бег. Светлана тоже затормозила и подъехала к нему.
        - Света, знаешь что?  - сказал Сергей.
        - Не знаю,  - ответила Светлана.  - В чем дело?
        - Понимаешь, Света, я люблю тебя.
        - Ну вот, только этого и не хватало!  - сказала Светлана.
        - Значит, я тебе ничуть не нравлюсь?  - спросил Сергей.
        - Нет, ты парень ничего, но у меня другой идеал. Я полюблю только необыкновенного человека. А ты обыкновенный - это я тебе честно говорю.
        - Я понимаю, что ты говоришь честно,  - грустно ответил Сергей.
        Они молча вернулись на берег, и на следующий день Сергей уехал в город. Некоторое время он был совсем не в себе, похудел и много ходил по улицам, а иногда выезжал за город и бродил там. А по вечерам он возился дома в своей маленькой мастерской-лаборатории.
        Однажды на набережной у сфинксов он встретил Люсю. Она обрадовалась ему, он сразу это заметил.
        - Что ты тут, Серёжа, делаешь?  - спросила она.
        - Так просто, гуляю. Как-никак - каникулы.
        - Я тоже просто гуляю,  - сказала Люся.  - Хочешь, пойдём вместе в ЦПКО,  - добавила она и покраснела.
        Они поехали на Елагин остров и там долго гуляли по аллеям. Потом они ещё несколько раз встречались и ходили по городу. Им хорошо было вдвоём.
        Однажды Люся зашла к Сергею - они собирались в этот день поехать в Павловск.
        - Какой у тебя беспорядок!  - сказала Люся.  - Все какие-то приборы, колбы… Для чего это все?
        - Так. Занимаюсь на досуге разным мелким изобретательством,  - ответил Сергей.
        - А я и не знала,  - удивилась Люся.  - Ты, может быть, можешь починить мою пишущую машинку? Я её купила в комиссионном, она старенькая. Там ленту заедает иногда.
        - Хорошо, я зайду поглядеть.
        - А это что?  - спросила Люся.  - Какой-то странный фотоаппарат. Я таких не видела.
        - Это обыкновенный фотоаппарат ФЭД, только с приставкой. Эту приставку я недавно сконструировал. Благодаря этому приспособлению можно фотографировать будущее. Ты наводишь объектив на тот квадрат местности, о котором ты хочешь знать, каким он будет в будущем,  - и снимаешь. Но моя приставка очень несовершенна - ею можно снимать только на три года вперёд, дальше она не берет.
        - Но и на три года вперёд - это очень много! Ты сделал великое открытие!
        - Ну уж, великое…  - отмахнулся Сергей.  - Очень несовершенная вещь.
        - А у тебя снимки есть?  - спросила Люся.
        - Есть. Я недавно ездил за город, там снимал.
        Сергей вынул из письменного стола несколько снимков девять на двенадцать.
        - Смотри, вот тут я снял берёзку на лугу такой, какая она сейчас, без приставки. А вот на этом снимке та же берёзка, какой она будет через два года.
        - Выросла немножко,  - сказала Люся.  - И веточек больше стало.
        - А тут она через три,  - молвил Сергей.
        - Но тут её нет!  - удивилась Люся.  - Только какой-то пенёк, да яма рядом вроде воронки. А там, вдали, смотри: какие-то военные, пригнувшись, бегут. И форма у них какая-то странная… Ничего не понимаю!
        - Да я и сам удивился, когда отпечатал этот снимок,  - сказал Сергей,  - наверное, там будут маневры, вот что я думаю.
        - Знаешь что, Сергей, сожги ты этот снимок. Тут какая-то военная тайна. Вдруг этот снимок попадёт в руки заграничного шпиона!
        - Ты права, Люся,  - сказал Сергей.  - Я об этом как-то не подумал.
        Он разорвал снимок и бросил в печку, где уже лежало много хлама, и поджёг.
        - Вот так я буду спокойна,  - сказала Люся.  - А теперь сфотографируй меня, какой я стану через год. Вот в этом кресле у окна.
        - Фотоприставка берет только квадрат местности и то, что там будет. Если тебя не будет через год в этом кресле, то и на снимке ты не получишься.
        - А ты все-таки сфотографируй меня. Вдруг я и через год, ровно в этот день и час, буду сидеть в этом кресле.
        - Хорошо,  - ответил Сергей.  - У меня в кассете как раз остался кадр.
        И он сфотографировал Люсю в кресле с упреждением на один год.
        - Давай я сразу и проявлю и отпечатаю,  - сказал он.  - Сегодня ванна в нашей квартире свободна, никто не стирает белья.
        И он пошёл в ванную, перемотал плёнку, заложил её в эбонитовый бачок и проявил, и зафиксировал, и промыл, и принёс плёнку сушиться в комнату, где прищепкой прикрепил её к верёвочке в окне.
        Люся взяла плёнку за край и посмотрела на последний кадр. По негативу судить трудно, но ей показалось, что на снимке в кресле сидит не она. А ей хотелось, чтобы в кресле через год сидела именно она. «Нет, наверно, это все-таки я,  - решила она,  - только я плохо получилась».
        Когда плёнка высохла, они пошли в ванную комнату, где уже горела красная лампочка. Сергей вложил плёнку в увеличитель, включил свет в закрытом фонаре фотоувеличителя, изображение спроектировалось на фотобумагу. Он быстро положил снимок в проявитель. Снимок стал проявляться. На нем выступили черты незнакомой женщины, сидящей в кресле. Она сидела в кресле и вышивала гладью на куске материи большую кошку. Кошка была почти готова, не хватало только хвоста.
        - Это не я здесь сижу,  - разочарованно сказала Люся.  - Совсем другая какая-то!..
        - Да, это не ты,  - подтвердил Сергей.  - Но я не знаю, кто это. Этой женщины я никогда не встречал.
        - Знаешь что, Сергей, мне пора домой,  - сказала Люся.  - И ты можешь не заходить ко мне. Пишущую машинку я отдам починить в мастерскую.
        - Ну дай я тебя хоть до дома провожу.
        - Нет, Сергей, не надо. Знаешь, я не хочу вмешиваться в твою судьбу.
        И она ушла.
        «Нет, не приносят мне счастья мои изобретения»,  - подумал Сергей. Он взял молоток и разбил эту приставку.

        2

        Месяца через два Сергей Кладезев, шагая по Большому проспекту, увидел сидящую на скамье молодую женщину и узнал в ней ту незнакомку, которая получилась у него на снимке.
        - Вы не скажете, который час?  - обратилась к нему незнакомка.
        Сергей точно ответил на этот вопрос и присел на эту же скамью. У них завязался разговор о ленинградской погоде, и они познакомились. Сергей узнал, что зовут её Тамарой. Они стали встречаться, и вскоре получилось гак, что они поженились. Затем родился сын, которого Тамара назвала Альфредом.
        Тамара оказалась женщиной довольно скучной. Она ничем особенно не интересовалась - только все время сидела в кресле у окна и вышивала на ковриках кошек, лебедей и оленей и потом с гордостью вешала их на стенку. Сергея она не любила. Она вышла за него замуж потому, что у него была отдельная комната. И ещё потому, что она окончила институт коннозаводства и не хотела ехать на периферию, а как замужнюю её не имели права послать.
        Так как Тамара была женщиной скучной, то и Сергея она считала человеком скучным, неинтересным и невыдающимся. Ей не нравилось, что на досуге он занимается изобретательством,  - она считала это пустой тратой времени. Она все время ругала его за то, что он загромождает комнату своими приборами и инструментами.
        Из-за тесноты в комнате Сергей сконструировал АПМЕД - небольшой Антигравитационный Прибор Местного Действия. Теперь благодаря АПМЕДу он мог работать на потолке. Он настлал на потолок паркет, поставил там свой рабочий стол, перетащил туда все инструменты. Чтобы не пачкать стену, по которой он всходил на потолок, Сергей сделал на стене узкую линолеумовую дорожку. Теперь низ комнаты принадлежал жене, а верх стал рабочим кабинетом и лабораторией Сергея.
        Но Тамара все равно была недовольна. Она теперь стала бояться, что в жакте узнают об этом увеличении Площади и станут брать двойную квартплату. Кроме того, ей не нравилось, что Сергей запросто ходит по потолку. Она считала это неприличным.
        - Хотя бы из уважения к моему высшему образованию, не ходи ты вниз головой,  - говорила она ему снизу, сидя в кресле.  - У всех жён мужья - люди как люди, а мне такой неудачный достался!
        Приходя с работы (он теперь работал техником-контролёром в Трансэнергоучете), Сергей наскоро обедал и шёл по стене к себе наверх, в кабинет-лабораторию. А иногда отправлялся бродить по городу и окрестностям, только чтобы не слышать вечных упрёков Тамары. Он так натренировался в пешей ходьбе, что ему ничего не стоило дойти до Павловска или до Лисьего Носа.
        Однажды на углу Восьмой линии и Среднего он встретил Светлану.
        - А я вышла замуж за необыкновенного человека,  - первым делом сообщила ему Светлана.  - Мой Петя - настоящий изобретатель. Он пока работает на должности младшего изобретателя научно-исследовательского комбината «Все для быта», но скоро его переведут на должность среднего изобретателя. У Пети есть уже самостоятельное изобретение - мыло «Не воруй!».
        - А что это за мыло?  - спросил Сергей.
        - Мыло это простое по идее, ведь все гениальное просто. «Не воруй!» - нормальное туалетное мыло, а внутри там - брикет несмывающейся чёрной туши. Если кто-нибудь - ну, скажем, сосед по коммунальной квартире - украдёт у вас это мыло и станет им мыться, то он весь измажется и физически и морально.
        - Ну а если этого мыла никто не украдёт?  - спросил Сергей.
        - Не задавай нелепых вопросов!  - рассердилась Светлана.  - Ты, наверное, просто завидуешь Пете.
        - А Люсю ты видишь?  - спросил Сергей.  - Как она поживает?
        - А у Люси все по-прежнему. Я ей советую найти какого-нибудь подходящего необыкновенного человека и выйти за него замуж, а она отмалчивается. Видно, в старых девах хочет остаться.
        Вскоре началась война.
        Тамара с сыном уехала в эвакуацию, а Сергей Кладезев ушёл на фронт. Сначала он был младшим лейтенантом в пехоте, а войну окончил в звании старшего лейтенанта. Он дважды был ранен, но оба раза, к счастью, легко. Он и на фронте продолжал размышлять над разными изобретениями, но у него не было ни материалов, ни лаборатории для их осуществления. Когда кончилась война, он вернулся в Ленинград, сменил военную форму на штатскую одежду и поступил работать на прежнее место - в Трансэнергоучет. Вскоре вернулась из эвакуации Тамара с сыном Альфредом, и жизнь потекла по-прежнему.
        А годы шли.

        3

        Да, годы шли.
        Сын Альфред стал взрослым, окончил школу и поступил на срочные-краткосрочные курсы по подготовке гостиничных администраторов. Вскоре он уехал на юг и устроился работать в гостиницу.
        Тамара по-прежнему вышивала на ковриках кошек, лебедей и оленей. Она стала ещё скучнее и сварливее. Кроме того, она познакомилась с одним холостым отставным директором и теперь грозилась Сергею, что уйдёт от него к этому директору, если Сергей не возьмётся за ум и не бросит своего изобретательства.
        Светлана по-прежнему была очень довольна своим Петей. Петя шёл в гору - теперь он был уже в чине среднего изобретателя. Он сконструировал даже четырёхугольные спицы для велосипеда взамен круглых. Светлана очень им гордилась.
        Люся, как и до войны, жила на Васильевском острове. Она работала машинисткой в конторе «Рояльзапчасть» - там планировались и конструировались запасные части к роялям. Люся до сих пор не вышла замуж. Она часто вспоминала Сергея. Однажды она увидела его издали, но не подошла - он шагал по Седьмой линии в кино «Балтика» со своей женой. Люся сразу узнала эту женщину с фотографии.
        А Сергей тоже очень часто вспоминал Люсю. Чтобы поменьше о ней думать, он старался направлять свои мысли на новые изобретения. Но так как у него не было никакой учёной степени, то никто особенного значения не придавал его открытиям. А проталкивать свои изобретения он не умел, да и не слишком к этому стремился. Ему все казалось, что приборы его Ещё очень несовершенны и нечего ему соваться с кувшинным рылом в калашный ряд. Так, например, он изобрёл прибор «Склокомер-прерыватель» и установил в своей коммунальной квартире на кухне. Прибор этот имел шкалу с двадцатью делениями и учитывал настроение жильцов, а также интенсивность склоки, едва она возникала. При первом недобром слове стрелка начинала дрожать и отсчитывать деления, постепенно приближаясь к красной черте. Дойдя до красной черты, стрелка включала в действие склокопрерыватель. Раздавалась тихая, умиротворяющая музыка, автоматический пульверизатор выбрасывал облако распылённой валерьянки и духов «Белая ночь», и на экране прибора появлялся смешной вертящийся человечек, кланялся публике и говорил: «Живите, граждане, в мире!» Таким образом,
склока прерывалась в самом начале, и в квартире все были благодарны Сергею за его скромное изобретение.
        Ещё изобрёл Сергей плоскостную оптику. Обработав соответствующим образом кусок оконного стекла, он придал ему свойства линзы с гигантским увеличением. Вставив такое стекло в окно своей комнаты, он мог наблюдать марсианские каналы, лунные кратеры, венерианские бури. Когда Тамара слишком уж допекала его, он смотрел на дальние миры и утешался.
        Но практической выгоды от всех этих изобретений не было. Вот только на спичках получалась экономия. Дело в том, что Сергей открыл способ превращать воду в бензин. А так как он много курил, то, приобретя зажигалку, стал заправлять её своим бензином. В общем-то, жизнь его текла не очень радостно. И от Тамары радости было мало, да и от сына Альфреда тоже.
        Когда Альфред приезжал в Ленинград, он беседовал главным образом с Тамарой.
        - Ну как живёшь?  - спрашивал он её.
        - Уж какая у меня жизнь…  - отвечала Тамара.  - Единственная радость у меня - искусство. Вот погляди, какого оленя вышиваю.
        - Олень что надо!  - восклицал Альфред.  - Как живой! И рога здоровенные. Мне бы такие рога - далеко пошёл бы.
        - А вот отец твой не понимает искусства. Ему бы лишь изобретать. Мало от него толку.
        - Зато непьющий, это ценить надо,  - бодро утешал её сын.  - В жизни он, конечно, плохо продвигается, да, может, ещё за ум возьмётся.
        Как посмотришь на других, что в гостинице останавливаются,  - обида за отца берет. Тот - главснабженец, тот - иностранец, тот - научный работник. Недавно доцент один в «люксе» жил - этот автобиографию Пушкина написал. Дачу имеет, машину.
        - Где уж мне с таким мужем о дачах мечтать,  - уныло тянула Тамара.  - Надоело мне с ним! Разводиться хочу.
        - А на прицепе есть кто?
        - Есть тут один отставной директор. Холостой. И искусство ценит. Я ему лебедя вышитого подарила - как ребёнок обрадовался. С таким не пропадёшь.
        - А он директором чего был? Не гостиницы?
        - Он был директором кладбища. Человек серьёзный, чуткий.
        - Должность обязывает,  - соглашался сын.

        4

        Однажды в июне Сергей Кладезев весь вечер проработал на своём потолке над одним новым изобретением. Он не замечал, как шло время, и когда глянул на часы, то увидел, что уже очень поздно. Тогда он лёг спать, но перед сном забыл завести будильник и на следующее утро проспал на работу. И он решил не идти в этот день в Трансэнергоучет. Это был его первый и последний прогул.
        - Доведёт тебя до ручки твоё изобретательство!  - сказала ему Тамара.  - Хоть бы для дела прогулял, а то так просто! Умные люди деньги прирабатывают, клубнику разводят, а от тебя пользы - что от козла молока.  - Не огорчайся, Тамара, все будет хорошо,  - мягко сказал Сергей.  - Вот отпуск скоро, по Волге поедем путешествовать.
        - Нужны мне твои грошовые путешествия!  - крикнула Тамара.  - Ты бы лучше за спину свою попутешествовал, послушал бы, что люди о тебе за твоей спиной говорят! Ведь все, наверно, дураком набитым тебя считают, смеются над тобой.
        И она сердито сняла со стены коврик с изображением кошки и ушла куда-то.
        А Сергей остался в комнате и призадумался.
        Он долго думал, а потом решил отправиться в путешествие за свою спину, как посоветовала ему жена.
        У него давно уже был изобретён Агрегат Незримого Присутствия - АНЕЗП. Радиус действия АНЕЗПа был всего тридцать пять километров, дальше он не брал. Сергей не пользовался этим АНЕЗПом для наблюдения жизни города, считая неэтичным заглядывать в чужие квартиры, в чужую жизнь. Но иногда он настраивался на ближайшие пригородные леса и смотрел, как птицы вьют гнезда, и слушал их пение.
        А теперь он решил использовать действие АНЕЗПа в зоне города. Он включил питание, затем легонько, на одно деление, повернул ручку настройки близости, а антенну-искатель направил в сторону кухни той коммунальной квартиры, в которой жил. Две женщины-соседки стояли возле газовой плиты и вели беседу о разных посторонних вещах. Затем одна из них сказала:
        - А Тамара-то опять к директору пошла. Стыдобушки нет!
        - Жаль мне Сергея Владимировича!  - сказала вторая.  - Такой хороший человек, и из-за жены пропадает. Он-то ведь умница.
        - Согласна с вами,  - сказала вторая.  - Он человек очень, видать, умный и хороший. Только не везёт ему в жизни.
        Сергей отключился от кухни и направил антенну на Трансэнергоучет. Он долго попадал в чужие квартиры, в конторы, в магазины, но наконец нашёл-таки своё учреждение. На экране возникла комната, где он обычно работал. Товарищи по работе пили в это время чай и ели бутерброды - шёл обеденный перерыв.
        - Не стряслось ли чего с нашим Сергеем Владимировичем?  - сказал один из сослуживцев.  - Такой порядочный и аккуратный человек - и вдруг прогулял! Наверно, он заболел. И телефона у него на квартире нет, нельзя узнать, что случилось.
        - Без него пусто как-то у нас,  - сказал второй.  - Хороший он человек, ничего не скажешь.
        - Очень хороший человек,  - согласился третий.  - Вот только жена ему плохая досталась. Типичная мещанка. Из-за неё он света не видит.
        Сергей выключил АНЕЗП и призадумался. Он снова вспомнил Люсю, и ему очень захотелось увидеть её хоть на миг.
        И тогда он снова включил агрегат и стал искать Люсину комнату на шестом этаже дома на Одиннадцатой линии Васильевского острова. «Но, может быть, она там и не живёт теперь?  - размышлял он.  - Может быть, она давно вышла замуж и переехала? Или, может быть, просто обменялась?»
        На экране возникали чужие комнаты, незнакомые люди, вырванные из пространства куски чужой жизни… Но вот он отыскал жилище Люси. Её в комнате не было, но это была именно её комната. Вещи были прежние, и та же картина висела на стене. А на столике стояла пишущая машинка. Сергей успокоился. Просто Люся сейчас на работе, догадался он.
        Тогда он стал настраивать АНЕЗП на дом Светланы: интересно, как она живёт? Её он отыскал довольно быстро. В квартире было много новых вещей, а сама Светлана постарела, и лёгкое её имя теперь не шло к ней. Но вид у неё был бодрый, довольный.
        Вдруг раздался звонок, и Светлана пошла открывать дверь.
        - Здравствуй, Люсенька! Давно ты не заходила!  - воскликнула Светлана.
        - На минутку забежала проведать - у меня сейчас обеденный перерыв,  - сказала Люся, и Сергей увидел её. Она тоже не помолодела за эти годы, но была по-прежнему мила и хороша собой.
        Подруги прошли в комнату и стали говорить о том, о сём.
        - А замуж ты так и не собираешься?  - спросила вдруг Светлана.  - Ведь ты ещё можешь найти неплохого, пожилого мужа.
        - Нет, я никого не ищу,  - грустно ответила Люся.  - Ведь тот, кто мне нравится, давно женат.
        - Это ты все об этом Сергее?  - молвила Светлана.  - И чего ты в нем нашла! Ведь в нем нет ничего необыкновенного. Такой пороху не выдумает… Правда, парень он был не вредный. Коньки водяные, помню, мне подарил. Мы на этих коньках с ним по озеру гоняли. На берегу соловьи свищут, на дачах люди все дрыхнут, а мы прямо по воде мчимся, класс показываем.
        - Я и не знала, что он такие коньки придумал,  - задумчиво сказала Люся.  - А сейчас они у тебя?
        - Нет, что ты! Мой Петя давно их в утиль сдал. Он сказал, что ерунда все это. Петя ведь настоящий изобретатель, он в таких делах разбирается.
        - А у Пети дела хорошо идут?  - спросила Люся.
        - Дела что надо. Он недавно сконструировал МУКУ-1. Это светлое дерзание технической мысли.
        - А что это за МУКА?
        - Это Механический Универсальный Консервооткрывающий Агрегат - вот это что! Теперь домашние хозяйки и холостяки будут избавлены от возни с открыванием консервов.
        - У тебя нет этого агрегата?  - спросила Люся.  - Интересно бы посмотреть.
        - У меня его нет и не будет. Он ведь должен весить пять тонн, под него нужен бетонный фундамент. И стоить он будет четыреста тысяч новыми.
        - Какая же хозяйка сможет купить эту МУКУ?  - удивилась Люся.
        - Господи, какая же ты непонятливая!  - воскликнула Светлана.  - Каждой хозяйке и не надо покупать этот агрегат. Его одного на весь город хватит. Он будет установлен где-нибудь в центре города, скажем на Невском. И там будет оборудован ЕГКОЦ - Единый Городской Консервооткрывательный Центр. Это очень удобно. Вот, скажем, пришли к тебе гости, надо для них шпроты открыть. Не надо ни консервного ножа, ни физических усилий. Ты просто берёшь свою консервную банку, быстренько выходишь на улицу, едешь в ЕГКОЦ. Там сдаёшь банку приёмщице, платишь пять копеек новыми и получаешь квитанцию. Приёмщица наклеивает на банку ярлычок и ставит её на конвейер. А ты идёшь себе в зал ожидания, садишься в кресло и смотришь короткометражный фильм на консервную тему. Вскоре тебя вызывают к окошечку, ты предъявляешь квитанцию, получаешь открытую банку и спокойно едешь домой на Васильевский. Удобно, правда?
        - Неужели в самом деле этот проект будет осуществлён?  - спросила Люся.
        - Петя надеется,  - ответила Светлана.  - Но у него за последнее время появилось много врагов и злопыхателен. Они мешают осуществлению его изобретений. Завидуют, как видно. А Петя никому не завидует, он знает, что он необыкновенный человек. И он справедливый человек. Одного изобретателя он очень уважает, это того, который изобрёл и внедрил в производство укупорку «Пей до дна».
        - А что это за «Пей до дна»?
        - Разве ты не знаешь, как укупоривается сейчас водка?! Там такая шляпочка из мягкого металла с хвостиком. Потянешь за хвостик - металл рвётся, и бутылка открыта. И её уже этой укупоркой не закроешь, хочешь не хочешь - надо пить до дна. Это тоже светлый взлёт технической мысли.
        - А водяные коньки мне больше нравятся,  - задумчиво сказала Люся.  - Хотела бы я белой ночью промчаться по заливу на таких коньках!
        - Дались тебе эти коньки,  - усмехнулась Светлана.  - Нам с Петей их и даром не надо.
        Сергей выключил свой АНЕЗП и снова призадумался. И он пришёл к одному решению.

        5

        В тот же вечер Сергей Кладезев на дне старого чемодана отыскал свою пару водяных коньков. Затем он заполнил водой ванну и опробовал в ней эти коньки. Они не утратили своей держащей на воде силы и могли скользить так же хорошо, как много лет назад.
        После этого он до глубокой ночи проработал в своём кабинете-лаборатории и сделал вторую пару водяных коньков для Люси.
        На следующий день, в воскресенье, Сергей пошёл на утреннюю прогулку, а когда вернулся домой, то Тамары дома уже не было. А на стене недоставало ещё одного коврика - с оленем. Тамара пошла дарить и этот коврик отставному директору.
        Сергей надел свой серый костюм и завернул в газету Обе пары водяных коньков. Затем он положил в карман пульверизатор и бутылочку с жидкостью МУПОН (Многократный Усилитель Поверхностного Натяжения). Одежда, обрызганная этим составом, приобретала свойство держать человека на воде.
        Потом Сергей Кладезев открыл большой шкаф, где хранил свои лучшие изобретения, и вынул оттуда ОСЭПСОН (Оптический Солнечно-Энергетический Прибор Совершенно Особого Назначения). Над этим прибором он в своё время очень много думал и считал его своим наиболее важным изобретением. Он закончил его два года назад, но до сих пор не применял в действии. Дело в том, что ОСЭПСОН мог возвращать человеку молодость, а все эти годы Сергей вовсе не желал возвращения своей молодости: ведь тогда ему пришлось бы возвратить молодость и Тамаре и начать с ней жизнь сначала. А с него вполне было достаточно и одного срока жизни с ней. Кроме того, его смущала чрезвычайная энергоёмкость этого прибора. Вследствие этой энергоёмкости действие ОСЭПСОНа должно было сопровождаться некоторыми явлениями космического порядка, а Сергей не считал себя настолько важной персоной, чтобы быть причиной этих явлений.
        Однако теперь, все продумав и взвесив, он решил применить этот прибор. И он взял ОСЭПСОН, так же как и водяные коньки, и покинул свой дом.
        Он пошёл по своей улице и вскоре вышел на Средний проспект Васильевского острова. На углу Пятой линии он купил в «Гастрономе» бутылку шампанского и коробку шоколадных конфет и пошёл дальше. Дойдя до Одиннадцатой линии, он свернул со Среднего и через некоторое время очутился возле дома, где жила Люся. Поднявшись по знакомой лестнице, он дал два длинных и один короткий звонок.
        Дверь ему открыла Люся.
        - Здравствуй, Люся!  - сказал он.  - Как давно мы не виделись!..
        - Очень давно!..  - ответила Люся.  - Но я почему-то всегда ждала, что ты придёшь. И вот ты пришёл.
        Они вошли в Люсину комнату и стали пить шампанское и вспоминать о том, что было много лет тому назад.
        - Ах, хотела бы я вернуть молодость и начать жизнь сначала!  - воскликнула вдруг Люся.
        - Это в наших силах,  - сказал Сергей и поставил на стол ОСЭПСОН. Прибор этот был размером с портативный радиоприёмник. От него отходил довольно толстый шнур.
        - Питание у него от сети? Он не перегорит?  - спросила Люся.  - Наш дом недавно перевели на двести двадцать вольт.
        - Нет, ОСЭПСОН питается не от сети,  - ответил Сергей.  - Тут тысячи Днепрогэсов бы не хватило. Он питается прямо от солнца.
        Открой, пожалуйста, окно.
        Люся распахнула рамы, и Сергей протянул шнур к окну. Шнур оканчивался небольшим вогнутым зеркалом, и Сергей положил это зеркало на подоконник так, что оно было направлено прямо на солнце.
        Потом он подошёл к ОСЭПСОНу и нажал на кнопку.
        В приборе начало что-то потрескивать - и сразу солнце стало светить слабее,  - как лампочка, когда падает напряжение в сети. В комнате настали сумерки.
        Люся подошла к окну и взглянула на город.
        - Сергей, что это?!  - удивилась она.  - Мне кажется, будто начинается затмение. Весь Васильевский остров в сумерках. И дальше всюду тоже сумерки.
        - Сейчас сумерки на всей Земле, и на Марсе, и на Венере,  - ответил Сергей.  - Прибор берет много энергии.
        - Такой прибор нельзя, наверно, пускать в массовое производство,  - сказала Люся.  - А то все бы стали возвращать себе молодость, и все время было бы темно.
        - Да,  - ответил Сергей.  - Этот прибор индивидуального разового пользования. Я его сконструировал только для тебя и ради тебя. А теперь сядем и будем сидеть смирно.
        Они сели на старенький плюшевый диванчик, взялись за руки и стали ждать.
        За окном и в комнате становилось все темнее. Машины на улице шли теперь с включенными фарами.
        - Даже не верится, что сейчас - час дня,  - задумчиво проговорила Люся.  - Как странно…
        - Да, это, наверно, кажется странным,  - ответил Сергей.  - Мне-то нет, но всем другим это должно казаться странным. Чтобы вернуть молодость, нужна очень большая затрата энергии.
        Между тем вокруг стемнело, будто настала ночь. В городе зажглись квадраты окон, засветились уличные фонари. В комнате стало теперь совсем темно. Только шнур, идущий от зеркальца на подоконнике к ОСЭПСОНу, светился голубоватым светом. Он вздрагивал и извивался как шланг, по которому с бешеной скоростью движется какая-то жидкость.
        Внезапно в приборе что-то резко щёлкнуло, и в торцовой его стенке открылось квадратное окошечко. Оттуда вылез брусок зеленоватого света. Он был словно обрублен и упирался в пустоту. Он походил на вещество, по это был свет. Этот брусок света начал расти и упёрся в стену, где висела картина, на которой была изображена свинья под дубом - иллюстрация к басне Крылова. Свинья на картине сразу же превратилась в поросёнка, а развесистый дуб - в молодой дубок.
        Луч стал тихо и неуверенно двигаться по комнате, словно в слепую отыскивал Люсю и Сергея. Там, где он касался обоев, старые выгоревшие обои приобретали свой прежний цвет и становились как новые. Пожилой серый кот, дремавший на комоде, превратился в котёнка и начал играть со своим хвостом. Муха, попавшая в луч, превратилась в личинку мухи и упала на пол.
        Наконец луч приблизился к Сергею и Люсе. Он заскользил по их головам, по их лицам, по их ногам и туловищам. Над головами у них выросли два светящихся полукруга, вроде нимбов у святых.
        - Ой, голове щекотно!  - засмеялась Люся.
        - Ничего, потерпи,  - сказал Сергей.  - Это седые волосы преобразуются в нормальные. Моей голове тоже щекотно.
        - Ах!  - воскликнула Люся.  - У меня во рту что-то горячее!
        - У тебя, наверно, есть золотые коронки на зубах?  - спросил Сергей.
        - Только две,  - ответила Люся.
        - Коронки молодым зубам не нужны, и вот они распадаются в пыль,  - пояснил Сергей.  - Ты выдохни эту пыль.
        Люся сложила губы трубочкой, как это делают неопытные курильщики, и выдохнула изо рта золотую пыль.
        - Мне кажется, будто диван под нами поднимается,  - сказала она вдруг.
        - Это распрямляются пружины. Ведь мы становимся легче. Мы малость отяжелели за эти годы.
        - Ты прав, Серёжа,  - согласилась Люся.  - А вот сейчас я чувствую себя лёгкой-лёгкой. Как в дни, когда мне было двадцать лет.
        - Тебе и есть сейчас двадцать лет,  - сказал Сергей.  - Мы вернулись в молодость.
        В это мгновение ОСЭПСОН вдруг задрожал, загудел и вспыхнул. Он исчез, и от него остался только голубой пепел. Вокруг сразу начало светлеть. Водители выключили фары, уличные фонари погасли, электрический свет в окнах тоже погас - он был теперь не нужен. Солнце снова сияло во всю свою июньскую силу.
        Люся встала, посмотрела на себя в зеркало - и улыбнулась.
        - Пойдём, Серёжа, куда-нибудь гулять,  - сказала она.  - Например, на Елагин остров.
        Сергей захватил свёрток с водяными коньками, взял Люсю под руку, и они вышли из квартиры и легко сбежали по лестнице вниз, на улицу. На Среднем проспекте они догнали трамвай, уже отошедший от остановки, и поехали в ЦПКО. Там они бродили по аллеям, катались на каруселях и качались на качелях и дважды обедали в буфете-ресторане.
        Когда настала тихая белая ночь и парк опустел, они пришли на берег залива. На море стоял штиль, и паруса яхт неподвижно маячили вдали, у Вольного острова. Вода была без единой морщинки.
        - Самая подходящая погода,  - сказал Сергей и, развернув свёрток, вынул водяные коньки. Он помог Люсе надеть их на её туфельки, а затем надел свою пару коньков.
        Она встала на воду залива и легко побежала по ней. Они миновали яхты, где яхтсмены ждали ветра, помахали им рукой и выбежали за Вольный остров, в открытый простор. Они долго мчались в этом просторе, а потом Сергей вдруг замедлил свой бег, Люся тоже затормозила и подъехала к нему.
        - Знаешь, Люся, что я хочу тебе сказать…  - несмело начал Сергей.
        - Знаю,  - ответила Люся.  - Я тебя тоже люблю. Теперь мы будем всегда вместе.
        И они обнялись, и поцеловались, и повернули к берегу.
        Меж тем поднялся ветер и погнал волны. Бежать на коньках стало трудно.
        - А что, если я споткнусь и упаду в воду?  - спросила Люся.
        - Сейчас я приму меры, чтобы мы не утонули,  - засмеялся Сергей.
        И он вынул из кармана пульверизатор и бутылочку с жидкостью МУПОН (Многократный Усилитель Поверхностного Натяжения). Затем он обрызгал Люсину и свою одежду этим составом.
        - Теперь мы можем даже сидеть на волнах,  - сказал он Люсе.
        И они сели на волну, как на хрустальную скамеечку, и обнялись, и волна понесла их к берегу.
        ГРАЖДАНЕ! ЖДИТЕ ВЕЛИКИХ ОТКРЫТИЙ!

        Девушка у обрыва

        Предисловие к 338-му юбилейному изданию

        Семьдесят пять лет назад, в 2231 году, впервые вышла из печати эта небольшая книжка. С тех пор она выдержала 337 изданий только на русском языке. По выходе в свет она была переведена на все языки мира, а ныне известна всем жителям нашей Объединённой Планеты, а также и нашим землякам, живущим на Марсе и Венере. За 75 лет о «Девушке у обрыва» написано столько статей, исследований и диссертаций, что одно их перечисление занимает девять больших томов.
        Выпуская в свет юбилейное издание, мы хотим вкратце напомнить читателям историю возникновения «Записок Ковригина» и пояснить, почему каждое новое поколение читает эту книжку с неослабевающим интересом.
        Надо сказать, что причина нестареющей популярности «Девушки у обрыва» кроется отнюдь не в художественных достоинствах этой книги. Не ищите здесь и обобщающих мыслей, широких картин эпохи. Всё, что выходит за ограниченный круг его темы, автора просто не интересует. Да он и не справился бы с таким самозаданием,  - ведь по профессии он не был Писателем. Автор «Девушки у обрыва» Матвей Ковригин (2102 -2231), работая над книгой, отнюдь не претендовал на литературную славу. Будучи по образованию Историком литературы и изучая XX век, он ждал славы или хотя бы известности от своих историко-литературных компилятивных трудов, которых он издал довольно много и которые не пользовались популярностью уже при жизни Автора, а ныне совершенно забыты. А эта небольшая книжка, вышедшая после смерти Автора, принесла ему посмертную славу, и слава эта не меркнет с годами. Ибо в ней Ковригин рассказывает об Андрее Светочеве, а каждое слово об этом величайшем Учёном дорого Человечеству.
        Ещё раз напоминаем: «Записки Ковригина» - повествование узконаправленное. Автора очень мало занимает бытовой и научный фон. О технике своего времени он упоминает только в тех случаях, когда сталкивается с нею лично или когда от неё зависит судьба его друзей. Порой по ходу действия он довольно подробно описывает некоторые агрегаты, существовавшие в его время, но в этих описаниях чувствуется не только глубокое равнодушие к технике, но и непонимание, граничащее порой с обывательщиной и технической малограмотностью. О Космосе, о полётах Человека в пространство он даже и не упоминает, словно живёт в эпоху геоцентризма. И даже великий научный смысл открытия своего друга Андрея Светочева он понял только к концу своей жизни, да и то чисто утилитарно.
        Узкая направленность автора сказывается и в том, что Андрея Светочева он изображает вне его творческого окружения, только со своих узко личных позиций. Нигде почти не упоминает он ни о Сотрудниках Светочева, ни о его Учителях и предшественниках. По Ковригину получается, что Светочев всё делал один, а ведь на самом-то деле он был окружён талантливыми единомышленниками, многие из которых (Иванников, Лемер, Караджаран, Келау) были крупнейшими Учёными своего века. Сам Андрей Светочев никогда не ощущал себя одиночкой в науке и отлично понимал, что век Учёных-одиночек давно канул в прошлое. Не только в XXII веке, когда жил и творил Светочев, но уже задолго до этого, в XX веке, наука стала столь сложной и многогранной, что все крупные и великие научные открытия могли возникать и осуществляться только в результате напряжённого коллективного труда Учёных. Быть гениальным в науке - не значит быть одиноким в науке. Это было ясно и для Светочева, и для его современников. И только Ковригин, придерживаясь некоторых литературных штампов XX века, пытается сделать из Светочева некоего алхимика-одиночку.
        Стиль книги архаичен, несовременен. Будучи специалистом по литературе XX века, автор, не найдя своей творческой манеры, подражает писателям XX века, причём писателям отнюдь не перворазрядным. К этому недостатку надо добавить и ещё один. Даже повествуя о своих юных годах, Ковригин говорит о себе, как о пожившем, солидном, многоопытном Человеке. Но не надо забывать, что книгу свою Ковригин создал на закате жизни.
        К автору «Девушки у обрыва» Матвею Ковригину разные Исследователи относятся по-разному. Ковригин - фигура противоречивая. Наряду с искренностью, добротой, безусловной личной смелостью и готовностью всегда прийти на помощь, в нём уживаются мелкий педантизм, брюзжание, отсутствие самокритики, граничащее с самовлюблённостью. Но не будем забывать, что именно Ковригину мы обязаны наиболее полным описанием жизни Андрея Светочева.
        Так как многие понятия, наименования, агрегаты, приборы и механизмы, о которых упоминает автор, давно устарели, забыты, заменены другими и молодое поколение уже не знает о них, мы взяли на себя смелость снабдить текст сносками, поясняющими историческое значение этих понятий и предметов.
        С искренним уважением - издательство «Земля».
        Русская редакция, 2306 год

        Вступление

        «…Девушка стояла у обрыва на берегу реки. Это было осенью, когда идут затяжные дожди, когда размокает береговая глина и на ней так чётко отпечатываются следы. Девушка стояла у обрыва и задумчиво смотрела на осеннюю реку, по которой плыли жёлтые листья.
        Мимо проходил юноша, и увидел он девушку, стоящую у обрыва, и полюбил её с первого взгляда. И она тоже полюбила его с первого взгляда - так полагается в сказках.
        Этот юноша жил у реки, и когда девушка вызвала аэролет и улетела в большой город, пообещав вернуться весной, юноша остался один в избушке на берегу реки и стал ждать её возвращения. Зачем он жил один на берегу реки и кто он был - не спрашивайте, ибо это сказка.
        Каждый день приходил юноша на обрыв, где когда-то стояла девушка. Он протоптал в глине узкую тропинку рядом с её следами. Он не наступал на её следы, и каждый раз ему казалось, что девушка невидимо идёт рядом с ним к обрыву и рядом с ним смотрит на осеннюю реку, по которой плывут жёлтые листья.
        Потом пошли большие дожди, и следы от туфелек девушки наполнились водой, и в них отражалось небо поздней осени. Потом ударил мороз, и следы стали льдом.
        И однажды юноша вынул один след и принёс его в свою избушку. Он положил его на стол, а когда проснулся утром, то увидел, что след растаял. И юноша очень удивился и огорчился. Не удивляйтесь - в сказках люди дивятся самым обычным вещам.
        Огорчился юноша и подумал: „Следы моей возлюбленной достойны вечности. Но лёд не вечен. Не вечен и металл, ибо он ржавеет; не вечно и стекло, ибо оно бьётся; не вечен и камень, ибо он выветривается и трескается от жары и холода. Я должен создать такой материал, который отливался бы в любую форму и не боялся бы ни огня, ни холода, ни времени“.
        И пришёл день, когда он создал вещество, которое заменило нам камень и металл, стекло и пластмассу, дерево и бетон, бумагу и лён. Он создал Единый Материал, который называется аквалидом. Из этого материала люди стали строить города на земле и под водой, делать все машины и все вещи. И это уже не сказка, ибо мы живём в этом мире.
        Вот куда привели следы девушки, которая однажды стояла у обрыва в осенний день, когда по реке плыли жёлтые листья.
        Но однажды девушка, которую ждал юноша…» И т. д., и т. д.
        Вы и сами, дорогой мой Читатель, с детских лет знаете эту сентиментальную историю - ведь её даже в школе проходят. Сочинённая досужим Поэтом и посвящённая Андрею Светочеву и Нине Астаховой, эта полулегенда-полусказка почему-то считается весьма поэтичной и трогательной, и, быть может, некоторые не в меру наивные Люди склонны думать, что именно таким путём и пришли мы к современной аквалидной цивилизации.
        Действительно: девушка на берегу стояла. А всё остальное было не так, не так. Всё придумал от себя досужий сочинитель.
        - А как же всё было?  - спросите вы, почтённый мой Читатель.
        Сейчас я начну своё повествование, и вы узнаете, с чего всё началось, что привело Андрея Светочева к его открытию, где и как он встретил Нину Астахову. И ещё вы узнаете многое другое.
        Я прожил свой МИДЖ[1 - Минимум Индивидуальной Длительности Жизни - норма долголетия, гарантированная каждому жителю планеты медициной и Обществом; в описываемую Автором эпоху МИДЖ равнялся ста десяти годам, но фактически средняя продолжительность жизни уже и тогда была значительно выше.] с избытком, жизнь моя клонится к закату, и недалёк тот день, когда мой пепел лёгким облаком упадёт с Белой Башни на цветы, растущие у её подножия. Но я ещё успею поведать вам правдивую историю о Нине Астаховой, об Андрее Светочеве, другом которого я был, и о себе, ибо когда-то моя жизнь была тесно связана с жизнью этих двух Людей.

        Случай на ленинградском почтамте

        Я начну с давних-давних времён. Рассказ мой начинается в тот день, когда отменили деньги. В книгах вы все читали об этом дне, а я помню его сам и знаю, что в книгах он сильно приукрашен. В сущности, ничего особенного в тот день не произошло. Дело в том, что процесс отмирания денег шёл уже давно. Деньги не погибли внезапно - они тихо скончались, как Человек, проживший свой МИДЖ с избытком. Последнее время они имели скорее значение статистическое, нежели ценностное. Если вам не хватало денежных знаков на покупку какой-либо нужной вам вещи, вы просто вырывали из своей записной книжки листок и писали на нём «15 копеек», или «3 рубля», или «20 рублей» и платили им Продавщице или ПАВЛИНу[2 - ПАВЛИН (Продавец-Автомат, Вежливый, Легкоподвижный, Интеллектуальный, Надёжный)  - старинный агрегат, давно снят с производства.]. Или вы могли попросить деньги у любого прохожего, и он давал вам требуемую сумму и, не спрашивая вашего имени, шёл своей дорогой.
        В день отмены денег у нас в Университете состоялось небольшое собрание в актовом зале, а затем все разошлись по своим делам. Помню, я шёл с Ниной Астаховой к зданию филологического факультета, и разговор у нас был вовсе не об отменённых деньгах, а об «Антологии Забытых Поэтов XX века», над которой я тогда работал. Нина (она училась на втором курсе) была прикреплена ко мне, Аспиранту, в качестве Технического Помощника и помогала мне в составлении этой «Антологии». Она была добросовестна, много времени проводила в библиотеках и архивах, выискивая стихи и данные о забытых ныне Поэтах XX века, но мне не слишком нравилась в ней некоторая строптивость и чрезмерная самостоятельность. Так, например, Нина настаивала, чтобы в «Антологию» я обязательно включил стихи некоего Вадима Шефнера (1915 -1984?), я же противился этому. Мне не нравились нотки грусти и меланхолические размышления в его стихах. Я предпочитал Поэтов с бодрыми, звонкими стихами, где всё было просто и ясно. Я считал, что именно такие Поэты должны войти в мою «Антологию», чтобы Читатель имел верное представление о поэзии XX века. Нина же
продолжала упорствовать, желая включить этого Шефнера - дался он ей! При этом она горячилась, даже сердилась. Она никак не могла понять, что я составляю научный труд, а наука требует бесстрастия.
        Вообще же Нина мне нравилась. Часто мы вместе ходили с ней под парусами на яхте - она очень любила море.
        А иногда мы брали такси-легколет и летели куда-нибудь за город. Там мы гуляли по аллеям. Мне нравилось быть с ней вместе, но меня несколько отпугивал её странный характер. Иногда она была смешлива и даже насмешлива, а то вдруг становилась молчаливой и задумчивой. Подчас её лицо принимало такое выражение, будто она ждёт, что вот-вот произойдёт что-то необыкновенное, какое-то чудо.
        - Нина, о чём ты думаешь сейчас?  - спросил я её однажды в такую минуту, когда мы шли по загородной аллее.
        - Так… Сама не знаю о чём… Знаешь, мне иногда кажется, что в моей жизни случится что-то очень-очень хорошее. Будет какая-то радость.
        - Ты, очевидно, имеешь в виду тот факт, что скоро я закончу «Антологию», и, когда она выйдет из печати, твоё имя будет упомянуто в предисловии как имя моей Помощницы?  - сказал я.  - Это действительно большая радость. И заслуженная.
        - Ах, ты совсем не о том говоришь,  - досадливо возразила она.  - Я и сама-то не знаю, какого счастья я жду.
        Меня несколько удивили эти её слова, и даже огорчили.
        Как можно ждать счастья, не зная, какого именно счастья ждёшь? Где тут логика?
        - Тебе нужно развивать в себе научное мышление,  - посоветовал я ей.  - Ты не прожила ещё и четверти МИДЖа, впереди тебя ждёт большая жизнь - научная и личная. Когда-нибудь ты выйдешь замуж, муж твой, может быть, будет Учёным, и твой уровень мышления должен быть не ниже его уровня. Ты об этом думала?
        Но Нина сделала вид, будто не поняла моих слов. Ничего она мне не ответила, а подпрыгнула и сорвала со свешивающейся ветки листок и стала сквозь него смотреть на солнце.
        - Сегодня зелёное солнце!  - объявила она мне.  - Вот забавно!
        Я не стал убеждать её, что солнце сегодня, как и всегда, самое обыкновенное, а вовсе не зелёное. Я просто терялся, когда она говорила такие странные вещи.
        Тем не менее Нина мне нравилась. Но только не думайте, что она была такой красавицей, какой её изображают теперь Художники и Скульпторы. Нет, красавицей я бы её не назвал. Это была стройная, подвижная девушка, с очень лёгкой походкой, с лицом выразительным и даже привлекательным, но вовсе не было в ней той красоты, которую приписывают ей сейчас.
        Но вернусь ко дню отмены денег.
        Как я уже говорил, после собрания в актовом зале мы с Ниной отправились на филфак. Нина пошла на лекцию, я же засел в библиотеке и долго работал над своей «Антологией», а затем направился в университетскую столовую. Когда ко мне подошёл САТИР[3 - Столовый Автомат, Терпеливо Исполняющий Работу - примитивный агрегат начала XXII века; нечто вроде древнего Официанта.], я, как обычно, заказал себе щи, синтет-печёнку и компот. Отобедав, я по привычке подозвал САТИРа, чтобы расплатиться, и хотел было уже сунуть монеты в отверстие на его пластмассовой груди, но вдруг увидел, что это отверстие заклеено бумажкой.
        - Обед бесплатен. Обед бесплатен,  - равнодушно сказал САТИР.
        - Не «обед бесплатен» надо говорить, а «обед отпускается бесплатно»,  - поправил я САТИРа.  - Идите и вызовите ко мне САВАОФа[4 - САВАОФ (Столовый Агрегат, Выполняющий Арбитражные Организационные Функции)  - агрегат XXII века; выполнял ту же работу, что в старину - завстоловой.].
        Вскоре к моему столику подошёл громоздкий САВАОФ. Я сказал ему, чтобы он исправил фонозапись в подчинённых ему САТИРах - они выражаются не вполне грамотно. Стыдно, ведь здесь Университет, центр культуры.
        - Встревожен. Взволнован. Приму меры,  - ответил САВАОФ.  - Есть ещё замечания?
        - К сожалению, есть. Мне подали пережаренную синтет-печёнку. Неужели вы предполагаете, что если всё теперь бесплатно, то можно кормить людей пережаренной печёнкой?
        - Встревожен. Взволнован. Приму меры,  - ответил САВАОФ.  - Есть ещё замечания?
        - Нет. Можете идти.
        Пообедав, я вышел на набережную и пошёл к Первой линии. На набережной всё было почти так, как в обычные дни, только на судах виднелись флаги расцвечивания да у гранитного спуска толпилось множество мальчишек и девчонок. Они останавливали всех прохожих и просили у них денег. Получив просимое, дети бежали по ступенькам к воде и бросали монетки в воду. А из бумажных купюр они делали маленькие лодочки и пускали их по волнам. В школах по случаю отмены денег занятий в этот день не было, что, на мой взгляд, едва ли способствовало укреплению дисциплины.
        Когда я свернул на Первую линию, то увидел Чепьювина[5 - Человек, пьющий вино - медицинский и отчасти бытовой термин XXI -XXII веков; в прямом смысле - пьяница, алкоголик; под Чепьювинами не подразумевались Люди, умеренно пьющие виноградные вина; как известно, такие вина пьют и поныне.]. Приплясывая и что-то невнятно напевая, он шёл по пластмассовым плиткам мостовой, мешая движению элмобилей, которые почтительно его объезжали. Люди с интересом и удивлением, а некоторые и с явным испугом глядели на него. Я и сам остановился поглядеть на редчайшее зрелище,  - в последний раз я видел одного Чепьювина в детстве, когда мне было лет девять.
        Я постоял немного, надеясь, что Чепьювин выругается и мне удастся записать какое-либо новое для меня бранное выражение. Но Чепьювин только напевал - и всё. Я пошёл дальше, несколько огорчённый тем, что мне не удалось пополнить составляемый мной СОСУД. Дело в том, что я с двенадцати лет начал составлять словарь, который назвал СОСУДом (Словарь Отмерших Слов, Употреблявшихся Древними). Мой СОСУД состоял из четырёх разделов: 1) Ругательства, 2) Воровские термины, 3) Охотничьи термины, 4) Военные термины. Если второй, третий и четвёртый разделы СОСУДа я мог пополнять за счёт старинных книг и архивов, то первый раздел пополнялся очень скудно, так как ругань на Земле давно вышла из обихода, а письменных источников не было. Приходилось собирать этот раздел по крупицам, и составление его подвигалось весьма медленно.
        На Большом проспекте было людно. Здесь чувствовался праздник. Из открытых окон и с балконов летели бумажные деньги и, планируя, падали под ноги прохожим. Проходя мимо сберкассы, я заглянул туда. Там толпились дети. Они смеялись, прыгали и бросали друг в друга распакованными пачками денег. Весь пол покрыт бумажками. Время от времени ребята подбегали к столу, и сидящая за столом ФЭМИДА[6 - Финансовый Электронный Многооперационный Идеально Действующий Агрегат - агрегат, упразднённый после отмены денег; ныне имеется в музеях.] выдавала им новые пачки.
        На углу Большого проспекта и Шестой линии я встретил своего друга Андрея Светочева. Да-да, того самого Светочева, имя которого ныне известно каждому Человеку на Земле. Но тогда он был ещё ничем не знаменит. Впрочем, среди Учёных он и тогда уже был известен.
        Андрея я знал с детских лет - мы жили с ним в одном доме и учились в одной школе. Потом учебные пути наши разошлись - Андрей всегда интересовался техникой и после школы был принят в Академию Высших Научных Знаний, я же поступил на филологический факультет Университета. И хоть мы могли жить дома, потому что родители наши находились в Ленинграде, но мы разъехались по общежитиям - так удобнее было учиться. Однако мы остались друзьями и часто встречались. Со школьных лет в нас сохранилась страсть к коллекционированию марок, и это тоже сближало нас. Встречаясь, мы хвастались своими коллекциями и толковали о жизни вообще, о своих планах и надеждах. А планы и надежды были у нас очень разные.
        Последние месяцы Андрей был мрачен, молчалив. Однажды, когда я заглянул к нему в общежитие, он признался мне, что задумал одно очень важное открытие, но дело не клеится. Он мечется от одного опыта к другому - и всё без толку.
        Я тогда посочувствовал ему и дружески посоветовал взять какую-нибудь менее сложную работу и не стремиться к недостижимым целям. Ведь недостижимое - недостижимо и невозможное - невозможно. Надо намечать ближние цели и шагать от вехи к вехе.
        Но Андрей остался недоволен моим дружеским советом и указал на картину, которая висела над его рабочим столом. Там был изображён Геракл, догоняющий Кирнейскую лань. Геракл бежал за ланью по снежным горным вершинам.
        - Видишь, как он бежит?  - сказал Андрей.  - Он бежит по самым высоким вершинам, а тех вершин и скал, что пониже, он не касается ногой, он перепрыгивает через них. Поэтому он и догнал лань.
        - Он мог и не нагнать её,  - резонно возразил я.  - Он мог упасть и разбиться. И потом Геракл - это Геракл, а ты - простой смертный.
        - Ну, это уж другое дело,  - сухо ответил Андрей и перевёл разговор на марки.
        В тот день я ушёл от него с ощущением, что он избрал какой-то ложный путь в науке и не хочет сойти с него из упрямства. Мне даже жалко его стало. Мне давно казалось, что он топчется на месте, в то время как я шаг за шагом неуклонно иду вперёд. Моя «Антология» и комментарии к ней были не так далеки от завершения, и я уже подумывал о следующей работе: «Писатели-фантасты XX века в свете современных этических воззрений». Кроме того, я неустанно работал над своим СОСУДом. Как я уже упоминал, это был весьма кропотливый труд. За каждым бранным словом для первого раздела СОСУДа мне приходилось буквально гоняться с пеной у рта, как говорилось в старину. Дело осложнялось и тем, что свою Помощницу, Нину Астахову, щадя её девическую стыдливость, к этой работе привлечь я не мог.
        В целом же я медленно и верно продвигался вперёд, в то время как Андрей топтался на месте, поставив перед собой невыполнимую, как мне тогда казалось, задачу.
        Но вернусь к описываемому мною дню. Итак, я встретил Андрея на углу Большого проспекта и Шестой линии. Андрей опять был мрачен.
        - Куда ты спешишь, Андрей?  - спросил я его.
        - На Почтамт,  - хмуро ответил он.  - Ты ведь знаешь, что марки отменены. Прежде мне хоть в марках везло, а теперь и марки отменили.
        - Отменили?  - удивился я.  - Как же так? А наши коллекции?
        - Ты плохо слушал сообщение об отмене денег. Там сказано: отменяются деньги, а также всякие знаки оплаты. А марки - это и есть знаки оплаты.
        - Действительно,  - догадался я.  - Раз нет денег, то и марки отпадают… А как же быть филателистам?
        - Никак!  - буркнул Андрей.  - Едем к Почтамту.
        Движением руки он подозвал проходящий мимо такси-элмобиль, и мы сели в него.
        - Везите нас скорее к Почтамту,  - сказал я АВТОРу[7 - АВТОР (Автоматический Водитель Транспорта, Обладающий Речью)  - старинный агрегат конца XXI - начала XXII века; давно заменён более совершёнными устройствами.].
        - Понял. Везу к Почтамту. Оплата отменена,  - произнёс АВТОР, склонив над приборами металлическую голову с тремя глазами. Четвёртый глаз - большая затылочная линза - смотрел на нас.
        - Поедем с перепрыгом,  - сказал Андрей.  - Мы спешим.
        - Предупреждаю об опасности,  - сказал АВТОР.  - К Почтамту сегодня большое движение. Перепрыгивание опасно. Вести с разговором? За разговор надбавка отменена.
        - Везите с разговором,  - сказал я.
        - До вас вёз к Почтамту седого старика, возраст приблизительно МИДЖ и сорок лет. Старик имел огорчённый вид. На куртке у него Гуманитарный знак. Старик был очень сердит.
        - Он не ругался?  - с надеждой спросил я.
        - Нет, он не делал того, о чём вы упомянули. Но у него был огорчённый вид.
        - И не надоела вам эта болтовня!  - сердито сказал Андрей.  - Не пойму, что за удовольствие разговаривать с механизмами.
        Мы замолчали.
        До Почтамта было довольно далеко, он находился в новом центре города, который сместился по направлению к Пушкину. Элмобилей было в этот час много. Когда впереди, за несколькими машинами, намечался просвет, наш элмобиль выпускал подкрылки и перелетал через идущие впереди машины, занимая свободное место. Наконец мы подъехали к Почтамту - небольшому двадцатиэтажному зданию, стоящему среди площади.
        На площади толпилось довольно много народу. Здесь были и школьники, и люди среднего возраста, и совсем пожилые люди. Некоторые пришли с альбомами для марок и «Справочником филателиста». У всех был очень недовольный вид. Все смотрели на гигантский телеэкран, который был вделан в стену Почтамта.
        Мы с Андреем тоже стали смотреть на экран и вскоре увидели Москву. Площадь перед Московским Почтамтом тоже была полна филателистов. Потом на экране появился Почтамт в Буэнос-Айресе. Там была уже ночь, и толпа филателистов стояла с факелами. Некоторые держали в руках какие-то дудки и дудели в них. Потом возник Почтамт в Риме. Здесь тысячи филателистов сидели на пластмассовой мостовой, не давая двигаться транспорту. Затем Рим померк, и на экран наплыл небольшой городок - где-то в Чернозёмной полосе. Здесь перед зданием Почты стояли школьники и взрослые, держа в руках плакаты с надписью: «Почтовики! Людям нужны марки!».
        Затем экран погас, и Диктор сказал:
        - В Женеве непрерывно заседает Всемирный Почтовый Совет. Вопрос о марках будет решён в ближайший час. Включаем Женеву.
        - Идём в зал,  - сказал мне Андрей и стал пробираться к подъезду Почтамта.
        Я пошёл за ним, вслушиваясь в разговоры Людей и надеясь услышать какое-нибудь ругательство, дабы пополнить свой СОСУД. Но, к сожалению, никто не ругался, хоть все и были возбуждены.
        В зале Почтамта народу было много, однако меньше, чем я ожидал. Мы подошли к окнам, где ещё вчера продавались марки. Теперь здесь висел аншлаг: «В связи с отменой денег марки отменены. Письма пересылаются бесплатно».
        Девушка-почтовичка терпеливо объясняла какому-то старичку, МИДЖей двух, что раз деньги отменены, то и марки не нужны и его письмо дойдёт по адресу безо всякой марки. В ушах девушки покачивались серьги. Они были очень простые - два металлических шарика на тонких цепочках, но всё-таки сразу бросались в глаза: в наше время эти ушные украшения давно вышли из моды. Впрочем, девушка была хороша собой, и серьги ей шли.
        - Собирание марок - это историческая традиция,  - сказал Андрей, подойдя к окошечку.  - И не вам, Почтовикам, её отменять.
        - Марки отменены не Почтовиками, а временем,  - скромно возразила девушка с серьгами.  - Собирание марок - ненужный, отживший предрассудок.
        - Раз есть люди, интересующиеся марками, значит, марки должны существовать,  - громко и сердито сказал Андрей.
        - Как вы смешны со своими марками!  - вспыхнув, ответила девушка.
        - А вы глупы со своими рассуждениями о марках и со своими допотопными серьгами!  - воскликнул Андрей.  - Вы просто сущая кикимора!
        Девушка с испугом и обидой посмотрела на Андрея.
        - Андрей! До чего ты дошёл!  - сказал я.  - Ты произнёс ругательство! Мне стыдно за тебя!
        - Простите меня,  - обратился Андрей к девушке с серьгами.  - Никогда ещё со мной не бывало такого. Простите, что я вас обидел.
        - Я прощаю вам,  - сказала девушка.  - Вы просто очень чем-то взволнованы… А что это такое - кикимора?
        - Не знаю,  - ответил Андрей.  - Так говорил мой прадедушка моей прабабушке, когда был сердит.
        - Под «кикиморами» в глубокой древности подразумевались некие лесные мифические существа,  - сказал я.  - В дальнейшем же слово «кикимора», утеряв своё первоначальное значение, стало употребляться в фольклоре как бранное слово, применяемое по отношению к сварливым и не обладающим внешней привлекательностью женщинам. Могу вас заверить, что на кикимору вы не похожи, и с этой точки зрения мой друг ошибся.
        - Очень интересно!  - сказала девушка.  - И откуда вы всё это знаете?
        - Я знаю не только это, но и много больше этого,  - скромно ответил я. И далее я пояснил, что Словарь Отмерших Слов, Употреблявшихся Древними, сокращённо именуемый СОСУДОМ, вмещает в себя очень много слов, понятий и идиоматических выражений. Далее я сказал, как меня зовут и кто я такой. Девушка слушала меня с интересом, а затем сказала несколько слов о себе. Её звали Надей. Впоследствии Надя стала моей женой, но сейчас речь не о том.
        Когда мы с Андреем вышли из зала Почтамта, то на гигантском телеэкране увидели Диктора, который сообщил следующее:

        1. Всемирный Почтовый Совет считает коллекционирование марок пережитком, не приносящим Человечеству никакой пользы.
        2. Всемирный Почтовый Совет считает коллекционирование марок пережитком, не приносящим Человечеству никакого вреда.
        3. Поскольку коллекционеры хотят, чтобы марки существовали, пусть они существуют, но не как знаки оплаты.
        4. Впредь каждый Человек получает право выпускать свои марки, для чего выделяются типографии и прочая техника.
        5. Каждый Человек за свою жизнь имеет право выпустить три марки общим тиражом не более 1. 000. 000 экземпляров.

        - Вот видишь,  - сказал я Андрею,  - всё кончилось очень хорошо. И не следовало тебе обижать девушку и присваивать совсем не идущее к ней определение «сущая кикимора». Ты оскорбил Человека. Тебе придётся искупить свою вину.
        - Я и сам это знаю,  - ответил Андрей.  - Я вёл себя недостойно. И дело тут не в марках, а в том, что мне очень не везёт. Одно время мне казалось, что я близок к великому открытию, а теперь начинаю думать, что шёл по ложному пути…
        - В наш век не может быть великих открытий,  - возразил я.  - В наш век возможны только усовершенствования.
        Андрей промолчал в ответ, и мне показалось тогда, что внутренне он со мной согласен, но из ложной гордости не высказывает этого.
        Но я ошибался. В Андрее было много непонятного для меня. А ведь я его знал с детства.

        Детство

        В самом раннем детстве я жил с родителями в доме на Одиннадцатой линии Васильевского острова. Отец преподавал литературу в школе, мать же работала Модельером на фабрике женских украшений. Там отливали кольца и всевозможные украшения из химически чистого железа (золото давно вышло из моды). Там же изготовлялись перстни и диадемы с марсианскими камешками. На этой фабрике мать моя подружилась с Анной Светочевой, матерью Андрея. Потом подружились и наши отцы, и мы съехались в одну квартиру в Гавани, в дом на самом взморье. В то время начался процесс так называемой вторичной коммунализации жилья. Дело в том, что когда-то многие Люди вынуждены были жить в больших коммунальных квартирах. Так как в этих больших квартирах жили Люди разных характеров, профессий и привычек, то между ними порой возникали ссоры, недовольство друг другом. Тем временем темпы жилищного строительства всё нарастали, и вот все, кто хотел жить в отдельных квартирах, стали жить в них. Но прошло ещё некоторое время - и отдельные Люди и семьи, дружившие меж собой, начали съезжаться в общие квартиры уже на новой основе - на основе дружбы
и расположения друг к другу. Это было учтено, и снова часть новых зданий стали строить с большими квартирами. Люди в таких квартирах жили как бы одной семьёй, внося деньги в общий котёл, независимо от величины заработка. Сейчас этот естественный процесс продолжается, всё ускоряясь,  - тем более что деньги отменены и всё стало гораздо проще.
        Дом, куда мы въехали со Светочевыми, обменявшись с какой-то большой семьёй, был старый, кирпичный. По сравнению с новыми домами из цельнобетона, которые стояли рядом с ним, он казался старинным. В нашем доме, в дверях, выходивших из квартир на лестницу, были даже замки, и мне очень нравилась эта старина. Двери закрывались, конечно, просто так - ключи давно были потеряны или сданы в утиль,  - но само наличие этих странных приспособлений придавало квартире какую-то таинственность.
        Жили наши семьи очень дружно. Отец Андрея, Сергей Екатеринович Светочев, был добродушный, весёлый Человек. Он работал на бумажной фабрике и очень гордился своей профессией. «Всё течёт, всё меняется, а бумажное производство остаётся,  - говаривал он.  - Без нас Людям не прожить». Мог ли он предполагать, что сын его сделает такое великое открытие, что даже и бумага будет не нужна!
        Нас с Андреем поместили в одну большую комнату - детскую, и наши кровати стояли рядом. Квартира была невелика, но уютна,  - да кто из вас, уважаемые Читатели, не побывал в ней! Ведь дом сохранён в неприкосновенности в память об Андрее Светочеве, и всё в квартире такое, как в старину. Только настил пола там меняют теперь дважды в год - его протирают ноги бесчисленных экскурсантов со всех материков нашей Земли. Посетителям дома-музея квартира эта кажется скромной, но мне в детстве она казалась очень большой. В ту пору ещё не было такого изобилия жилой площади, как сейчас, и норма - комната на человека - ещё была в силе. Это теперь, когда за одни сутки воздвигаются гигантские дома из аквалида, вы можете, если вам в голову придёт такая нелепая идея, заказать для себя личный дворец. В Жилстрое удивятся вашей причуде, но заявку удовлетворят - и через день вы въедете в свой дворец, а ещё через неделю сбежите из него от скуки.
        Но возвращаюсь к Андрею. Итак, мы с ним жили в одном доме и ходили в один детский сад, а затем вместе поступили в школу. Жили мы с ним дружно и всегда поверяли друг другу свои тайны и планы на будущее. В учёбе мы помогали друг другу: я неплохо шёл по родному языку, Андрей же был силён в математике. Однако никаких признаков гениальности у него в ту пору не было. Это был мальчишка как мальчишка. В начальных классах он учился, в общем-то, средне, а тетради вёл хуже, чем я, и меня нередко ставили ему в пример. Должен заметить, что хоть мы и очень дружили, но были в характере Андрея черты, которые мне не очень нравились. Мне казалось, что как мы ни дружны, но Андрей всегда чего-то не договаривает до конца, точно боясь, что я не смогу его понять. Обижало меня и его стремление к уединению и молчанию, овладевавшее им порой. Он мог просидеть час-другой не шевелясь, уставясь в одну точку и о чём-то думая. На мои вопросы он отвечал в таких случаях невпопад, и это, естественно, сердило меня. Ещё любил он бродить один по берегу залива, там, где пляж. Осенью пляж был безлюден, и, когда мы возвращались из школы,
я прямиком шагал домой, а Андрей иногда зачем-то сворачивал на этот пустынный пляж, где нет ничего интересного.
        Однажды я, как часто бывало, вернулся домой без Андрея, а тут его мать послала меня за ним. «Ведь сегодня день рождения Андрюши,  - сказала она,  - неужели он забыл об этом?» Я пришёл на берег. Было в тот день пасмурно, сыро. Шёл мелкий дождик. Вода была неподвижна, только иголочки дождя тихо втыкались в неё и исчезали. Андрей в дождевике стоял у самой кромки залива. Смотрел он не вдаль, а прямо под ноги, на воду.
        - И охота тебе торчать на этом пляже!  - сказал я.  - Ведь сейчас не лето. Иди домой, тебя мама зовёт. Или ты забыл, что тебе сегодня исполняется десять лет? И о чём ты думаешь?
        - Я думаю о воде,  - ответил Андрей.  - Вода - очень странная, правда? Она ни на что на свете не похожа.
        - Чего странного нашёл ты в воде?  - удивился я.  - Вода - это и есть вода.
        - Нет, вода - странная и непонятная,  - упрямо повторял Андрей.  - Она жидкая, но если по ней плашмя ударить палкой, то руке больно, такая она упругая. Вот если сделать воду совсем твёрдой…
        - Настанет зима - вода превратится в лёд и станет твёрдой,  - прервал я Андрея.
        - Да я не о льде,  - с какой-то обидой сказал он.
        Мы молча пошли домой.
        Дома мать Андрея обняла его и подарила пакетик с марками, а моя мама подарила ему «Справочник филателиста».
        - Ура! Никарагуа! Никарагуа!  - закричал мой товарищ, рассмотрев марки. Он запрыгал от радости и стал бегать по всем комнатам, выкрикивая: «Никарагуа! Никарагуа!»
        Когда он пробежал мимо дивана, я сделал ему подножку, и он упал на диван. Я тоже плюхнулся на диван, и мы стали бороться, а потом схватили по диванному валику и начали бить друг друга. Конечно, всё это делалось в шутку.
        - Бей зверинщиков!  - кричал я, замахиваясь нитролонным валиком на Андрея.
        - Бей портретников!  - кричал он, опуская мне на голову валик.
        «Портретниками» в нашем школьном филателистическом кружке называли тех, кто собирал марки с портретами. Я, например, подбирал марки с изображением знаменитых Людей. Андрей же принадлежал к «зверинщикам» - он собирал так называемые красивые марки; особенно он любил изображения разных экзотических зверей. Вкус у него был странный: ему нравились самые яркие, аляповатые марки, нравились пёстрые птицы и звери, изображённые на них. Коллекцией своей он очень дорожил, но если кто-нибудь из ребят просил у него даже самую яркую марку, он отдавал её. Сам же он редко обращался к кому-нибудь с просьбами, и из-за этого некоторые считали его гордецом. Но гордецом он не был, просто он был сдержанным, и с годами эта сдержанность росла.
        С годами росла в нём и некоторая тяга к отвлечённым рассуждениям. Рассуждения эти, признаться, нагоняли на меня скуку.
        Так однажды, когда мы учились в четвёртом классе, у нас состоялась экскурсия в старинный Исаакиевский собор - вернее, на его колоннаду. В тот день на плоскую крышу нашей школы сел средний аэролет, мы быстро прошли в его салон и вскоре подлетели к Исаакию. Остановившись в воздухе у верхней колоннады собора, аэролет выдвинул наклонный трап, и весь наш класс во главе с Учителем сошёл под колонны. С вершины собора нам виден был весь город и Нева с её четырнадцатью мостами, и «Аврора», стоящая на вечном причале, и залив, и корабли на нём.
        - Как красиво!  - сказал я Андрею.  - Правда?
        - Очень красиво,  - согласился он.  - Только всё кругом из разного сделано. Из камня, из железа, из кирпича, из бетона, из пластмассы, из стекла… Всё из разного.
        - Чего же ты хочешь?  - удивился я.  - Так и должно быть. Одно делают из одного, другое - из другого. Так всегда было, так всегда и будет.
        - Надо делать всё не из разного, а всё из одного,  - задумчиво сказал Андрей.  - И дома, и корабли, и машины, и ракеты, и ботинки, и мебель, и всё-всё.
        - Ну, это ты ерунду говоришь,  - возразил я.  - И потом вот из пластмасс очень многое делают.
        - Но не всё,  - сказал Андрей.  - А нужно такую пластмассу, что ли, изобрести, чтобы из неё всё делать.
        - Не строй из себя умника!  - рассердился я.  - Мы с тобой в школе учимся, и незачем нам думать о том, чего не может быть.
        После этой моей отповеди Андрей обиделся и долго не разговаривал со мной на отвлечённые темы. Зато он начал таскать домой всевозможные научные книги, в которых речь шла главным образом о воде. Когда мы перешли в следующий класс, Андрей стал почти все вечера проводить в Вольной лаборатории - такие лаборатории и сейчас имеются при каждой школе. Там было много всяких машин и приборов, и он возился около них, забывая даже о еде. Как это ни странно, но ни мои, ни его родители не принимали никаких мер против этого увлечения. Когда я намекал им, что Андрею это ни к чему и только идёт во вред здоровью и общей успеваемости, они мягко отвечали мне, что я чего-то недопонимаю. Однако для своего возраста я был совсем не глуп, и успеваемость моя была совсем неплохая. Что касается Андрея, то, чем дальше, тем всё выше были его успехи в области точных наук, в то время как по остальным предметам он шёл весьма посредственно. А некоторые уроки он вообще пропускал ради своих опытов, и, как ни странно, Педагоги ему это почему-то прощали. Так, на физкультуру он ходил очень редко, а на уроки плавания в школьный бассейн -
ещё реже. Только подумать - он так и не научился плавать!
        Несмотря на некоторые странности своего характера, Андрей был хорошим товарищем. Иногда мы с ним спорили, но почти никогда не ссорились. Раз только он вспылил из-за пустяка и даже обидел меня. Когда мы в седьмом классе проходили Теорию Эйнштейна, мне не всё было в ней понятно, и дома я прибег к помощи ЭРАЗМа[8 - ЭРАЗМ - Электронный Растолковывательный Агрегат, Знающий Многое.]. Я знаю, что сейчас этот агрегат не применяется, он признан непедагогичным и давно снят с производства, но в мои юные годы некоторые ученики прибегали к его помощи. Андрей же к ЭРАЗМу относился неуважительно и даже дал ему грубую кличку «Зубрильник».
        Я вложил книгу в отверстие агрегата, включил контакт, и механические пальцы начали листать страницы. ЭРАЗМ стал читать книгу вслух, пояснять её зрительно на экране и давать свои, упрощённые и доходчивые пояснения.
        И вдруг Андрей, который до этого тихо сидел за своим столом, ничего не делая и уставясь в одну точку, сказал сердитым голосом:
        - Да выключи ты этот несчастный зубрильник! Неужели ты не понимаешь таких простых вещей!
        - Андрей, ты груб!  - сказал я.  - Этот прибор называется ЭРАЗМ, а никакой он не зубрильник.
        - И кто придумывает названия всем этим агрегатам!  - буркнул Андрей.  - Тоже мне - «ЭРАЗМ»!
        - Названия всем агрегатам придумывает Специальная Добровольная Наименовательная Комиссия, состоящая из Поэтов,  - ответил я.  - Поэтому, оскорбляя агрегат, ты тем самым оскорбляешь Поэтов, которые добровольно и безвозмездно дают названия механизмам. А поскольку я пользуюсь услугами ЭРАЗМа, то оскорбляешь и меня.
        - Прости, я вовсе не хотел обидеть тебя,  - проговорил Андрей.  - Дай мне книгу, я поясню тебе эту главу.
        Он стал втолковывать мне смысл Теории, но пояснения его были какие-то странные, парадоксальные и совсем непонятные мне. Я сказал об этом Андрею, и он искренне удивился.
        - Но ведь всё это так просто. Эта книга случайно попалась мне, когда мы учились ещё во втором классе, и я ничего непонятного в ней не нашёл.
        - Ты не нашёл, а я вот нахожу!  - ответил я и вновь включил ЭРАЗМ.
        Но эта размолвка не нарушила нашей дружбы. И когда нам исполнилось по шестнадцати лет и мы получили право пользоваться Усилительной Станцией Мыслепередач, мы с Андреем взяли общую волну и стали «двойниками»[9 - Передача мыслей в те годы могла осуществляться только между двумя абонентами по схеме А-Б, Б-А; работа Усилительных станций требовала чрезвычайно больших затрат энергии, поэтому прибегать к мыслепередачам рекомендовалось только в случае крайней необходимости и при отсутствии других средств связи.] по мыслепередачам. Вскоре это пришлось очень кстати - моя помощь понадобилась Андрею.
        Случилось это так. Ранней весной родители наши взяли отпуск и улетели на Мадагаскар, предварительно дав нам соответствующие наставления. Андрей, пользуясь отсутствием родителей, стал до глубокой ночи пропадать в Вольной лаборатории. Он приходил туда один и проделывал опыты с водой, на которой он, как в старину говорилось, совсем помешался. Как потом выяснилось, некоторые из этих опытов были отнюдь не безопасны, и ДРАКОН[10 - Движущийся Регламентационный Агрегат, Контролирующий Опыты Неопытных - старинный агрегат, ныне заменённый более совершённым.] не раз делал Андрею замечания и даже выключал электропитание в лаборатории, дабы прервать эти опыты. За это Андрей невзлюбил ни в чём не повинного ДРАКОНа и даже дал ему нелепую кличку «Дылдон».
        Однажды Андрей задержался в лаборатории что-то очень уж надолго, но я не слишком беспокоился о нём, так как был уверен, что, поскольку он производит свои опыты в присутствии дежурного ДРАКОНа, ему ничто не угрожает. И я спокойно лёг спать.
        Я начал уже засыпать, как вдруг услышал мыслесигнал Андрея.
        - Что случилось?  - спросил я.
        - Состояние опасности,  - сообщил Андрей.  - Иди в лабораторию. Всё. Мыслепередача окончена.
        Я тотчас оделся и выбежал на улицу. У ворот меня окликнул дежурный ВАКХ[11 - Всеисполняющий Агрегат Коммунального Хозяйства - механизм XXI -XXII веков; выполнял приблизительно ту же работу, что Дворник в древности.]:
        - Вы встревожены? Поручений нет?
        - Благодарю вас, поручений нет,  - ответил я и побежал по самосветящейся пластмассовой мостовой к школе. Улица была пустынна, только на скамейках бульвара кое-где сидели парочки. Навстречу мне попался ГОНОРАРУС[12 - Громкоговорящий, Оптимистичный, Несущий Отцам Радость Агрегативный Работник Устной Связи - старинный агрегат, ныне заменён другим.]. Он нёс в своей пластмассовой руке букет розовых цветов, а во лбу его горела розовая лампочка. Розовый цвет означал, что родилась девочка,  - ГОНОРАРУС шёл извещать об этом отца. Я едва не сшиб с ног этот агрегат, так я торопился.
        Но вот и школа. На площадке перед ней днём всегда висела статуя Ники Самофракийской, причём голова её была восстановлена с помощью точнейших кибернетических расчётов. Она была отлита из нержавеющего металла и с помощью электромагнитов висела в воздухе над невысоким постаментом, как бы летя вперёд. На ночь электромагниты выключались, и статуя плавно опускалась на постамент. А утром, когда луч солнца касался включающего устройства, Ника плавно подымалась в воздух, продолжая свой полёт. В дни моей молодости было немало таких висящих в воздухе статуй. Теперь, к сожалению, от электромагнитов отказались, считая это дурным вкусом, и вновь вернулись к обычным пьедесталам. А жаль. Не слишком ли усердно нынешняя молодёжь зачёркивает творческие достижения прошлого?
        В окнах большого здания Вольной лаборатории горел свет. Я вошёл в технический зал. Здесь, среди множества приборов и машин, я увидел Андрея. Он сидел на пластмассовой табуретке, и с руки его стекала кровь. Над ним, неуклюже наклонясь, стоял ДРАКОН и давал ему какие-то медицинские советы. Андрей был очень бледен. Я кинулся к аптечному шкафу, достал необходимые медикаменты и занялся оказанием помощи. Андрей был ранен в плечо и потерял много крови. Рана была небольшая, но довольно глубокая. Я залил её Универсальным бальзамом и сделал перевязку, а затем вызвал по телефону Врача.
        - Что здесь произошло?  - спросил я Андрея.
        - Небольшой просчёт,  - ответил он.  - Я думал, что будет совсем другой эффект. Понимаешь, мне нужно было узнать поведение воды при некоторых особых условиях. Я переохладил её под давлением и вбрызнул в раскалённую золотую трубу. Я думал, что перепад температур…
        - А вы что смотрели?  - строго обратился я к ДРАКОНу.  - Ведь вы должны прерывать опасные опыты!
        - Опыт безопасен,  - бесстрастно ответил ДРАКОН.  - Опыт целесообразен, нужен, необходим, обязателен, полезен, безопасен.
        - Как же он безопасен, если человека ранило!  - рассердился я.  - И посмотрите, что здесь делается!
        Действительно, на полу лежали какие-то разбитые циферблаты, осколки плексигласа, обломки металла, лопнувшая искорёженная золотая труба с довольно толстыми стенками…
        - Дылдон не виноват,  - сказал вдруг Андрей.  - Если кто виноват - так это я. Я доказал Дылдону, что опыт безопасен.
        - Значит, ты обманул его! Пусть это не Человек, а механизм, но всё равно ты совершил обман. Обманывая механизм, ты обманываешь Общество!
        - Я не обманул его, я убедил. Я внёс поправки в его электронную схему. Он даже помогал делать опыт.
        - Опыты не напрасны, безопасны, оправданы, обоснованы, объективны, перспективны,  - глухо забормотал ДРАКОН.
        - Ну, с вами толковать - что воду в ступе толочь!  - сердито сказал я.
        - Воду в ступе? Толочь? Новый опыт?  - заинтересовался ДРАКОН.
        - Никаких опытов мы делать не будем,  - ответил я.  - Лучше наведите здесь порядок.
        ДРАКОН поспешно нагнулся над люком мусоропровода, выдвинул из своей ноги пластмассовую лопаточку и, пританцовывая, стал сбрасывать туда осколки и обломки. Столкнув остатки искалеченной золотой трубы, он захлопнул люк.
        - Всё. Могу выключаться?
        - Да,  - ответил я.  - И скажите Людям, чтобы вас заменили. Вы неисправны.
        В это время подоспел Врач.
        Рана Андрея скоро зажила, остался только шрам. Самое странное, что за свою проделку Андрей, в сущности, не понёс никакого наказания. Его только на короткий срок отстранили от опытов, а потом он опять принялся за своё. Уж чего-чего, а упрямства у него хватало.

        Из юности

        Однажды ранней осенью мы шли с Андреем по берегу залива. Поравнявшись с лодочной станцией, Андрей сказал:
        - Возьмём лодку. Давно мы с тобой не катались на лодке.
        Мы взяли шлюпку и стали выгребать в залив. Мимо нас проходили яхты, прогулочные электроходы, а мористее видны были не спеша идущие морские пассажирские корабли, грузовые суда и большие парусники. Эти парусники были очень красивы - совсем как на старинных гравюрах. Только на них не было команды: паруса поднимались и убирались специальными механизмами, которыми управлял КАПИТАН[13 - Кибернетический Антиаварийный Первоклассно Интеллектуализированный Точный Агрегат Навигации - весьма совершённый для своего времени агрегат; ныне модернизирован.]. Парусники эти перевозили несрочные грузы и вполне себя оправдывали. Правда, иногда из-за чрезвычайной сложности управляющего устройства с некоторыми из этих парусников происходили странные вещи. Они вдруг начинали блуждать по морям, не заходя ни в какие порты. Такие блуждающие корабли были опасны для мореплавания, и их старались выследить и обезвредить, что было не так-то просто. У КАПИТАНов вырабатывался эффект сопротивления, и они норовили уйти от преследования.
        Мы с Андреем гребли всё дальше в залив. Двухпалубный атомоход прошёл недалеко от нас, подняв большую волну. Андрей замешкался с вёслами - грёб он плохо, но я успел поставить шлюпку носом к волне. Нас тряхнуло, немного воды перелилось через борт, но всё обошлось благополучно.
        - Могло кончиться и хуже,  - сказал я Андрею.  - Мы могли очутиться в воде, а ты ведь до сих пор не умеешь плавать. Как это странно: изучаешь воду, делаешь с ней опыты, а плавать не умеешь. Может быть, ты хочешь усмирить бури и штормы?
        - Нет, бури и штормы останутся. Но вода, по моему убеждению, со временем станет слугой Человека. И время это, быть может, не так уж далеко.
        Я промолчал. Я давно знал, что вода - пунктик Андрея, и не хотел с ним спорить.
        - К такому выводу можно прийти не только исследовательским, научно-техническим путём, но сама логика жизни говорит об этом,  - продолжал Андрей.  - У Человека есть друзья: металл, камень, дерево, стекло, пластмассы - друзья верные и испытанные. Но Человечество растёт, ему нужен новый сильный Друг и союзник. Такого друга у него пока нет. Зато у него есть враг - вода. Вода - враждебная стихия, вода антистабильна.
        - Вода - это и есть вода, и ничего с ней не сделаешь,  - вставил я словечко.
        - Но когда Человек подчиняет себе сильного и опасного врага, то именно этот сильный и опасный враг становится самым верным и надёжным союзником. А Человеку нужен сейчас великий новый союзник. Только подчинив себе воду, Человек станет полным властелином планеты.
        - Мели, Емеля, твоя неделя,  - сказал я Андрею,  - выслушав его слова.
        - Какой Емеля?  - удивился Андрей.
        - Просто есть такая старинная поговорка. Не буду тебе её расшифровывать.
        В то время я уже серьёзно интересовался историей литературы и фольклором XX века и имел на этом пути несомненные успехи. В старинных книгах я выискивал древние поговорки, пословицы, прибаутки и выписывал их в отдельную тетрадь. Кроме того, я изучал Поэтов XX века, надеясь со временем написать о них историческое исследование. Одновременно я работал над моим любимым детищем - СОСУДом.
        Одиннадцатые и двенадцатые классы в нашей школе были специализированные, и после окончания десятого класса я пошёл на гуманитарное отделение. Андрей же - на техническое. Мы по-прежнему отправлялись в школу вместе, но, придя в неё, расставались до конца учебного дня. Мы, как и прежде, были с Андреем дружны, вместе ходили в театр и кино, а во время летних каникул вместе путешествовали то по Америке, то по Австралии, то по Швеции. Но лучше всего сохранились в моей памяти наши совместные прогулки по родному городу. Мы бродили и по старинным улицам, сохранившим свой вид в неприкосновенности с XX века, и по Новому городу, где высились новые здания, казавшиеся мне тогда очень высокими,  - ведь аквалидного строительства ещё не было.
        Раз, проходя мимо одного здания, я заметил у входа надпись:
        «ОРФЕУС (Определитель Реальных Фактических Естественных Умственных Способностей)».
        Я давненько уже хотел проверить свои умственные возможности, в широте которых я, при всей своей скромности, не сомневался. Поэтому я шутливо предложил Андрею:
        - Давай зайдём сюда, узнаем, на сколько баллов тянут наши умы.
        - Зайдём, если тебе хочется,  - согласился Андрей.  - Только я не очень верю в точность этого агрегата.
        - Может быть, ты боишься, что кто-то из нас окажется потенциальным идиотом?  - поддразнил я его.
        - Всё возможно,  - ответил Андрей.  - Иногда я чувствую себя таким глупцом…
        Мы вошли в помещение, и вскоре нас повели каждого в отдельную комнату, обставленную какими-то приборами. Ассистент подвинул мне кресло, надел мне на голову какой-то пластмассовый шлем с проводами.
        - Думайте о том, что вас больше всего интересует и о чём вы чаще всего размышляете,  - сказал Ассистент.
        Я стал думать о своём любимом детище - СОСУДе, и вскоре на приборах задвигались стрелки, вспыхнули лампочки. Затем Ассистент подошёл к какому-то экрану, поглядел на него - и выключил всю механику.
        - Готово,  - сказал он.  - У вас уклон к систематике.
        - А сколько у меня баллов?
        - Четыре балла. Совсем неплохо.
        - Как, всего четыре балла?!  - возмутился я.  - Это при десятибалльной-то системе! Это ошибка. Очевидно, ваш ОРФЕУС нуждается в ремонте.
        - Четыре балла - совсем не плохая оценка,  - возразил мне Ассистент.  - Есть много людей, которым ОРФЕУС даёт гораздо меньшую оценку, и они работают в области науки, искусства и литературы и считаются умными людьми. А Режиссёры и Сценаристы зачастую имеют по ОРФЕУСу оценку «единица», однако вы смотрите их фильмы, да ещё похваливаете.
        - Это ваше утверждение лишний раз убеждает меня в неточности вашего агрегата. Если Кинорежиссёр ставит картины, а Критик пишет о них статьи, то это одно уже доказывает, что ОРФЕУС ошибся, поставив им единицу.
        - Это ничего не доказывает,  - возразил Ассистент.  - Можно быть глупым Учёным и можно быть мудрым работником ассенизационной системы.
        - А даёт ваш ОРФЕУС кому-нибудь высокие баллы?  - поинтересовался я.  - Ставит он восьмёрки, девятки, десятки?
        - Десяти баллов со дня его изобретения ОРФЕУС никому не присуждал. Десять баллов - это состояние гениальности. Гении не так часто рождаются. Уже девять баллов - преддверие гениальности… Вы знаете историю жизни Нилса Индестрома?
        - Я знаю Теорию Недоступности. Мы её проходили в восьмом классе. Неужели вы думаете, что если ваш ОРФЕУС поставил мне четвёрку, то я настолько туп, что не знаю ТН Индестрома!
        - Никто не сомневается, что вы знаете ТН,  - успокоил меня Ассистент.  - Я просто хочу напомнить вам историю его жизни. Тридцать лет назад в маленьком шведском городке Ультафиорде на сетевязальном заводе работал наладчиком станков молодой Рабочий. У него было минимальное земное образование - двенадцатилетка с техническим уклоном. В свободное от работы время юный Ниле посещал теоретические курсы общей физики, а также читал книги по квантовой теории, космографии и сопромату. Кроме того, в уме он мог делать столь сложные и быстрые подсчёты, что обгонял кибернетическую машину среднего класса. Он готовился в вуз, но, отличаясь крайней скромностью, не спешил подавать туда заявление. Однажды товарищи, зная его чрезмерную скромность и необычайные способности, чуть ли не силком затащили Нилса к ОРФЕУСу, который присудил ему девять баллов. Вскоре Индестром был принят на второй курс Академии Высших Научных Знаний. Через два года он создал Теорию Недоступности. Памятники, воздвигнутые ему, стоят во всех крупных городах мира.
        - Я всё это знаю,  - сказал я.  - Но мне всегда казалось странным, что ставят памятники творцу негативного закона.
        - Мудрость может быть и негативной,  - возразил Ассистент.  - Тем более что ТН, при всей своей негативности, играет положительную роль. Она предостерегает Человечество от напрасных попыток прорваться к Дальним Звёздам. Индестром спас много человеческих жизней. Так что памятники свои он заслужил.
        Я вышел в приёмный зал и стал ждать Андрея. Он почему-то задержался в своей испытательной комнате. Мне пришлось ждать его чуть ли не час. Наконец он вышел в сопровождении своего Ассистента и ещё каких-то двух пожилых Людей профессорского вида.
        - Идём,  - сказал он мне.  - Кончилась эта пытка.
        Мы попрощались с работниками испытательной станции, и мне показалось, что все они прощаются с Андреем чересчур уж почтительно, не по его возрасту. Один из Профессоров даже проводил его до подъезда.
        - Что это тебя так долго испытывали?  - спросил я Андрея.
        - Давали разные дополнительные задания и анкеты. Совсем замучили. И вели зачем-то переговоры с нашей школой. И ещё звонили во Всемирную Академию Наук.
        - Видно, их ОРФЕУС очень несовершенен, вот они и берут дополнительную информацию,  - сказал я, чтобы утешить Андрея.  - Мне этот ОРФЕУС дал всего четыре балла, это явная ошибка.
        - Да, это очень несовершенный агрегат,  - согласился Андрей.  - Мне он дал десять баллов. Я этого, конечно, не заслуживаю. Иногда я чувствую себя безмозглым щенком.

        Окончив школу, я поступил в Университет на филологический факультет, Андрей же был принят в Академию Высших Знаний, сразу на третий курс. Жили мы теперь в разных общежитиях, но встречались довольно часто.

        Заслуженное наказание

        Но возвращаюсь к тому, с чего я начал своё повествование.
        Через несколько дней после «марочного бунта» Андрей пришёл ко мне в гости. Вид у него был грустный.
        - Говори, что такое случилось?  - спросил я его.  - Опять очередной неудачный опыт? Пора бы тебе привыкнуть к неудачам. Ты в них как рыба в воде.
        - Нет, неприятность другого рода,  - ответил Андрей, пропустив мою шпильку мимо ушей и не оценив скрытого в ней каламбура.  - Ты понимаешь, на общем собрании я рассказал о своём поступке, о том, что обругал девушку…
        - Ну ещё бы ты умолчал об этом! Скрывающий плохое - лжёт… Что же решило общее собрание?
        - Решили наказать меня охотой. Я должен отправиться в Лужский заповедник и убить одного зайца. Их там развелось очень много, и они портят плодовые сады в окрестностях заповедника.
        - Неприятное дело,  - поморщился я.  - Но это заслуженное наказание. Только подумать - объявить девушке, что она - кикимора!
        - Ты не полетел бы со мной туда, в заповедник?  - спросил Андрей.  - Как-то тоскливо идти на это дело одному. Задание я, разумеется, сам выполню.
        Я вспомнил, что один Студент рассказывал мне, будто Смотритель этого заповедника - глубокий старик, знает старинный фольклор, древние заклинания, прибаутки и бранные слова. «Может быть, мне удастся пополнить мой СОСУД»,  - подумал я и согласился сопровождать Андрея. Андрей ушёл обрадованный моим решением.
        В тот же час я сообщил Нине, что завтра улетаю на один - два дня, и попросил её не прерывать работы над сбором материала для «Антологии». Но, узнав, что я отправляюсь в заповедник, Нина тоже захотела лететь со мной.
        - Как, ты хочешь видеть, как убивают зверей?  - удивился я.  - Вот уж не ожидал!
        - Да нет, что ты!  - возразила Нина.  - Просто я хочу побыть среди природы. И лишний раз посмотреть на живых зверей.
        - Ну это другое дело,  - сказал я.  - Тогда завтра утром я зайду за тобой.
        В глубине души я был очень рад, что Нина решила отправиться со мной в заповедник. Я решил, что дело тут не в природе, а во мне. Быть может, она ждёт от меня объяснения… И ради этого она даже согласилась отправиться на охоту. Для Людей охота давно перестала быть удовольствием и превратилась в неприятную обязанность, которая возникала время от времени, когда зверей в заповедниках становилось слишком много. С тех пор как на Земле навсегда прекратились войны и исчезли нищета и социальное неравенство, нравы Человечества смягчились и преступность сошла на нет. Перестав быть жестокими друг к другу, Люди изменили и своё отношение к животным. Ещё задолго до моего рождения вышел всемирный закон, запрещающий производить опыты над животными,  - их теперь вполне заменяют электронно-бионические модели. Держать зверей в неволе, в так называемых зоологических садах, было признано жестоким, и зоосады были раскассированы. Это никого не огорчало, так как совершенство и быстрота путей сообщения позволяли каждому увидеть зверей в местах их естественных обиталищ - в заповедниках. Человек уже не нуждался в охоте - ни
ради мяса, ни ради шкур, ни даже ради мехов. Звериные меха давно заменила синтетика, и синтемы (синтетические меха) были теперь гораздо красивее и теплее естественного меха. Таким образом, экономическая нужда в охоте давно отпала, а морально она теперь Человеку претила, как всякое насилие и убийство. Помню, когда мы в школе проходили старинных классиков, мы всегда с удивлением читали превосходно написанные сцены охоты. Нам казалось странным это любование жестокостью.
        На следующее утро я направился к Нине. Она жила не в общежитии, а дома, вместе с матерью. Отец Нины погиб во время подводной экспедиции, и хоть произошло это давно, но у Нининой матери порой бывал такой вид, будто это произошло только вчера. Однако в доме у них было уютно, мне нравилось бывать там. В то утро и Нина и её мать встретили меня, как всегда, приветливо. Это утро запомнилось мне хорошо, потому что именно с этого дня в моей и Нининой судьбах начались большие изменения.
        - Вам надо поесть как следует перед дорогой,  - сказала мне Нинина мать.  - Там, в университетской столовой, вы едите то, что предлагает вам САВАОФ, а у него фантазия небогатая. Я же сама программирую наш ДИВЭР[14 - Домашний Индивидуальный Всевыполняющий Электронный Работник - старинный кухонный агрегат; давно заменён более совершённым.], и он накопил уже большой опыт.
        - Я с удовольствием поем домашней еды,  - согласился я.  - Закажите, пожалуйста, ДИВЭРу две синте-бараньих отбивных.
        - Заработайте своим трудом эти отбивные,  - засмеялась Нинина мать.  - Спрограммируйте агрегат сами. Идёмте, я вас научу. Ведь когда-нибудь на ком-нибудь вы женитесь, и это вам пригодится.
        Она повела меня в кухню. При нашем приближении ДИВЭР вышел из ниши и протянул нам подобие металлической ладони, на которой была видна клавиатура с изображением цифр, букв и значков.
        - Вот баранина для вас,  - сказала Нинина мать, нажимая на какие-то значки и буквы,  - а вот телячья отбивная для Нины. Всё это так просто.
        ДИВЭР опустил руку и застыл в позе готовности.
        - А это не опасно - лететь на охоту?  - спросила Нинина мать.  - Я так боюсь за Нину, она такая неосторожная, вся в отца.
        - Не беспокойтесь, я не взял бы её с собой, если бы это было опасно,  - ответил я.
        - Да-да, вы правы. Когда она с вами, я за неё спокойна. Вы Человек выдержанный и рассудительный…
        - К этому меня обязывает моя профессия,  - скромно ответил я.
        - Я хотела бы,  - призналась Нинина мать,  - чтобы у Нины был муж безопасной профессии, вроде вашей… Однако покинем кухню, а то мы не даём ДИВЭРу работать.
        Мы вышли из кухни, и ДИВЭР принялся за работу. При людях работать он не мог, ибо был снабжён эффектом стыдливости. За все минувшие века женщинам настолько надоело возиться в кухне, приготовляя обеды и моя посуду, что теперь это дело считалось неэстетичным, и при Людях ДИВЭР не действовал, дабы не портить им настроения. Если вы входили в кухню, он прерывал работу в ожидании ваших указаний. Получив же их, он почтительно ждал, когда вы уйдёте, чтобы приняться за дело.
        Мы вернулись в комнату, и Нина завела разговор об «Антологии забытых Поэтов» и о том, что надо включить стихи Вадима Шефнера.
        - А что он за Человек был?  - спросила Нинина мать.  - Он не был Чепьювином?
        - Этого я сказать точно не могу,  - ответил я.  - Вот Чекуртабом[15 - Человек, курящий табак - медицинский термин того времени.] он был определённо: у него в стихах где-то упоминаются папиросы. Но вполне возможно, что он был и Чепьювином. От этих забытых Поэтов Двадцатого века всего ожидать можно.
        - О Людях нужно судить по их достоинствам,  - а не по их недостаткам,  - заявила вдруг Нина.
        - Это ненаучный подход,  - возразил я.  - Для меня и моей науки важно не только то, что Писатель написал, но и то, как он вёл себя в быту.
        - Как вы правы!  - воскликнула Нинина мать.  - А скажите, этот Светочев, с которым вы отправляетесь на охоту,  - уравновешенный Человек? Ведь от Человека, которого так строго наказали, можно ожидать самых неожиданных поступков.
        - Андрей - хороший товарищ,  - успокоил я её.  - Он никого никогда ещё не подводил. Кроме самого себя.
        - Ты, мама, не беспокойся,  - вмешалась Нина.  - Я хоть никогда не видала этого Андрея, но вполне представляю его по рассказам Матвея. Это, по-моему, неплохой Человек, только он из породы неудачников. Всё ищет чего-то и всё ошибается. Мне его почему-то жалко.
        - Да, он хороший Человек,  - добавил я.  - Звёзд с неба он не достанет и пороху не выдумает, но это не мешает ему быть хорошим Человеком и моим другом.

        По пути в заповедник

        Вскоре мы с Ниной вышли из дому и направились к авиастоянке, расположенной на крыше высотного дома. Поднявшись лифтом на крышу, мы встретили здесь Андрея. Я познакомил его с Ниной, и мы сели в четырехместный легколет. Я занял место рядом с ЭОЛом[16 - ЭОЛ (Электронный Ответственный Лётчик)  - агрегат XXI века.], а Нина и Андрей расположились на задних сиденьях.
        - Полёты бесплатные,  - сказал ЭОЛ.  - Дайте курс и закажите нужную вам скорость: прогулочную, деловую, ускоренную или экстренную.
        Мы задали курс и выбрали прогулочную скорость. Погода стояла хорошая, и лететь было одно удовольствие. Город медленно плыл под нами, затем показались огромные белые кубы заводов синтетических продуктов, башни зерновых элеваторов. Вскоре потянулись зеленеющие поля; через равные промежутки среди полей возвышались башни дистанционного управления электротракторами. Через поля, уходя вдаль, тянулись прямые дороги дальнего следования, крытые желтоватыми и серыми пластмассовыми плитами; видны были лаковые спины многоместных элмобилей. То параллельно этим дорогам, то отбегая от них в сторону, то совсем уходя в лес, петляя вдоль берегов речек, вились неширокие грунтовые дороги для всадников. Возле этих дорог кое-где стояли небольшие гостиницы, где каждый всадник мог отдохнуть сам, накормить и напоить своего коня и показать его дежурному ФАВНу[17 - ФАВН (Фармацевтический Агрегат Ветеринарного Назначения)  - существует и ныне в улучшенном виде (ФАВН-2).], если конь заболел. Хоть население Земли росло и множилось, но с переходом на синтетическое мясо высвободилось столь много земли, что Человечество могло
позволить себе роскошь ездить на верховых конях. Впрочем, Учёные доказали, что это, в сущности, даже не роскошь, а выгода. При мне начали создаваться конные клубы, начались массовые состязания всадников. Многие теперь предпочитали ездить на недальние расстояния верхом. Молодые Люди бросали свои элциклы и в свободное время овладевали конным делом. Некоторые всадники ходили в суконных шлемах с красными звёздами и длиннополых кавалерийских шинелях с поперечными нашивками, воскрешая форму Будёновцев. Старики предпочитали механические средства передвижения и были недовольны этим, как они говорили, парадоксом развития транспорта. Однако число коней и всадников росло и сейчас продолжает увеличиваться.
        Сидя рядом с ЭОЛом, я толком не слышал, о чём разговаривают Нина с Андреем. Но разговаривали они весьма оживлённо, и до меня порой доносились обрывки их фраз и иногда даже смех. Смеялась не только Нина, но и Андрей.
        «Странно, как может Андрей смеяться,  - думал я.  - Ведь он наказан, направляется на такое неприятное дело - и вдруг этот смех!»
        - Что смешного рассказала тебе Нина, что ты так смеёшься?  - спросил я его, перегнувшись через спинку сиденья.
        - Ничего особенного,  - ответила за него Нина.  - Просто я вспомнила, как однажды ради шутки вставила в рукопись «Антологии» пять четверостиший из Омара Хайяма, а ты прочёл их и совершенно серьёзно сказал, что эти упадочные стихи не отражают Двадцатого века.
        - Я в этот момент думал о чём-то другом и ошибся,  - ответил я.  - Я отлично знаю, когда жил Хайям. Но разве Андрей знает его стихи?
        - Представь себе, знает,  - ответила Нина.
        - Сейчас ему нужно думать не об Омаре Хайяме, а о том наказании, которое он заслужил. И тебе, Нина, совсем незачем настраивать его на весёлый лад. Ведь всякий наказуемый должен не только понести наказание, но и внутренне осознать свою вину.
        После этого моего совершенно справедливого, кстати, замечания смех на задних сиденьях прекратился. Однако разговаривать они продолжали, только стали говорить тише.
        Вскоре мы приземлились у границы заповедника. ЭОЛ, получив задание вернуться в город на стоянку, поднял машину в воздух и лёг на обратный курс.
        Здесь, в районе заповедника, запрещалось строить современные сооружения, и мы перешли через речку по бревенчатому мостику и пошли по лесной дороге. Нам нужно было найти жилище Лесного Смотрителя, у которого Андрей должен был взять орудие убийства, чтобы выполнить задание.
        Андрей шагал впереди, а я с Ниной шёл несколько поодаль за ним. Порой через дорогу перебегали зайцы; в одном месте лисица воровато глянула на нас из подлеска и побежала дальше своим путём. На ветвях пели лесные птицы, и наше приближение их ничуть не пугало.
        - Знаешь, я представляла твоего друга совсем другим,  - сказала вдруг Нина.  - Он лучше, чем ты рассказывал о нём.
        - Я никогда не говорил тебе о нём ничего плохого,  - возразил я.  - Не понимаю, чего тебе ещё надо!
        - Ты говорил о нём слишком мало хорошего,  - ответила Нина.  - По-моему, он не совсем обыкновенный Человек. Ты плохо знаешь его.
        - Как ты можешь так говорить, Нина,  - спокойно сказал я.  - Я его знаю всю жизнь, а ты знакома с ним полтора часа.
        - И всё-таки он не похож на других.
        - Каждый Человек чем-то не похож на других.
        - В нём чувствуется устремлённость к какой-то высокой цели.
        - Можно ставить себе большие цели и оставаться неудачником,  - резонно возразил я.
        - Что ж, может быть, он и неудачник,  - задумчиво сказала Нина.  - Но ведь большая неудача лучше маленьких удач.
        - Не понимаю тебя, Нина. Удача - это всегда удача, а неудача - это всегда неудача.
        - А по-моему, не так. Один Человек, скажем, решил подняться на вершину горы, а другой - стать на болотную кочку. Человек, не дошедший до вершины горы, поднимется всё-таки выше того, кто стоит на болотной кочке.
        Я не стал продолжать этого бесцельного спора, тем более что мы уже подошли к дому Лесного Смотрителя. Здесь жил тот самый старик, о котором мне сказали, что он знает старинный фольклор. Поэтому я включил свой карманный микромагнитофон, надеясь потом использовать запись разговора со Смотрителем для пополнения своего СОСУДа.

        Старый чепьювин

        Жилище Лесного Смотрителя стояло на зелёной поляне у ручья. Это была настоящая деревянно-пластмассовая изба конца XX века - со старинной телевизионной антенной на крыше, с крылечком и завалинкой. Возле избы стоял древний мотоцикл. В стороне, под деревьями, видны были зимние кормушки для лосей и оленей и маленькие ящики на столбах - кормушки для птиц. Всё здесь так не походило на город!
        Из избы, приветливо улыбаясь, вышел навстречу нам статный старик, учтиво поздоровался и повёл нас в своё жилище. Комната, куда он ввёл нас, была весьма уютна. Всё в ней дышало стариной - и дряхлый телевизор в потрескавшемся футляре, и древний диван невиданной конструкции, и высокий деревянный стол, и кресла с плетёными спинками. Довершая это впечатление, на отдельном столике с мраморной крышкой стоял блестящий электросамовар, а на стене висело два ружья.
        - Как у вас тут интересно!  - сказала Нина.  - Хотела бы я пожить здесь.
        - А кто вам мешает!  - ответил Смотритель.  - Приезжайте и живите, мы со старухой потеснимся. Мы всегда рады гостям.
        - Видите ли,  - вмешался Андрей,  - мы по делу сюда прилетели.  - Нам, то есть мне, надо убить одного зайца.
        - Да, я давал заявку на убийство,  - подтвердил старик.  - Зайцев много развелось. Тут садоферма есть в десяти километрах, так они стволы грызть начали… А за что же вам такое наказание?
        Андрей объяснил, за что он наказан, и старик сказал с добродушной насмешкой:
        - Строго у вас в городах! Мы с женой тут в глуши нет-нет да и поспорим. Если б мне за каждую «дуру» зверя убивать, тут в заповеднике живности бы не осталось… Ну, бери, что ли, ружьё. Идём к сараю, стрельбе тебя обучу,  - закончил он свою речь.
        Старик и Андрей вышли из избы и направились за одну из пристроек. Вскоре оттуда послышался выстрел, потом другой. Затем старик вернулся, за ним Шёл Андрей с ружьём.
        - Понятливый парень,  - похвалил Андрея Смотритель.  - Ружьё в первый раз в руки взял - и всё понял. Сразу в яблочко попал.
        - Ну, я пойду зайца убивать,  - сказал нам Андрей.  - Надо скорей покончить с этим неприятным делом… А что потом с ним делать?  - спросил он у старика.
        - Сюда принесёшь, не пропадать же добру. Съедим - и вся недолга.
        - Можно, и я с вами пойду?  - обратилась вдруг Нина к Андрею.
        - Нет, Нина, что вы! Зачем вам-то видеть всё это? Я уж один.
        Он ушёл в лес, а Нина вышла из дому и села на скамейку. К ней подошёл оленёнок и начал тереться мордой о её колени, а она стала гладить ему спину. Я смотрел на неё в окно, и в эти минуты она показалась мне даже привлекательнее, чем обычно.
        - А славная девчонка,  - сказал вдруг Смотритель, словно угадав мои мысли.  - Девчонка что надо.
        - Она не девчонка. Она уже на втором курсе,  - поправил я старика.
        - А по мне хоть на двадцать втором. Передо мной она девчонка. Мне сто восемьдесят семь через неделю стукнет.
        - Стукнет,  - значит, исполнится,  - понимающе сказал я.  - На вид вы моложе. Только подумать - МИДЖ плюс семьдесят семь! Вы, наверное, обращались в Комиссию продления жизни?
        - Никуда я не обращался. Я сам себе жизнь продлеваю. Мы, Лесники, долго живём.
        - А как вы себе продлеваете жизнь?  - заинтересовался я.  - Может, вы знаете какие-нибудь старинные лекарства, травы?
        - И лекарство одно знаю, и о смерти и всякой ерунде не думаю, вот и продлеваюсь. А как тебя величать-то?
        - Величать - значит звать,  - сказал я.  - Меня зовут Матвей Людмилович.
        - А меня - Степан Степанович. Я этих материнских отчеств не признаю,  - добавил он с доброй стариковской усмешкой.  - Завели новые моды - женские отчества, корабли с парусами, на конях по дорогам скачут… Нет, мне, старику, к этим новинкам уже не привыкнуть.
        Окончив свою речь, Смотритель выдвинул ящик стола и вынул оттуда кожаный мешочек и пачечку бумаги.
        - Что это такое?  - заинтересовался я.
        - Это кисет, а в кисете - махорка. Самосад.
        - Как, неужели вы Чекуртаб?  - изумился я.  - И ещё в такие годы!
        - Никакой я не Чекуртаб, а просто курящий. Напридумывали словечек!
        Он ловко загнул край одной бумажки, положил туда табаку, затем свернул бумажку в трубочку - и закурил. Тяжёлый синий дым пополз ко мне, и я расчихался. В это время в лесу послышался выстрел.
        - Был заяц - нету зайца,  - затягиваясь сказал старик.  - Твой приятель не промахнётся. А ты - цирлих-манирлих.
        - Что это такое - цирлих-манирлих?  - спросил я.  - Что означает эта фольклорная идиома?
        - Так, ничего,  - ответил старик.  - Это я просто так. Дядя шутит.
        - Может быть, это ругательство?  - обрадовался я.  - Не стесняйтесь, пожалуйста, обругайте меня ещё как-нибудь.
        - С чего же мне тебя ругать, ты плохого мне не сделал. Да и не под градусом я. Вот лекарства своего приму - тогда, может, поругаюсь. Идём, я тебе аптеку свою покажу, где лекарство моё варится.
        Он повёл меня на кухню, а из кухни - в небольшую пристройку. Там сильно пахло чем-то. Запах был какой-то странный - и неприятный, и в то же время чем-то приятный. На старинной электрической плите стояли объёмистые баки, тянулись трубки. Из одной трубочки в пластмассовую миску капала пахучая жидкость.
        - Что это?  - спросил я.  - Химическая лаборатория?
        - Она самая,  - бодро ответил старик, отливая из миски в стакан жидкость и протягивая мне.
        Я медлил, начиная подозревать самое худшее.
        - Да ты бери, пей. Как слеза! К своему будущему дню рождения гоню. Выпей ты, а потом и я хватану!
        - Вы - Чепьювин!  - воскликнул я.  - Как несовместимо это с вашим почтённым возрастом!
        - Пей,  - ласково повторил старик.  - А то обидишь меня.
        - А вы скажете мне бранные выражения?
        - Скажу, скажу. Только пей. Всё скажу.
        Решив пожертвовать своим здоровьем для науки и не желая обижать старика, я сделал несколько глотков. Сперва мне было противно, но затем это чувство начало проходить.
        - Пей да закусывай!  - отечески сказал Смотритель, сунув мне в руку кусок сыра.
        Я закусил и, чтобы не обижать старика, выпил стакан до дна. Мне стало совсем хорошо и весело. Это было новое состояние души и тела. Затем выпил и старик, и мы вернулись в комнату.
        - Нейдёт что-то охотничек-то наш,  - сказал Смотритель.  - И девчонка куда-то делась, верно, в лес побежала… А парень он, видать, с головой. Отобьёт он её у тебя. Я-то заметил, как она на него поглядывает. Даст она тебе отскоч.
        - Что это такое «отскоч»?  - спросил я.
        В ответ старый Чепьювин запел нетвёрдым голосом:
        Эх, сама садочек я садила,
        Сама, как вишенка, цвела,
        Сама я милого любила,
        Сама отскоч ему дала.

        И закончил так:
        - Отошьёт она тебя - вот что. Забудет - и вся недолга.
        - Вы мне обещали обругать меня некоторыми фольклорными словами,  - напомнил я старику.
        - Это пожалуйста, это мы за милую душу,  - ответил Чепьювин.  - Этого добра я много помню. Бывало, дед мой как начнёт загибать, а я запоминаю.
        И Смотритель действительно стал произносить бранные слова, а я их повторял,  - и мой карманный микромагнитофон записывал. СОСУД пополнялся.
        Но в это время в комнату вошёл Андрей, а за ним Нина, и наша беседа со старым Чепьювином прервалась. Андрей поставил ружьё в угол, отдал убитого зайца Смотрителю, и тот понёс его на кухню.
        - Неприятно было его убивать,  - сказал Андрей.  - Они совсем ручные… А что это с тобой?  - спросил он, пристально поглядев на меня.
        - Со мной ничего,  - ответил я и неожиданно для себя самого запел:
        Эх, сама садочек я садила,
        Сама, как вишенка, цвела…

        - Что с тобой творится?  - засмеялась Нина.  - Никогда я тебя таким не знала.
        - Э, да он выпил! Он стал Чепьювином!  - догадался Андрей.  - Вот тебе и будущий Профессор.
        - Только для пользы науки!  - заплетающимся языком сказал я.  - Только ради пополнения СОСУДа!
        В этот миг появился старый Чепьювин, неся полный стакан своего «лекарства». Он преподнёс его Андрею.
        - Выпей половину, а потом девчонке передай,  - сказал он.  - Не выпьете за мой будущий день рождения - обижусь. Вот только обеда хорошего нет, старуха моя в Австралию улетела кенгуровые заповедники осматривать. А ДИВЭР наш испортился - я его хотел научить самогон гнать, а он возьми да и сломайся. Несознательный агрегат!  - С этими словами Смотритель поставил на стол несколько банок консервов и начал их открывать старинным охотничьим ножом.
        Андрей отпил половину стакана и протянул его Нине.
        - Нина, Нина, что ты делаешь! Опомнись, Нина!  - воскликнул я, ибо хоть я и был в состоянии опьянения, но всё-таки сознание ещё не покинуло меня.
        - Э, чего там!  - засмеялась Нина и, к моему ужасу, выпила стакан до дна.
        - Правильно!  - вскричал старый Чепьювин.  - Молодцы ребята! Знаете, какая примета в старину была? Если парень с девушкой из одного стакана выпили - быть свадьбе.
        Мне почему-то стало очень грустно, и я заплакал. Но старик принёс мне ещё стакан напитка, и, выпив его, я вновь развеселился. Тем временем старый Чепьювин вытащил откуда-то старинный дедовский магнитофон, включил его - и стал плясать под какую-то странную музыку. Андрей и Нина присоединились к нему. Я же сидел и улыбался. Всё вокруг казалось мне очень милым и приятным, но с места встать я не мог. Потом голова у меня закружилась, и больше я ничего не помню.

        Мост без перил

        Утром я проснулся оттого, что белка прямо из открытого окна прыгнула на старинный диван, на котором я спал.
        Все давно уже встали. Смотритель накормил нас завтраком, дал еды на дорогу, и мы втроём отправились к лесному озеру. Дорогу туда нам объяснил он же, сказав, что там очень красиво.
        Мы не спеша - Андрей и я с рюкзаками, а Нина налегке - зашагали по лесной дороге, потом свернули на тропку и шли по ней километра три - сперва лесом, потом через моховое болото. Затем начались невысокие холмы, поросшие вереском и можжевельником. Солнце поднималось всё выше, было уже тепло, даже жарко. Вскоре с одного из холмов нам открылись озеро и небольшая река, впадающая в него.
        - Пойдёмте на тот берег,  - сказала Нина.  - Смотрите, как там хорошо!
        Тот берег действительно был очень красив. На пологом берегу виднелись серые валуны, немного подальше начинался лес. На берегу стояла маленькая бревенчатая избушка. Однако всё это было довольно далеко.
        - Стоит ли идти туда?  - сказал я.  - Разве плох этот берег?
        - А тот лучше!  - возразил Андрей.
        Я примкнул к большинству, и мы пошли под изволок к реке.
        Мост через неё никак не походил на то, что мы обычно подразумеваем под этим словом. Просто в двух местах были вбиты сваи, и с берега на берег были перекинуты три связи из брёвен, по два бревна в каждой. Никаких перил не было.
        Андрей первый ступил на этот мост, за ним Нина, я же замыкал шествие. Мы шли осторожно. Вода внизу была темна от глубины, она бурлила у свай, здесь чувствовалась сила течения. Слева от моста река сразу расширялась - там был омут. Маленькие водовороты тихо двигались по его поверхности.
        - Как хорошо!  - сказала Нина, остановясь и заглядывая вниз в глубину. И вдруг, потеряв равновесие, испуганно вскрикнув, она упала вниз, в эту тёмную от глубины воду.
        И в то же мгновение Андрей кинулся за ней с моста. Он забыл снять рюкзак, и я понял, что он может утонуть - ведь плавать-то он так и не научился. Тогда, скинув с плеч свой рюкзак, я положил его на брёвна, затем быстро снял ботинки и швырнул их на берег. После этого я нырнул в воду. Когда я вынырнул, то увидел, что Нину уже далеко отнесло течением, и она плывёт к берегу. Я за неё не боялся, так как знал, что она хороший пловец. Андрея же нигде не было видно. Я стал нырять и наконец нашёл его под водой. Сорвав с него рюкзак, я вытащил своего друга на поверхность и поплыл с ним к берегу. Вскоре ноги мои коснулись дна. Я вынес Андрея на берег - на тот самый, куда мы направлялись,  - и тут ко мне подбежала Нина.
        - Что с ним? Что с ним?  - крикнула она.  - Это я во всём виновата!
        - Ни в чём ты не виновата,  - успокоил я её.  - Просто ему не следовало кидаться за тобой. Не зная броду - не суйся в воду,  - так говорит старинная пословица. Ведь он плавать не умеет! А ты, чем попусту плакать, лучше окажи ему помощь.
        Мы сняли с Андрея куртку и рубашку. Он не шевелился и не дышал, тело его было совсем бледное, и только у плеча синел небольшой шрам - след взорвавшейся золотой трубы, когда он производил опыты в Вольной лаборатории.
        Мы стали делать ему искусственное дыхание, но он оставался недвижим. Поняв, что дело серьёзное, я решил вызвать Врача. Я никогда не снимал с запястья Личного Прибора, и теперь он пригодился. Я нажал кнопочку автокоординатора и кнопочку с красным крестом и восклицательным знаком - срочный вызов Врача.
        - Нина, я буду делать ему искусственное дыхание, а ты беги вон на ту полянку и маши руками. Или, ещё лучше, сними свою блузку и размахивай ею. Тогда Врач из экстролета скорее обнаружит нас.
        Я взглянул на Личный Прибор. Рядом с кнопкой вызова уже засветилась зелёная точка - знак, что вызов принят. Но я продолжал делать Андрею искусственное дыхание, хоть от этого и было мало толку.
        Вдруг из лесу послышался хруст валежника, шум раздвигаемых веток - и на берег выбежал Человек. Вид у него был такой, будто он спрыгнул с ленты старинного фильма. Рукава его рубашки были засучены по локоть, в правой руке он держал опущенный дулом вниз старинный дуэльный пистолет. На запястье одной руки его блестел Личный Прибор,  - что было вполне современно,  - но на запястье другой виднелось нечто напоминающее ручные часы. «Болен потерей чувства времени, бедняга»,  - успел подумать я.
        Человек бросил пистолет на песок и, подбежав к лежащему без движения Андрею, положил руку с приборчиком, который я принял за часы, ему на лоб. Тогда я догадался, что никакие это не часы, а просто ЭСКУЛАППП[18 - Электронный Скоростной Консилиум, Указывающий Лечащему Абсолютно Правильные Приёмы Помощи - старинный медицинский агрегат; ныне заменён более совершённым, действующим дистанционно.]. Значит, Человек этот был Врач.
        Едва Врач приложил ЭСКУЛАППП ко лбу Андрея, как на приборе засветилась тонкая зелёная чёрточка. Затем ЭСКУЛАППП негромко, но внятно заговорил:
        - Семьдесят восемь болевых единиц по восходящей. Летальный исход предотвратим. Внутренних повреждений нет. Состояние, по Мюллеру и Борщенко,  - альфа семь дробь восемь. Делать искусственное дыхание типа А три. Делать искусственное дыхание. Летальный исход предотвратим.
        - Ну, это уж я сам знаю,  - сказал Врач, обращаясь не то к прибору, не то к нам, не то к самому себе,  - и стал делать Андрею искусственное дыхание по всем медицинским правилам.
        Вскоре Андрей начал подавать признаки жизни. Врач снова приложил ЭСКУЛАППП к его лбу. Зелёная чёрточка на приборе теперь не дрожала, она стала шире. Прибор снова заговорил:
        - Летальный исход предотвращён. Одиннадцать болевых единиц по нисходящей. Данные, по Степанову и Брозиусу,  - бета один плюс зет семь. Больному нужен полный отдых четверо суток. Питание обычное. Летальный исход предотвращён.
        Андрей тем временем совсем ожил. Он только был очень бледен после пережитого.
        - Пусть он полежит ещё немного,  - сказал Врач.  - Потом отведите его в ту избушку, и пусть он отоспится. А затем его надо как следует накормить. Моя помощь больше не нужна. Сейчас мне предстоит куда более неприятное дело, пойду убивать зайца. Понимаете, я только прицелился - и вдруг ваш вызов…
        - А вас-то за что наказали охотой?  - спросил я Врача.
        - Меня? А разве вы не слыхали об этом ужасном случае в районе Невского? Там умер Человек девяноста шести лет от роду. Не дожил до МИДЖа целых четырнадцать лет! А я - Врач-Профилактор, я отвечаю за длительность жизни Людей в этом районе. Я сам на собрании Врачей потребовал себе наказания.
        - А почему вы избрали такое неудобное орудие убийства?  - спросил я.  - Ведь из ружья легче попасть.
        - У меня есть друг - Смотритель Музея Старинных Предметов, он дал мне этот пистолет и научил из него стрелять. Пистолет легче носить.
        Врач поднял своё оружие и направился в лес, а мы с Ниной остались возле Андрея. Вскоре он почувствовал себя настолько хорошо, что смог передвигаться. Я навьючил на себя рюкзак, затем мы с Ниной взяли моего друга под руки и речным берегом повели его к озеру, где среди валунов виднелась старинная деревянная избушка в одно окно.
        - Постойте!  - спохватился я и, быстро вернувшись к месту происшествия, разделся и нырнул в омут, где довольно быстро отыскал рюкзак Андрея.
        Вскоре мы добрели до избушки. Она была очень старая. Внутри там были печь, стол, стул, а на полу толстым слоем лежало сено - оно здесь хранилось для зимней подкормки лосей. На чердак вела лестница. Там тоже лежало сено.
        - Чур, я на чердаке ночую!  - крикнула Нина.  - Здесь так уютно.
        - О ночлеге думать ещё рано,  - резонно возразил я.  - Прежде всего нам надо обсохнуть и поесть. Ты, Нина, иди на ту сторону избушки и раздевайся там, а мы расположимся по эту сторону.
        Вскоре мы с Андреем уже лежали голышом на песке, а наша одежда была расстелена рядом. Я лежал на спине и смотрел на небо. Оно было светло-голубое, даже белесоватое, как всегда в жаркие безоблачные летние дни. Я думал о том, что это лёгкое, невесомое небо, как бы состоящее из ничего, всегда остаётся самим собой, а вот на прочной вещественной Земле всё меняется.
        - Пока ты бегал вытаскивать мой рюкзак, Нина мне рассказала, как всё произошло,  - прервал мои размышления Андрей.  - Мне обязательно надо выучиться плавать…
        Я знал, что Андрей благодарен мне, но в наше время выражать благодарность было уже не принято. Ведь если А благодарит Б за то, что тот поступил как должно, то этим самым А как бы предполагает, что Б мог поступить и иначе.
        Из-за избушки послышался смех Нины. Потом она закричала:
        - Он бежит к вам, он мой платочек утащил!
        - Кто бежит?  - крикнул я.  - Никого тут нет.
        - Ёжик! Подошёл и платочек унёс! Такой хитрый.
        Действительно, из-за угла избушки показался ёж. На его иглы был наколот платочек. Я взял этот платочек, ёж сердито зафыркал.
        Вскоре у всех у нас одежда просохла, и мы втроём принялись за еду. Рюкзак Андрея промок, но в нём, к счастью, лежали консервы, а им ничего не сделалось. Хлеб же и дорожная посуда находились в моём рюкзаке. Лесные птицы летали и прыгали возле нас, собирая крошки, которые мы им бросали.

        Девушка у обрыва

        Утром я проснулся поздно, очень хорошо было спать на сене. Когда я открыл глаза, то увидел, что Андрей сидит у окна за столом и что-то пишет. Он почувствовал мой взгляд и обернулся ко мне.
        - Ничего, что я взял из твоего рюкзака тетрадь и разнял её на листы?  - спросил он.  - В моём рюкзаке была бумага, да она вся промокла.
        - Работай, работай,  - ответил я.  - Только там у меня записаны кое-какие мысли по поводу «Антологии», ты не вздумай делать поверх них свои записи.
        - Нет, что ты!  - сказал Андрей.  - Я пишу на другой стороне.
        Я встал и подошёл к нему. Весь стол был покрыт исписанными листками[19 - Эти листы ныне хранятся в музее Светочева; на их обратной стороне действительно есть записи Матвея Ковригина.].
        - Только цифры, формулы, знаки и значки и ни одного человеческого слова,  - сказал я.  - И давно ты встал?
        - С рассветом,  - ответил Андрей.  - Я спал очень крепко, но потом меня словно что-то толкнуло. Я проснулся и сел сюда.
        - Ты уже хорошо себя чувствуешь?
        - Физически - не очень. Есть ещё какая-то слабость, усталость. Но голова работает хорошо. Знаешь, я, кажется, прихожу к важному решению.
        - Ты уже много раз приходил к разным важным решениям, а потом оказывалось, что это - ошибки.
        - Нет, теперь - нет. Кажется, на этот раз я поймал чёрта за хвост. Совсем неожиданный вывод. Я даже сам не понимаю, как я мог до этого додуматься.
        - По-моему, тебе надо как следует выспаться, отлежаться. А потом, на свежую голову, ты опять можешь заняться этим делом,  - осторожно посоветовал я.
        - Ты, кажется, думаешь, что я свихнулся?  - засмеялся Андрей.  - Если я и свихнулся, то со знаком плюс. Ты знаешь, если взять сто электронных машин и перед заданием расшатать их схемы, то девяносто девять машин впадут в технический идиотизм, а сотая может впасть в состояние гениальности и дать какое-то парадоксальное, но верное решение…
        - Не буду спорить с тобой,  - мягко ответил я.  - А Нина всё ещё спит?
        - Нет. Она на озере. Вот она стоит.
        Я выглянул из окна. Нина стояла на невысоком песчаном обрыве и смотрела куда-то через озеро, вдаль. Ветер чуть шевелил её платье. Солнце освещало её сбоку, и она была очень хорошо видна.
        - Девушка у обрыва,  - сказал вдруг Андрей.  - Как в одном стихотворении.
        - Что за стихотворение?  - поинтересовался я.
        - Просто там девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль. Перед ней озеро, кувшинки в воде; за ней - лес и утреннее солнце. А она стоит и смотрит вдаль. И кто-то смотрит на неё и думает: «Вот девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль. Теперь я её буду помнить всегда. Она уйдёт в лес, а мне всё будет казаться, что она стоит у обрыва. И когда я состарюсь, я приду к этому берегу и увижу: девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль…»
        - Не понимаю, чего хорошего нашёл ты в этом стихотворении? Не люблю этих сантиментов… В Двадцатом веке и то лучше писали.
        Андрей что-то пробормотал в ответ и уткнулся в свои записи, а я пошёл на озеро. У самого берега росли в воде водяные лилии и купавы. Я прошёл по шатким деревянным мосткам к открытой воде и долго умывался. Затем я пошёл к Нине. Она всё ещё стояла на невысоком песчаном обрыве и бесцельно смотрела куда-то через озеро.
        - Нина, ты хорошо спала?  - спросил я.
        - Очень хорошо. Вначале мне мешали летучие мыши. Они всё влетали в окошечко и вылетали. Но они совсем бесшумные. Сейчас они там спят вниз головой - такие забавные. А ведь когда-то Люди боялись их.
        - Нина, а ты не забыла об «Антологии»?  - напомнил я.  - Нам надо возвращаться в город.
        - Нет, я останусь здесь на четыре дня,  - спокойно ответила она.  - Андрею нужно четыре дня покоя. Я буду готовить ему еду.
        - Ну, не так уж он слаб, чтобы ему нужно было готовить еду,  - возразил я.  - Больной Человек не встанет с рассветом и не сядет за стол, чтобы выводить какие-то бесконечные формулы. Если Человек болен, он лежит и не рыпается.
        - Что-что?  - переспросила Нина.  - Лежит и что?..
        - Не рыпается,  - повторил я.  - Это такое идиоматическое выражение Двадцатого века.
        - Но я всё-таки останусь,  - сказала Нина.
        - Что ж, поступай так, как считаешь нужным,  - ответил я.  - Как-никак, мы живём в Двадцать Втором веке и знаем, что разубеждать решившегося - недостойное дело. Если зрячий идёт к пропасти - останавливающий его подобен слепцу.
        - Ах, не читай мне школьных прописей,  - досадливо ответила Нина.  - И к пропасти я пока что не иду.  - Она спрыгнула с невысокого обрыва на береговой песок и, сбросив туфли, вошла в воду и стала рвать кувшинки.
        - На тебе!  - крикнула она, бросая мне цветок.  - И не делай строгого лица.
        Я вернулся в избушку. Андрей всё корпел над своими формулами.
        - Вот смотри,  - сказал он, когда я подошёл к нему.  - Вот она.
        Он показал мне одну из страниц, всю исписанную и исчирканную. Внизу, обведённая жирной чертой, видна была какая-то формула, очень длинная.
        - Ну и что?  - спросил я.
        - Я нашёл то, что искал. Теперь надо только проверять, проверять и проверять себя.
        - Ладно, проверяй себя, а мне нужно возвращаться в город. Нина останется тут.
        - Нина приносит мне счастье,  - задумчиво сказал Андрей.  - Никогда я не верил в такие вещи, но она приносит мне счастье.

        Вскоре я отправился в город. Дойдя пешком до границы заповедника, я вызвал легколет и вскоре был в Ленинграде.

        Сапиенс сказал «Да»

        Вернувшись в Ленинград, я так погрузился в работу над «Антологией Забытых Поэтов XX века», что на время позабыл всё и вся. Правда, мне не хватало Нины - её помощь была бы весьма ощутимой, но тем не менее работа моя двигалась. Целые дни я проводил в трудах и лишь изредка покидал свой рабочий стол, чтобы подышать свежим воздухом.
        Однажды я поехал на Острова. Я шёл по аллее и вышел на площадку, где стоят памятники Победителям рака Иванову и Смиту, Экипажу «Марс-1» и Антону Степанову - одному из крупнейших Поэтов XXI века. Здесь же возвышается памятник Нилсу Индестрому, автору Закона Недоступности. Вы все знаете этот памятник: на чёрном цоколе стоит гигант из чёрного металла; простёртая его рука как бы застыла в повелительном жесте, пригвождающем всё земное к Земле, вернее - к Солнечной Системе. В те годы на цоколе памятника виднелась бронзовая доска со словами Индестрома: «Путь к Дальним Мирам закрыт навсегда. Тело слабее крыльев». Под этими словами была начертана формула Недоступности - итог жизни Нилса Индестрома. Формулу эту мы все знали со школьной скамьи. Она доказывала, что, если даже человек создаст энергию, достаточную для проникновения за пределы Солнечной Системы, ему никогда не создать такого материала, который не деформировался бы во время полёта. Мне никогда не нравился этот памятник. Мне вообще казалось странным, что люди поставили его Учёному, который доказал нечто отрицательное.
        Я присел на скамью и поделился своими мыслями с Человеком, сидящим рядом. Судя по значку на отвороте куртки, это был Студент технического направления. Он не согласился со мной и сказал, что своим отрицательным законом Ниле Индестром спас много жизней. Далее он добавил, что памятник этот должен стоять вечно, если даже Закон Недоступности будет опровергнут.
        - Закон потому и закон, что он неопровержим,  - возразил я.
        - Сейчас он неопровержим, но под него уже подкапываются,  - сказал Студент.  - Вся специальная техническая пресса пестрит статьями о том, что мы накануне технической революции. Человечеству нужен единый сверхпрочный универсальный материал. Человечеству тесна его металло-каменно-деревянно-пластмассово-керамическая рубашка. Она трещит по швам.
        - Не знаю, меня эта рубашка вполне удовлетворяет,  - возразил я.  - Да и где в наш век найдётся такой Человек, который сможет создать материал, о котором вы говорите?
        - В этой области работает много учёных,  - ответил Студент.  - В частности - Андрей Светочев и его группа. Правда, они идут очень трудным путём, но Светочев утверждает…
        - Разве у него есть какие-нибудь реальные достижения?  - перебил я своего собеседника.
        - В обычном понимании - нет. Но если…
        - Если бы да кабы, да во рту росли грибы,  - ответил я старинной пословицей, после чего мой собеседник замолчал, ибо ему, как в старину говорилось, крыть было нечем.
        Я ведь тогда ещё не знал, что формула Светочева в скором времени обратится в техническую реальность.

        На следующий день, когда я работал над своей «Антологией», ко мне явилась Нина. Я сразу же заметил, что у неё какой-то праздничный вид и что она очень похорошела за эти дни.
        - Тебе пошёл на пользу воздух заповедника,  - сказал я, и она почему-то смутилась.
        - Я пробыла там вместо четырёх дней целую декаду, потому что Андрей был так занят…  - каким-то извиняющимся тоном произнесла она.  - Я готовила ему еду. Если его не накормить, он сам не догадается поесть. Но он очень продвинулся в своей работе. Он проверил свою формулу, и она…
        - А еды вам хватило?  - спросил я.  - Ведь в заповедник нельзя вызывать транспорт.
        - Я два раза ходила к Смотрителю. Это такой славный Человек. А его жена вернулась из Австралии, и…
        - Нина, меня интересует не Австралия, а «Антология»,  - мягко сказал я.  - И хоть твоя помощь сводится только к чисто технической работе, но всё же твоё участие весьма желательно. Но договаривай об Андрее. Итак, он проверил свою формулу, и она, как и всё у него, оказалась ошибочной? Ведь так?
        - Пока что ничего не известно. Он сдал материалы в Академию, а там их отдали на проверку САПИЕНСу[20 - САПИЕНС (Специализированный Агрегат, Проверяющий Исследователю Его Научные Сведения)  - старинный агрегат XXI века.]. Но расчёты, представленные Андреем, настолько сложны и парадоксальны, что САПИЕНС бьётся над ними уже сутки и не может ни опровергнуть их, ни подтвердить их правильность. А ведь обычно САПИЕНС уже через несколько минут решает, прав или не прав Исследователь.
        - Я хоть не электронный САПИЕНС, а простой гомо сапиенс, но и я могу предвидеть результат,  - пошутил я.  - Опять будет неудача.
        Нина промолчала, сделав вид, что погружена в чтение материала для «Антологии».
        - Мне не очень нравится твой подбор авторов,  - сказала вдруг она.  - Ты обедняешь Двадцатый век. Он был сложнее, чем ты думаешь. Так мне кажется.
        - Меня удивляет твоё замечание!  - сказал я.  - Не забудь, что «Антологию» составляю я, а ты только моя Техническая Помощница.
        Этот выпад Нины против моей работы так расстроил меня, что в тот вечер я долго не мог уснуть. Уснул я только в два часа ночи, а в три часа был разбужен мыслесигналом Андрея.
        - Что случилось?  - спросил я.  - Нужна помощь? Сейчас выхожу.
        - Помощи не нужно,  - гласила мыслеграмма Андрея.  - Поздравь меня. Три минуты тому назад САПИЕНС подтвердил правильность моей формулы.
        - Поздравляю, рад за тебя,  - ответил я.  - Всё?
        - Всё. Мыслепередача окончена.
        Я был очень рад, что Андрею наконец-то повезло. Правда, меня несколько удивило, что он не сообщил мне это известие каким-либо другим способом. Ведь в наше время к мыслеграмме прибегали только в случае крайней необходимости. Только много позднее я понял, какие огромные перемены в наш мир внесло открытие Андрея.

        На следующее утро, когда я работал над своей «Антологией», ко мне опять пришла Нина. Прямо с порога она мне сообщила новости:
        - Ты не представляешь, что у Андрея в Академии творится! Туда спешно прилетел Глава Всемирной Академии Наук, прибыла целая делегация от Института Космонавтики! Андрею и андреевцам выделяют специальный институт, лаборатории, им дают право набирать любое количество помощников. Андрей…
        - Ты уже успела побывать у него?  - спросил я.
        - Да,  - ответила она.  - А что?
        - Так, ничего. Я спросил просто так.
        - Можно подумать, что ты не рад успеху своего друга!  - сказала Нина.
        - Я очень рад его успеху,  - ответил я.  - Но меня несколько беспокоит эта обстановка сенсации, которая создаётся вокруг Андрея. Можно подумать, что мы вернулись в Двадцатый век.
        - В нашем веке тоже возможны великие открытия,  - возразила Нина.
        Я не стал с ней спорить, зная, что это бесполезно. Вместо этого я напомнил ей, что начинаются каникулы, и предложил отправиться вместе на Гавайские острова.
        - Нет, это лето я хочу провести в Ленинграде,  - ответила Нина.
        - Что ж, вольному воля, спасённому рай,  - отпарировал я старинной поговоркой.  - Сейчас я пойду в Бюро Отпускных Маршрутов.
        - Иди,  - сказала Нина.  - И не сердись на меня.  - Она положила ладони мне на плечи и поцеловала меня в лоб.  - Желаю тебе счастья.

        События развиваются

        В раздумье шёл я по людному проспекту. Мне было грустно. Прав был старый Чепьювин - он сразу понял, что Нина меня не любит и никогда не полюбит. В чём-то тут была и моя ошибка, но в чём - я не знал. И вот я шагал по светлой улице, среди весёлых и счастливых Людей, а сам был невесел и не слишком-то счастлив.
        В дальние края лететь мне уже не хотелось, и я решил провести свои каникулы в работе и только переменить на время своё местопребывание. Зная, что в Новосибирске есть большая библиотека, где много старинных книг, я решил отправиться на лето туда. А по пути я заеду в Москву, там мне нужно навести кое-какие библиографические справки в Центральной библиотеке имени Ленина. Придя к этому решению, я вернулся домой, взял портфель и поехал на подземный вокзал, чтобы сесть в пневмоснаряд. В то время этот вид скоростного транспорта был в новинку, и я часто пользовался им.
        - Есть свободные места?  - спросил я у Дежурного.
        - Есть одно,  - ответил тот.  - Отправка через четыре минуты. Садитесь в коллективный скафандр.
        Он открыл герметическую дверь, и я вошёл в длинный круглый баллон из очень толстой самосветящейся резины. Внутри были сиденья из того же материала, на них уже сидели пассажиры, я был последним, пятидесятым.
        - Скафандр-амортизатор подземно-баллистического вагона-снаряда пассажирами укомплектован полностью!  - сказал Сопровождающий в микрофон.  - Двери загерметизированы, ждём отправки. Заряжайте!
        Наш скафандр начал слегка покачиваться. Это означало, что его вставляют в полый металлический снаряд. Потом покачивание усилилось - это заливали амортизационной жидкостью пространство между наружными стенками скафандра и внутренними стенками металлического снаряда. Скафандр как бы плавал внутри снаряда.
        - Всё готово!  - послышался голос из репродуктора.
        - Стреляйте нами!  - скомандовал в микрофон Сопровождающий.
        Я, как обычно, почувствовал лёгкий толчок, затем у меня захватило дыхание от нарастающей скорости. Чувство было такое, будто я нахожусь в сверхскоростном лифте, который движется не вертикально, а по горизонтали. Затем в тело вошла приятная лёгкость, а вскоре я уже плавал в воздухе, держась за поручень, как и остальные пассажиры. Баллистический подземный вагон-снаряд летел по идеально гладкой трубе-тоннелю. Вскоре скорость замедлилась, состояние невесомости прекратилось. Затем вагон-снаряд остановился, двери открылись, и я поднялся лифтом на улицу Москвы и направился в библиотеку. Там я просидел до вечера, делая нужные мне выписки. Я сидел в тихом зале и работал, а в памяти моей нет-нет да и всплывал недавний разговор с Ниной. Но я отгонял грустные мысли и с новым упорством принимался за работу, зная, что труд мой нужен Человечеству.
        Когда я вышел из библиотеки, уже стемнело, и от самосветящихся мостовых исходил ровный, спокойный свет. Пора думать о ночлеге. К счастью, в моё время это уже не было трудной проблемой для всех, приезжающих в знакомые и незнакомые места. Гостиницы ещё существовали, но пользовались ими главным образом в курортных городах, в остальных же крупных и мелких населённых пунктах они уже были непопулярны. Любой Человек мог войти в любой дом, и всюду ему были рады и встречали как друга. Спрашивать гостя, откуда он, кто он и зачем приехал в этот город, считалось невежливым. Гость, если хотел, рассказывал о себе, а если не хотел - не рассказывал.
        Мне понравился один небольшой дом на берегу Москвы-реки, и я вошёл в его подъезд и поднялся лифтом на двадцатый этаж - я люблю верхние этажи, в них светлее. На лестничную площадку выходили двери четырёх квартир, и я на минуту задумался - в какую именно войти. Я любил эти мгновения, когда не знаешь, какие именно Люди тебя встретят, кто они по специальности, но знаешь: кто бы тебя ни встретил - ты будешь желанным гостем. В старину такая ситуация называлась беспроигрышной лотереей. Впрочем, одна из четырёх дверей отпадала: на ней висел знак одиночества. Я открыл дверь противоположной квартиры и прошёл по коридору в комнату, откуда слышались голоса. Войдя в эту комнату, я увидел, что группа Людей сидит перед объёмным телевизором.
        - Здравствуйте!  - сказал я.  - Хочу быть вашим гостем.
        - Мы вам рады!  - откликнулось несколько голосов. От сидящих отделилась молодая женщина и подошла ко мне.
        - Я сегодня за хозяйку,  - сказала она.  - Идёмте, я вам покажу свободную комнату и квартиру вообще. И потом вы, наверное, проголодались?
        - А завтра мы вас поводим по Москве,  - сказал кто-то из сидящих.
        - Нет, по Москве меня водить не надо. Я её хорошо знаю, я ведь ленинградец,  - ответил я и затем поведал о себе. Присутствующие тоже сообщили мне свои имена и профессии.
        В моё время люди уже не торчали часами перед телевизорами, смотря всё подряд, как это делали многие Люди Двадцатого века, судя по старинным книгам и журналам. Поэтому меня удивило, что вся квартира смотрит какой-то довольно посредственный фильм,  - увы, их хватает и в наше время. Я спросил у присутствующих, чем объясняется их странный интерес к этому фильму.
        - Как, разве вы не знаете?  - удивились все.  - Ведь вам-то в первую очередь надо знать новость - вы же только что из Ленинграда. Мы ждём чрезвычайного сообщения.
        - Это касается научной группы, в которой работает Андрей Светочев. Сделано какое-то важное открытие,  - пояснили мне.
        На экране телевизора тем временем ничего особенного не происходило. Шёл обычный фильм, который можно смотреть, но можно и не смотреть. Какой-то молодой человек и девушка то ссорились, то мирились, то собирались вместе лететь на Марс, то раздумывали.
        - А что случилось у ваших соседей?  - спросил я присутствующих.  - Почему у них на двери висит знак одиночества?
        - У них большое несчастье. В их квартире жил молодой инженер-строитель. Месяц назад он полетел в командировку на Венеру и там погиб. Обрушилось какое-то сооружение. Вы же знаете, наши земные материалы плохо переносят инопланетные условия.
        Внезапно фильм прервался, и на экране телевизора возник Старший Диктор, окружённый переводящими машинами. Диктор был взволнован.
        - Внимание! Внимание!  - сказал он.  - Слушайте чрезвычайное сообщение. Работают все земные и внеземные передающие системы.
        Всемирный Учёный Совет обсудил теоретические выкладки, представленные научной группой Андрея Светочева, а также проверил правильность формулы Светочева. Возможность создания принципиально нового единого универсального материала признана правильной и технически осуществимой.
        Предоставляю слово Андрею Светочеву.
        На экране появился Андрей. Вид у него был скорее встревоженный, чем радостный. Глухим, невыразительным голосом начал излагать он сущность своего открытия. Он часто запинался, не находил нужных слов, некоторые повторял без всякой надобности - вообще, культура речи у него хромала. Я вспомнил, что в школе отметки по устному разделу русского языка были всегда ниже моих. Но сейчас он говорил совсем плохо - на тройку, если даже не на двойку. Только когда он подходил к стоящей поодаль световой доске и начинал чертить какие-то формулы и таблицы, голос его звучал увереннее, выразительнее. (Сейчас эту речь Андрея знает наизусть каждый школьник, но знает её в подчищенном виде, без всяких пауз, запинок и повторений. На меня же тогда, признаться, она не произвела сильного впечатления.) Андрей употреблял слишком много научных и технических терминов, понять которые я не мог. Сущность же его открытия, как вы все знаете, сводилась к тому, что он теоретически доказал возможность создания единого универсального материала из единого исходного сырья - воды.
        Но вот Андрей умолк, экран погас, и в комнате на миг воцарилось молчание. Затем все мои новые знакомые, не сговариваясь, встали в знак высшего уважения. Пришлось встать и мне, хоть в глубине души я счёл излишним такое преувеличенное выражение чувств.
        - Начинается новая техническая эра,  - тихо сказал кто-то.
        Мы вышли на балкон. С высоты двадцатого этажа видны были уходящие за горизонт огни Москвы. Справа от нас виднелись башни Кремля, озарённые особыми прожекторами солнечного свечения. Казалось - над Кремлём вечное солнце, вечный полдень.

        Когда я проснулся на следующий день в отведённой мне комнате, то сразу почувствовал, что уже девять часов одиннадцать минут. Квартира была пуста, все её жители ушли на работу. Я умылся, съел приготовленный мне завтрак и посмотрел утреннюю газету, которая почти целиком была посвящена Андрею и его открытию. Затем я вышел на балкон.
        Внизу, на набережной Москвы-реки, тёк людской поток, и всё в одном направлении - к Красной площади. Этот поток не вмещался на тротуаре, он захлёстывал мостовую, и из-за этого не могли двигаться элмобили и элтобусы.
        «Странно,  - подумал я.  - Сегодня не Первое мая, и не Седьмое ноября, и не День космонавтики. Неужели вся эта суматоха из-за Андрея?»
        Я включил телевизор. Показывали Ленинград. «Стихийный митинг на Дворцовой площади»,  - сказал Диктор, и я увидел на площади множество людей. У всех были счастливые лица, будто невесть какое чудо случилось. Группы Студентов несли довольно аляповатые, наспех сделанные плакаты. «Давно пора!», «Даёшь единый универсальный!», «Химики рады, физики - тоже!» «Ура - Андрею!» - вот что было написано на этих плакатах. Толпа вела себя совершенно недисциплинированно - она громко пела, гудела, шумела на все лады. Я выключил Ленинград и включил Иркутск, но и там было то же самое. На площади толпился народ, пестрели самодельные плакаты. На одном было написано: «Металлы, камень, дерево, стекло» - все эти слова были жирно зачёркнуты, а поверх начертано: «Единый универсальный». Затем я включил Лондон, Париж, Берлин - там происходило то же самое, только надписи на плакатах были на других языках.
        «Эта всемирная суматоха не должна мешать моей работе,  - подумал я.  - Каждый должен делать своё дело».
        Вскоре я вышел из квартиры и через двадцать минут был на воздушном вокзале.

        Самодельный Атилла

        В те времена до Новосибирска можно было лететь экстролетом, скоростным ракетопланом, рейсовым дирижаблем и дирижаблем-санаторием. Так как спешить мне было незачем, то я выбрал дирижабль-санаторий и вскоре был на его борту. Дежурный Врач провёл меня в двухместную каюту и показал мою постель. Затем он приложил к моему лбу ЭСКУЛАППП, который показал всего три болевых единицы по восходящей.
        - Ну, вы, товарищ, два МИДЖа проживёте,  - улыбнулся Врач.  - Но у вас лёгкое переутомление, поэтому я назначу вам кое-какие процедуры. Есть ли у вас какие особые пожелания?
        - Если можно, то пусть моим однокаютником будет Человек гуманитарного направления,  - попросил я.  - Голова уже гудит от всех этих технических разговоров.
        Врач ушёл, а в каюту вскоре вошёл Человек средних лет. При нём был довольно большой чемодан, что меня несколько удивило: как правило, Люди давно уже путешествовали без ручной клади. Мой спутник сообщил мне, что зовут его Валентин Екатеринович Красотухин и что у него две специальности: он Ихтиолог и Писатель. Признаться, имя это мне ничего не говорило, хоть я знал не только литературу XX века, но и современную. Назвав себя и свою профессию, я поинтересовался, какие произведения созданы моим однокаютником.
        - Видите ли,  - ответил Валентин Екатеринович.  - Ихтиолог я по образованию и по роду работы. А Писатель я по внутреннему призванию. Правда, я смотрю истине в лицо и сознаю, что таланта у меня нет, но я сконструировал кибернетическую машину и с её помощью надеюсь со временем создать поэзо-прозо-драматическую эпопею, которая прославит меня и…
        - Но послушайте,  - перебил я своего нового знакомого,  - всем известно, ведь уже в конце Двадцатого века было доказано, что никакая, даже самая совершенная, машина не может заменить творческий процесс. Это так же ясно, как то, что невозможно создать вечный двигатель.
        - Но я сам сконструировал свой творческий агрегат,  - возразил Красотухин.  - Я верю, что мой АТИЛЛА не подведёт меня. Вот полюбуйтесь на него!
        С этими словами Писатель-Ихтиолог раскрыл чемодан и извлёк из него довольно большой прибор со множеством кнопок и клавиш и поставил его на стол каюты.
        - Вот он, мой АТИЛЛА!
        Мне стало немного грустно: и здесь я не избег техники. Но мне не хотелось огорчать своего спутника.
        - Почему именно АТИЛЛА?  - проявил я интерес.
        - АТИЛЛА - это Автоматически Творящий Импульсный Логический Литературный Агрегат,  - пояснил Красотухин.  - Правда, он ещё не вполне вошёл в творческую силу, он ещё учится. Ежедневно я читаю ему художественные произведения классиков и современных авторов, учу его грамматике, читаю ему словари. Кроме того, я беру его на лекции по ихтиологии, которые он внимательно слушает. Ещё я читаю ему главы из Курса Поэтики, из Истории Искусств. Года через три он будет знать всё и сможет работать с полной творческой отдачей. Но уже и сейчас мы с ним творим на уровне начинающего среднего Литератора.
        - А вы не можете продемонстрировать АТИЛЛу в действии?  - спросил я.
        - С удовольствием!  - воскликнул Красотухин.  - Дайте творческую программу.
        - Ну пусть он сочинит что-нибудь для детей, что-нибудь там про кошечку, например,  - предложил я, выбирая тему полегче.
        Красотухин нажал на АТИЛЛе кнопку с надписью «Внимание». Вспыхнул зелёный глазок, агрегат глухо заурчал. Тогда Красотухин нажал клавишу с надписью «стихи д/детей». Прибор заурчал громче. Из него выдвинулся чёрный рупор.
        - АТИЛЛушка, творческое задание прими. Про кота что-нибудь сочини,  - просительно произнёс Писатель-Ихтиолог в рупор.
        - Творзадание принято!  - глухо произнёс голос из прибора, и сразу же вспыхнуло табло с надписью «творческая отдача». Затем из продолговатого узкого отверстия вылез лист бумаги. На нём было напечатано:
        Кот и малютки

        Здравствуй, здравствуй, кот Василий,
        Как идут у вас дела?
        Дети козлика спросили…
        Зарыдала камбала.
        И малюткам кот ответил,
        Потрясая бородой:
        - Отправляйтесь в школу, дети!..
        Окунь плачет под водой.

    Сотворил АТИЛЛА
        - Не так уж плохо,  - утешающе сказал я.  - В некоторых детских журналах XX века я читал нечто подобное. Только тут нужна правка. Ваш АТИЛЛА путает кота с козлом. И потом, откуда-то, ни к селу ни к городу, камбала с окунем появились.
        - У АТИЛЛы ещё смещены некоторые понятия,  - несколько смущённо ответил Писатель-Ихтиолог.  - А рыдающая камбала - это, очевидно, творческая неувязка. Но в строке «окунь плачет под водой» есть нечто высокотрагедийное, здесь чувствуется некая натурфилософская концепция. Впрочем, стихи АТИЛЛе даются труднее, чем проза. Сейчас вы в этом убедитесь. И Красотухин заказал АТИЛЛе сотворить сказку с лирической концовкой. В сказке должны упоминаться человек, лес и звери. Вскоре агрегат дал нам возможность ознакомиться со своим произведением.

        Лес, полный чудес

        Лес шумел угрюмо (мрачно? огорчённо?). Лесные звери имелись в лесу том повселесно. Тем временем человек и человечица (человейка? человечка?) шли по речью (речейку?) к речке. В лесу встретились им лес и лесица, волк и волчица, лось и лосица, медведь и медведица (медвежка?). «Съем-ка я вас, человеки!» - произнёс медведь. «Не питайся нами, Михаил (Виктор? Григорий?), мы хотим живать-поживать!» - «Хорошо,  - ответил медведь,  - я вами столоваться не буду…» Радостно, дружно, синхронно запели гимн восходящему светилу (луне? солнцу?), сидящие на ветвях снегири, фазаны, сазаны, миноги, снетки и караси. Лес шумел весело (удовлетворённо? упитанно?).
    Сотворил АТИЛЛА

        - Сказка несколько примитивна,  - сказал я.  - И потом, опять тут всякие рыбы.
        - Да, мой АТИЛЛА любит упоминать рыб,  - огорчённо признался Красотухин.  - Боюсь, что я несколько перегрузил его ихтиологическими знаниями. Но не хотите ли дать АТИЛЛе творческое задание в области драматургии?
        - Смотрите, какой прекрасный вид под нами,  - сказал я Красотухину, чтобы отвлечь его от АТИЛЛы.  - И видимость тоже прекрасная.
        Наш дирижабль-санаторий давно уже отчалил и теперь плыл в воздухе на высоте восьмисот метров. Из большого иллюминатора в стене каюты можно было наблюдать, как не спеша движется под нами какой-то небольшой город-сад. Его прямые улицы с домами, крытыми голубой пластмассой, казались каналами, прорытыми среди зелени. И только чёрные шары на тонких мачтах - усилители мыслепередач - говорили о том, что это всё-таки город, где живёт несколько тысяч Людей. Потом снова внизу потянулись поля, среди которых кое-где возвышались башни дистанционного управления электротракторами.
        Вскоре нас позвали на купанье. Плавательный бассейн был накрыт огромным прозрачным пластмассовым колпаком; чуть выше, почти задевая его, проплывали порой редкие летние облака. Дно бассейна тоже было из прозрачной, чуть голубоватой пластмассы. Купаясь, мы видели под собой луга, леса, реки, дороги с пробегающими по ним элтобусами. Казалось, мы плавали не в бассейне, не в воде, а в самом небе, в бескрайнем, подёрнутом голубоватой дымкой пространстве. Мы словно парили в нём, как птицы, вольно и легко, и эта лёгкость подчёркивалась тишиной, ибо дирижабль летел беззвучно, как во сне. К одному борту бассейна была пристроена вышка для прыжков в воду, и каждый раз, ныряя с неё в бассейн, я испытывал жутковатое ощущение, будто я лечу в пропасть, в бездну, на дне которой растут деревья, зеленеют поля, тянутся нити дорог. И вдруг меня упруго подхватывала вода, не давая падать дальше.
        Вечером, после ужина, я разговорился с Ихтиологом-Писателем. Это был совсем неглупый Человек. Пока не заходила речь об АТИЛЛе, он рассуждал вполне здраво и логично. Так, например, он рассказывал мне о своём проекте использования старинных военных кораблей - тех, которые ещё не пошли на переплавку,  - под живорыбные садки. Все эти древние линкоры, авианосцы, без пользы стоящие в портах, вполне подойдут для этой цели. Нужны только некоторые переделки, весьма незначительные. Когда я, в свою очередь, завёл речь об «Антологии Забытых Поэтов XX века», Писатель-Ихтиолог согласился со мной, что дело это очень важное и нужное, и сделал несколько полезных замечаний, свидетельствующих о его начитанности и живости ума. Узнав же, что я работаю над пополнением СОСУДа, мой новый знакомый горячо одобрил это начинание и присовокупил, что я делаю для потомства дело нужное и важное, так как Людей, употребляющих ругательства, на Земле почти не осталось, и этот вид фольклорного творчества надо закрепить письменно для потомства.
        Но затем мой собеседник снова сел на своего конька, завёл речь об АТИЛЛе и попросил меня научить АТИЛЛу ругательствам.
        - Для меня это не составит большого труда,  - ответил я.  - Но целесообразно ли это?
        - Для будущей прозо-драмо-лирической эпопеи, которую я создам в соавторстве с АТИЛЛой, потребуются и бранные выражения. Ведь эпопея будет охватывать все века, а, как вам известно, в минувшие столетия брань употреблялась весьма нередко. И потом, как вы сами убедились, я несколько перегрузил АТИЛЛу ихтиологическими знаниями, и поэтому некоторое количество ругательств как бы уравновесит его словарь.
        - Хорошо, я согласен дать вашему АТИЛЛе урок неизящной словесности, но вас прошу выйти на это время из каюты. Мне неудобно произносить при Человеке грубые слова.

        Ночью мы миновали Урал и теперь летели над Сибирью. К вечеру начались леса промышленного значения - с просеками и лесоперерабатывающими пунктами. Но затем всё чаще стали проплывать под нами участки настоящей тайги - это были заповедники, где она сохранялась в своём естественном виде. Мы летели малой высотой, и к нам доносился запах зелени и хвои. Настроение у меня было превосходное, о чём я и сообщил своему соседу.
        - Я думаю, что не испорчу вашего настроения, если попрошу вас дать моему АТИЛЛе новое задание,  - сказал Писатель-Ихтиолог.  - Завтра мы с вами расстанемся, а мне хочется, чтобы у вас осталось приятное воспоминание о моём детище. Вчера АТИЛЛА работал почему-то не в полную творческую силу, и мне хочется реабилитировать его в вашем мнении.
        Я подумал, что иметь дело с АТИЛЛой - это как раз самый верный способ испортить себе настроение. Но затем я вспомнил, что ещё в четвёртом классе школы на уроке морали нас учили: «Никогда не огорчай Человека, если этого не требуют особые обстоятельства. Слабости хороших Людей не делают их плохими Людьми». Поэтому я скрепя сердце согласился ещё на одно творческое испытание АТИЛЛы.
        - Я иногда даю ему узкоспециализированные задания,  - сказал Писатель-Ихтиолог, обрадованный моим согласием.  - Например, подобрать рифмы к слову «окунь» или сочинить рассказ, в котором все слова начинаются на одну букву. Так легче следить за ростом словарного фонда АТИЛЛы… Не хотите ли дать ему специализированную задачу?
        - Пусть он напишет рассказ о солнце с лирико-меланхолическим уклоном, и пусть все слова в этом рассказе начинаются с «с»,  - сказал я.
        Тотчас же мой спутник дал АТИЛЛе творческую программу, и тот заурчал и замигал своими зенками.
        - Ну, друг АТИЛЛА, на этот раз не подведи,  - ласково сказал Писатель-Ихтиолог в рупор.  - Подушевнее, полиричнее сотвори.
        Вскоре АТИЛЛА выполнил задание. Листок этот, ровно как и два предыдущих, и поныне хранится в моём архиве.

        Солнечный сабантуй

        Светозарное солнышко справляло свой сабантуй, светило сказочно светло, сияло самозабвенно. Самоцветно синела садовая сирень, старались сладкогласные соловьи, стрекотали стрекозы, струилось ситро, сахарился сладкий сливовый сироп. Серебристым симпатичным смехом синхронно смеялись совершенно счастливые супруги. Седовласая стерлядь скандировала стройные строфы сонета.
        Солнце стало склоняться севернее, сгущались сизые сумерки. Смеркалось.
        - Сукин сын! Слюнтяй! Солдафон! Стервец!  - сказала сому строгая солёная святейшая селёдка, сиротливо скучавшая среди салаки, скумбрии, сёмги.
        - Сама скотина, склочница, симулянтка! Свинские слова слышу!  - смачно сплюнув, свирепо сказала сумасбродной соседке седоусая сметливая свежепросоленная сардинка, спокойно спавшая среди сетей.
        - Собаки! Стрекулисты! Спекулянты! Сплетники! Сычи сонные! Сидни сидячие! Самодуры сиволапые! Скандалисты! Святотатцы! Скобари! Скопидомы! Скряги! Саботажники! Сутяги!  - степенно сказала совершеннолетняя самостоятельная севрюга, слушавшая спор.
        Солнышко село, скапутилось, смылось, съёжилось. Стало совсем сумрачно.
        Скоропостижно скончался сиг.
    Сотворил АТИЛЛА

        - Опять рыбы всякие!  - огорчённо сказал Писатель-Ихтиолог.  - И потом много каких-то непонятных слов.
        - Но это же отжившие слова! Это слова из моего СОСУДа,  - пояснил я.  - Ваш АТИЛЛА почему-то очень хорошо их усвоил и вводит в текст в непропорционально большом количестве.
        - Неужели в старину Люди употребляли столько ненужных слов?  - спросил мой новый знакомый.
        - Не все ругательства были словами-пустышками,  - ответил я.  - Под некоторыми из них подразумевались вполне определённые отрицательные явления.
        - А что такое сплетник, скандалист, спекулянт?  - стал расспрашивать меня Ихтиолог.
        - Это долго объяснять,  - ответил я.  - Когда выйдет из печати мой СОСУД, вы сможете узнать смысловое значение всех этих выражений.
        - Не хотите ли ещё раз испытать моего АТИЛЛу?  - с робкой надеждой в голосе спросил меня Писатель-Ихтиолог.
        К счастью, в этот миг в каюту постучал дежурный Врач и пригласил нас в салон к телевизору смотреть и слушать новое выступление Андрея Светочева. Выбрав из двух зол меньшее, я поспешил откликнуться на этот зов.
        В салоне перед большим телевизором собрались все пассажиры-пациенты дирижабля-санатория. Вскоре на экране появился Андрей. Его сообщение показалось мне каким-то бесцветным. Он сообщил, что выступает только потому, что в его адрес поступает очень много вопросов. Но ничего нового он пока сказать не может. Он сделал только одно конкретное сообщение: для строительства Главной Лаборатории по созданию Единого Материала выделен пустынный островок в Балтийском море, в пятидесяти километрах от Ленинграда. Островок будет расширен за счёт намыва донного песка. Работа начинается завтра.
        Незначительное это сообщение, вдобавок произнесённое каким-то усталым, невыразительным голосом, показалось мне, не предвещает удачи моему другу. Но слушатели, как я успел заметить, остались довольны и этой скудной информацией.

        Пресс-конференция. Встреча с Надей

        Шла третья неделя моего пребывания в Новосибирске. Целые дни просиживал я в библиотеке, подбирая материал для своей «Антологии», и дело уже близилось к концу. Однажды утром в читальный зал вошёл старший Библиотекарь и пригласил всех желающих в телевизионный блок, сказав, что будет выступать Андрей Светочев.
        Я вместе со всеми направился к телевизору.
        На экране возник Андрей. Он сидел в небольшом зале за круглым столом, вместе со своими Сотрудниками. На столе стояло множество переводящих машин. Все кресла и все проходы в зале были заполнены Людьми - это были главным образом Корреспонденты. Происходило нечто вроде пресс-конференции. Вопросы задавались бессистемно, и я привожу их в таком виде и порядке, как их записал мой карманный микромагнитофон.
        Андрей. Готов отвечать на ваши вопросы.
        1-й корреспондент. Когда идея о создании единого материала будет осуществлена вашей научной группой практически?
        Андрей. На это, возможно, уйдёт один год.
        2-й корреспондент. Можно ли вкратце охарактеризовать ваш единый материал как некую пластмассу с универсальными свойствами?
        Андрей. Можно, если вам это нравится. Но вообще-то это принципиально новый материал.
        3-й корреспондент. В некоторых газетах высказана мысль, что всемирное применение единого материала может лишить многих людей радости труда. Ведь множество профессий станут просто ненужными.
        Андрей (роясь в каких-то бумагах). Я не компетентен в этих вопросах. Но вот Экономисты Сергеев, Тропиниус и Маорти утверждают, что работы хватит всем, однако многим Людям придётся переквалифицироваться.
        4-й корреспондент. Как всё это отразится на продолжительности рабочего дня?
        Андрей (опять роясь в бумагах). Вот тут произведены подсчёты. Не мной, а Экономистами. Через три года после полного перехода на аквалид средний рабочий день на Планете сократится до двух часов восемнадцати минут.
        5-й корреспондент. Что это такое - аквалид?
        Андрей. Так мы решили назвать единый универсальный материал.
        6-й корреспондент. Как вы относитесь к Нилсу Индестрому?
        Андрей. С величайшим уважением.
        6-й корреспондент. Однако ваше открытие, если оно будет осуществлено практически, опровергнет Закон Недоступности Нилса Индестрома?
        Андрей. Да.
        7-й корреспондент. Следовательно, будет создан материал, который позволит строить космические корабли, могущие проникнуть за пределы Солнечной Системы?
        Андрей. Да. Но это уж дело Строителей и Космонавтов. Нас больше интересуют земные и подводные дела.
        8-й корреспондент. Как это понимать - подводные?
        Андрей. Аквалид даст возможность строить сооружения из воды под водой.
        9-й корреспондент. Следовательно, Человечество получит большую новую «жилую площадь» под океаном и сможет спокойно расти? Так это надо понимать?
        Андрей. Да, на дне океанов будут прокладывать тоннели, строить предприятия и возводить жилые города.
        Длительная пауза. Затем все встают. Аплодисменты и возгласы восхищения.
        После паузы.
        10-й корреспондент. Почему ваша Опытная Лаборатория строится на острове? Почему не на материке, не в Ленинграде?
        Андрей. Я сам просил об этом. Так безопаснее.
        10-й корреспондент. Для кого безопаснее?
        Андрей. Для города. Дело в том, что при практическом осуществлении нашего проекта на одной из фаз производства аквалида существует опасность взрыва. Теоретически расчёты верны, но технологически мы идём на некоторый риск.
        10-й корреспондент. Если произойдёт взрыв, значит, вы шли по ложному пути и создание единого универсального материала останется недостижимой мечтой Человечества. Так надо понимать?
        Андрей. Нет. Не так. Повторяю: теоретически наши расчёты верны. Если произойдёт взрыв, то кто-то, идущий за нами, найдёт более верную технологическую схему.
        11-й корреспондент. А как называется ваш остров?
        Андрей. Пока это безымянный островок. Но я предложил назвать его Матвеевским островом, в честь моего друга.
        12-й корреспондент. Ваш друг - Физик, Химик, Математик?
        Андрей. Нет. Он Литературовед.
        13-й корреспондент. Что натолкнуло вас на мысль о едином материале?
        Андрей. Мне всегда казалось странным, что машины, корабли, дома, предметы обихода делаются из разных материалов. Уже в детстве это казалось мне нелепым, нерациональным.
        14-й корреспондент. Что можно будет производить из аквалида?
        Андрей. Из него нельзя будет производить продуктов питания, горючего и удобрений. Всё остальное - можно.
        15-й корреспондент. Следовательно, из аквалида можно производить все нужные Человечеству машины, сооружения и предметы?
        Андрей. Да. Всё - кроме гробов и спичек.
        16-й корреспондент (со значком юмористического журнала). Но ведь спичек давно не производят.
        Андрей. Я пошутил.
        17-й корреспондент. Как идут работы на острове… на Матвеевском острове?
        Андрей. Сейчас вы это увидите.
        Андрей исчез с экрана. На экране появилось море. Мы как бы летим над ним. Вот показался островок. Вот он приблизился. Видны деревянные временные причалы, около них множество небольших судёнышек. Мы облетаем остров. Он невелик и пустынен. Вдали видны землесосы, намывающие песок. На островке ещё нет капитальных зданий - только длинные пластмассовые бараки. Островок кишит Людьми. Одни простыми лопатами копают котлованы, другие выравнивают линию берега, третьи, четвёртые, десятые тоже заняты земляными и прочими работами. Слышен гул, шум, звучат песни на разных языках. Работающие - главным образом молодёжь всех национальностей и цветов кожи. Но встречаются и пожилые Люди.
        Затем остров исчез, и на экране снова появился Андрей. Корреспонденты опять стали задавать вопросы.
        18-й корреспондент. Меня удивило, что на острове применяются столь примитивные орудия труда. Можно подумать, что мы вернулись в первую половину XX века. Из какого музея извлекли вы эти лопаты, кирки, ломы?
        Андрей. Я их ниоткуда не извлекал. Это они сами заказывали их по старинным чертежам какому-то ленинградскому заводу, сами привезли их на остров.
        18-й корреспондент. Кто «они»?
        Андрей. Добровольцы. Они съехались со всех концов света.
        19-й корреспондент. Но есть же на вашем острове современная техника для земляных работ. Ведь есть?
        Андрей. Есть. Но они не дают ей работать. Они её оттеснили. Хотят работать сами, своими руками.
        20-й корреспондент. Но ведь на острове есть Врачи охраны труда. Слово Врача - закон.
        Андрей. Врачей они не слушаются. И потом добровольцев так много, что они работают не более часа. Так что здоровью это не вредит.
        21-й корреспондент. Есть ли на острове травмы в результате применения несовершенных орудий труда?
        Андрей. Крупных травм нет. Но есть ушибы, мозоли. Вчера один чилиец повредил лопатой палец на ноге.
        21-й корреспондент. Надеюсь, его немедленно эвакуировали в больницу на материк?
        Андрей. Не сразу. За почётное ранение друзья разрешили ему поработать ещё час вне очереди.
        21-й корреспондент. Разрешая Людям работать примитивными орудиями труда, вы сокращаете их МИДЖ. Как вы на это смотрите?
        Андрей. Земляные работы скоро кончатся - и тогда за дело примутся специалисты.
        22-й корреспондент. Попробуйте в краткой популярной форме изложить сущность открытия, к которому пришла ваша научная группа.

        Здесь Андрей начал объяснять суть открытия, но говорил он столь невнятно и отвлечённо, что я ничего не понял и отошёл от экрана, не дослушав своего друга до конца. Но, не скрою, я был тронут вниманием Андрея. Мне было приятно, что он назвал остров моим именем.
        В этот же день я решил съездить на местный Почтамт. Меня интересовали марки. На улице я остановил элтакси и вскоре вошёл в зал Почтамта. Первое, что мне бросилось в глаза - это бесконечное количество стендов, на которых были выставлены марки. Решение Всемирного Почтового Совета о том, что каждый Человек может выпускать свои марки, уже действовало, многие филателисты успели выпустить личные почтовые знаки и предлагали их на выбор всем желающим. Марки были самые разные по расцветке и по тематике. Очень много было женских портретов - это филателисты увековечивали своих возлюбленных. Хоть почта стала бесплатной, но по традиции на каждой марке была обозначена цена. Цену ставили кто во что горазд - от копейки до ста миллионов рублей. Я выбрал несколько марок для себя и несколько для Андрея и немедленно послал их ему, сопроводив коротким дружеским посланием. Затем я направился в Бюро Выполнения Желаний, организованное при Почтамте, с целью заказать свою марку. Я уже решил, какая она должна быть. На марке я решил изобразить самого себя, держащего в руках рукопись СОСУДа.
        Направляясь через зал к двери Бюро, я вдруг услышал своё имя, произнесённое приятным женским голосом. Я оглянулся и увидел - кого бы вы подумали, мой Читатель?  - я увидел Надю, ту девушку, с которой познакомился на Ленинградском Почтамте при весьма странных обстоятельствах.
        - Что вы здесь делаете?  - удивился я.  - Вы перевелись на Новосибирский Почтамт? Неужели на вас так подействовал тяжёлый случай, имевший место на Ленинградском Почтамте?
        - Я здесь ничего не делаю. Просто зашла посмотреть, как здесь работают,  - с улыбкой ответила Надя.
        И далее она пояснила, что приехала сюда в отпуск, ибо в Новосибирске живёт её брат.
        Я, в свою очередь, поведал Наде, что приехал в Новосибирск поработать в здешней библиотеке.
        - А как пополняется ваш СОСУД?  - спросила Надя.
        Признаться, мне весьма польстило, что она помнит о моей работе и интересуется ею, и я поведал девушке, что СОСУД пока что не пополняется, ибо в Сибири совсем вывелись Люди, умеющие ругаться, и что я в данное время занят «Антологией».
        - А сюда вы, видно, зашли как филателист?  - поинтересовалась Надя.
        - И как отправитель письма. Только что я отослал письмо Андрею Светочеву - Человеку, благодаря которому мы с вами познакомились.
        - Неужели это был Светочев?  - воскликнула Надя.  - Вот бы уж не подумала на него! Я ведь и не разглядела тогда, кто был моим обидчиком. Когда будете писать ему в следующий раз, пожелайте ему удачи и передайте от меня, что я нисколько на него не сержусь.
        - Он уже наказан за свой поступок,  - сказал я.  - Ему пришлось убить зайца.
        - Как? Его наказали охотой?  - огорчилась Надя.  - Это так неприятно.
        - Не волнуйтесь за него,  - мягко сказал я.  - Он обидел вас, он был послан в наказание на охоту, но благодаря сцеплению этих обстоятельств он встретил девушку, которую полюбил и которая полюбила его.
        - Но почему вы не радуетесь этому?  - спросила Надя.  - В вашем голосе мне послышалась грусть.
        - Я рад за него и рад за неё,  - ответил я.  - Но за себя я не рад.
        Надя ничего не сказала, не стала меня утешать, и мне это очень понравилось. Мы молча вышли из Почтамта и тихо пошли по улице.
        - Вам далеко?  - спросил я.  - Давайте я вас провожу пешком.
        - Буду рада,  - ответила Надя.  - Я очень люблю ходить пешком. Я хотела бы быть девушкой-Почтальоном из одного исторического романа, который я как-то прочла. Эта девушка-Почтальон не любила ездить на мотоцикле, а ходила от деревни до деревни пешком. Я хотела бы, как она, ходить в лаптях от деревни до деревни по старинному асфальту, стучать клюкой в заборы и отдавать людям письма и радиограммы.
        - Только не в заборы, а в ворота,  - поправил я.
        - Вы, наверно, очень хорошо знаете историю,  - почтительно сказала Надя.  - Как приятно вести беседу с высокообразованным Гуманитарием.
        Не скрою, мне было приятно слышать такой отзыв от этой симпатичной девушки, которая, хоть была знакома со мной совсем недавно, уже сумела оценить меня по достоинству. «Разве хоть раз отозвалась Нина обо мне столь справедливо?» - шевельнулась у меня мысль. Тем не менее я скромно возразил Наде, что хоть я и съел, как говорится, собаку на истории XX века, но я ещё познал не всё, что надо познать. Так, например, лингвистический мой багаж заставляет желать лучшего. Правда, я знаю кроме родного языка английский, немецкий и французский, а также группу славянских языков и латынь, однако древнегреческого я ещё, к сожалению, не знаю.
        - Нет, вы очень много всего знаете,  - мягко возразила Надя.  - Я вот, кроме английского и французского, никаких языков не знаю… Правда, я ещё понимаю международный код.
        - Ну, это не язык,  - возразил я.  - Много ещё воды утечёт, прежде чем международный код станет языком. Пока что он состоит почти сплошь из техницизмов.
        - А где вы остановились?  - поинтересовалась вдруг Надя.
        - Так как я прилетел сюда на сравнительно долгий срок, то я остановился в гостинице.
        - Переселяйтесь к нам,  - предложила Надя.  - Никто вас не будет беспокоить, и я в том числе. Квартира у нас сейчас почти пустая, все разъехались на лето. Брат мой тоже мешать вам не будет, он тихий.
        - А кто он, ваш брат?
        - Памятник,  - ответила Надя.
        - То есть как это памятник?  - изумился я.  - Очевидно, вашу речь надо понимать иносказательно: ваш брат был каким-либо известным Учёным, а затем скончался и ему воздвигли памятник? Так? Но почему я не слышу в вашем голосе скорби по усопшему? При вашей привлекательной внешности такая бесчувственность не делает вам чести.
        - Да живёхонек мой брат,  - засмеялась Надя.  - Он по специальности Памятник, он разрабатывает вопросы усиления памяти.
        - Век живи, век учись,  - сказал я.  - И преуспевает ваш брат-Памятник на своём учёном поприще?
        - Да. Несколько лет назад он сконструировал прибор, усиливающий память. Однако этот прибор нуждается в длительной проверке, и только после этого его можно будет пустить в массовое производство.
        - Интересно было бы взглянуть на этот аппарат,  - сказал я.
        - Вы его видите на мне,  - ответила Надя и коснулась пальцами своих серёг.
        - Как, эти маленькие серёжки и есть упомянутый вами прибор?
        - Да. В них вмонтированы два микроагрегата, которые создают вокруг головы усилительное поле.
        - А как называется этот аппарат?  - поинтересовался я.
        - Полное его название - Опытный Прибор Усиления Памяти. Сокращённо - ОПУП.
        - ОПУП!  - воскликнул я.  - Какое неблагозвучное название. Такие нелепо звучащие сокращения нередко употреблялись в Двадцатом веке, но ныне, когда существует Наименовательная Комиссия, состоящая из Поэтов-Добровольцев…
        - Я понимаю вас,  - перебила меня Надя.  - Но брат ещё не зарегистрировал свой прибор в Наименовательной Комиссии. А сам он не мог придумать ничего лучшего. Но, в конце концов, дело ведь не в названии. Прибор действует хорошо.
        «Едва ли может быть удачным аппарат с таким неудачным названием, очевидно, по Сеньке и шапка»,  - подумал я, но ничего не сказал Наде, дабы не огорчать её[21 - Характерно для Ковригина, что в дальнейшем он восхищается Надиной памятью, приписывая это свойство лично Наде и как бы совсем не признавая, что девушка обязана этим изобретению своего брата; в этом - весь Ковригин с его предвзятыми отношениями к технике, с его недоверием к новшествам.].
        Мы простились с Надей у подъезда, а на следующий день я переехал в её квартиру и поселился в тихой угловой комнате. Брат её - Памятник - оказался человеком весьма молчаливым. Если я из вежливости за обедом заводил с ним разговор о его работе, то он отвечал мне весьма охотно, но речь его настолько была насыщена научными терминами, что я ничего в ней понять не мог. В Надином изложении всё это выглядело гораздо проще и понятнее.
        Теперь я работал на дому. Набрав в библиотеке книг, я читал их и выбирал из них те стихи, которые, на мой взгляд, подходили для «Антологии». Затем я читал их вслух, а МУЗА[22 - Модуляционный Ускоренно Записывающий Агрегат - весьма несовершенный агрегат XXII века; нечто вроде диктовально-пишущей машинки.] их записывала. Однажды я засиделся за этой работой до поздней ночи, но не успел выполнить своей программы. Утром мне надо было сдать книги в библиотеку, как я обещал Библиотекарю, но у меня осталось одиннадцать стихотворений одного автора, которые я не успел задиктовать. За завтраком я обратился к Наде с просьбой - не продиктует ли она МУЗе эти стихи в моё отсутствие, пока я пойду в библиотеку, чтобы отнести те книги, которые мне уже не нужны. А эту книгу я отнесу после обеда.
        Надя охотно согласилась, но добавила, что я могу отнести и ту книгу, где помещены эти одиннадцать стихотворений. Она прочтёт их сейчас, запомнит и продиктует МУЗе.
        - Ну что вы говорите, Надя!  - возразил я.  - Разве может Человек сразу, с бухты-барахты, запомнить одиннадцать длинных стихотворений!
        - А вот увидите,  - спокойно ответила девушка. Затем она быстро и, как мне показалось, даже не очень внимательно прочла намеченные мной стихи и вручила мне книгу.  - Несите спокойно в библиотеку.
        Я понёс книги в библиотеку, но ту книгу я всё-таки не сдал, отсрочив её возвращение на день. Но каково же было моё удивление, когда, вернувшись, я нашёл на своём столе одиннадцать стихотворений, которые МУЗА перепечатала в трёх экземплярах! Вынув из портфеля несданную книгу, я сверил текст. И что же? Я не обнаружил ни единой ошибки! Надя за несколько минут запомнила трудный старинный текст и безошибочно продиктовала.
        - Надя! Надя!  - стал я её звать и, не дозвавшись, выбежал из комнаты. Я застал её в кухне, где она программировала ДИВЭРа к обеду.
        - Надя! Я поражён вашей феноменальной памятью!  - воскликнул я.
        - Да, благодаря прибору брата память у меня хорошая,  - с улыбкой ответила девушка.  - У меня градация девяносто девять при стобалльной системе. Но мой брат говорит, что хвастать этим нечего: можно быть глупым Человеком и иметь отличную память. Когда я была у ОРФЕУСа, он дал мне только четыре балла.
        - Надя, у вас память не просто отличная, а сверхфеноменальная,  - сказал я.  - Я завидую вашей памяти.
        - Это, пожалуй, единственное моё достоинство,  - скромно ответила она.  - И если я могу быть иногда полезной вам в работе над «Антологией», смело прибегайте к моей помощи.
        И действительно, Надя с этого дня стала помогать мне в моей работе, и помощь её (конечно, чисто техническая) была весьма ощутимой.

        Пряничный домик

        Однажды Надя предложила мне отправиться вместе с ней в таёжный заповедник.
        - С экскурсией?  - спросил я.
        - Нет, вдвоём. Массовые экскурсии туда не допускаются, это заповедник группы «А». Я собиралась лететь туда на десять дней с подругой, но та почему-то раздумала. Путёвка пропадает.
        - А что мы там будем делать целых десять дней?  - поинтересовался я.
        - Бездельничать,  - ответила Надя.  - Вам это полезно, у вас усталый вид.
        - Согласен,  - сказал я.  - А где мы там будем жить?
        - В домике-контейнере. Нас в нём и сбросят в тайгу. Ведь дорог там нет.
        На следующее утро мы отправились на специальный аэродром. Дежурный нам объяснил, что Заповедник № 7 - один из самых больших в мире. Так как это заповедник группы «А», то в нём не только нельзя возводить какие-либо сооружения, но даже радио пользоваться нельзя. Затем Дежурный дал нам мазь от комаров и два пистолета.
        - Но зачем пистолеты?  - удивился я.  - Мы не совершили никаких проступков, а вы хотите послать нас на охоту!
        - Не беспокойтесь,  - ответил Дежурный,  - убить из этого нельзя. Но если на вас нападёт медведь, вы выстрелите в него, и он уснёт на сорок семь минут. За это время вы успеете далеко уйти.
        Вскоре нас подвели к домику-контейнеру, и мы с Надей вошли в него. Домик состоял из двух комнат-отсеков, разделённых переборкой, и из тамбура. В каждом отсеке был выдвижной диван, кресло и шкафчик с одеждой. В тамбуре имелся стол-ящик с тарелками, кастрюлями и прочей утварью.
        В крышу домика было вмонтировано металлическое кольцо. Вскоре подлетел вертоплан, из его брюха выдвинулась алюминиевая лапа, ухватилась за кольцо - и мы полетели. Тихоходный вертоплан летел невысоко. Домик-контейнер слегка покачивало, но это, пожалуй, было даже приятно. Я глядел в окно, и всё мне казалось розовым - и небо, и земля. Я догадался, что это зависит от стекла, и спросил у Нади, почему здесь вставлено розовое стекло.
        - Оно из леденцовой массы,  - объяснила мне Надя. И далее она поведала мне, что такие домики-контейнеры предполагается транспортировать на Венеру. Там их будут сбрасывать на парашютах в венерианские джунгли. В этих джунглях Исследователи часто теряют ориентировку, и в домиках-контейнерах они смогут найти себе временный кров, отдых и пищу.
        - Но при чём же здесь леденцовые стёкла?  - спросил я.
        - Но ведь это съедобный домик,  - сказала Надя.  - Если у нашедшего приют в этом домике выйдут все запасы еды, то он сможет питаться самим домиком. Весь домик-контейнер состоит из сильно спрессованных пищевых концентратов. А снаружи он обтянут тончайшей влагонепроницаемой плёнкой.
        Я вынул из кармана техническое описание, данное нам Дежурным, и прочёл, что стены сделаны из хлебного концентрата, потолок - из прессованного шоколада, кресло - из яичного порошка, и даже одеяла были съедобными: стоило отрезать квадратный дециметр и бросить его в кипяток - и получался стакан клюквенного киселя.
        - Конечно, голод не тётка, как в старину говорилось, а нужда научит калачи есть,  - но нам, надеюсь, не придётся питаться своим жилищем?  - пошутил я, обращаясь к Наде, и она улыбнулась в ответ.
        Наконец вертоплан снизился, бережно опустил наш домик на лесную полянку возле ручья - и улетел. Я открыл дверь, мы вышли, и нас обступила высокая, по пояс, трава.
        Весь день мы бродили по тайге, а когда свечерело, разожгли костёр на берегу ручья и поужинали консервами. Потом мы пошли в свои отсеки, и я мгновенно уснул. Проснулся я оттого, что Надя постучала в окно.
        - Вставайте, лентяй лентяевич, завтрак готов!
        После завтрака мы опять пошли ходить по тайге. Когда мы вернулись к своему пряничному домику, из которого ушли, не закрыв дверей, то обнаружили, что в нём кто-то побывал: ножка у одного из кресел была обгрызена, угол стола-ящика в тамбуре тоже кто-то прогрыз. А карамельные стёкла в некоторых местах были проклёваны. Это маленькое происшествие не отразилось на нашем отличном настроении, а скорее развеселило нас.
        Вечером, за ужином, я высказал Наде мысль, что зря, пожалуй, мы не взяли с собой никаких книг.
        - А что бы вы хотели прочесть?  - спросила Надя.
        - В Ленинграде я начал читать новый роман Меридини, перевод с итальянского,  - сказал я. И далее я пояснил Наде, что роман этот интересен для меня тем, что переводчик его обратился ко мне за консультацией. В романе, вернее в одной из его глав, автор употребляет слова, бытовавшие в старину среди уголовного мира,  - и переводчик не мог их перевести на русский язык. Узнав, что я работаю над СОСУДом, он обратился ко мне за помощью, и я любезно дал ему возможность ознакомиться с тем разделом СОСУДа, где собран уголовный фольклор. Но я ещё не успел прочесть эту главу.
        - Вы, очевидно, имеете в виду роман, который называется «Второй пришелец»?  - спросила Надя.  - До какого места вы дошли? Я недавно прочла эту вещь.
        - Я дочитал до того места, где Сантиано пересекает Тихий океан и прибывает в Ламст… Только не рассказывайте мне, Надя, чем всё кончилось, а то читать потом будет неинтересно.
        - Но я же могу прочесть вам весь роман дословно, по памяти,  - сказала Надя.  - Вы остановились на четвёртой главе.
        - Я знаю, Надя, что память у вас феноменальная, но неужели до такой степени?  - изумился я.
        Вместо ответа Надя уселась поудобнее у костра и начала:
        «…Поговорим для начала о множественности миров,  - рассуждал Сантиано сам с собой, сидя на веранде.  - Множественность миров предполагает и существование миров, подобных нашей Земле. Будучи сама безграничной, Вселенная не ограничивает их количества. Следовательно, есть миры, тождественные нашей Земле. В силу своей множественности, какие-то из них являются её копиями. Впрочем, вряд ли копиями абсолютными. Так, на Земле-2 в этот момент на веранде сидит такой же Сантиано, как я, но на голове у него, скажем, не 998. 761 волос, а только 997. 760. А на Земле-347 мой двойник абсолютен, но у какой-то девочки из Мелитополя на щеке - капелька варенья, в то время как у девочки из Мелитополя на нашей Земле варенья на щеке нет. А на Земле-6798654267 - всё как у нас, но одной лягушкой больше.
        Мы, кажется, продираемся к истине,  - сказал себе Сантиано.  - Но продолжим наш монолог. Помимо близкотождественных есть и миры, схожие с нашим, но более отдалённо. Одни из них обогнали нас в своём развитии, другие отставали от нас. На первых, вероятно, преодолён Закон Недоступности, и пришельцы могут явиться к нам. Но это - добрые гости. Из миров второго типа пришельцы явиться не могут в силу технической отсталости. Следовательно, эти двое не явились с планеты, подобной нашей. Они из другой системы миров, и их человеческий облик - только маска. А добрый гость маски не наденет.
        Сантиано склонился над столом и стал читать старинный „Спутник следователя“. Эта профессия давно исчезла на Земле, и нашему герою приходилось учиться заново. Он долго читал, повторяя незнакомые древние слова. Иногда он прерывал чтение и бросался к полке со словарями. Наконец он сказал УЛИССу[23 - УЛИСС (Универсальный Логический Исполнитель Специальной Службы)  - весьма примитивный агрегат XXII века.], стоящему возле стола:
        - Приведите арестованного.
        - Кого?  - переспросил агрегат, не двигаясь с места.
        - Приведите обвиняемого,  - сказал Сантиано.
        - Кого?  - переспросил УЛИСС.
        - Приведите подсудимого.
        - Кого?  - переспросил УЛИСС.
        - Приведите злоумышленника.
        - Кого?  - переспросил УЛИСС.
        - Приведите преступника.
        - Кого?
        - Приведите существо, запертое в подвале. Понятно?
        - Теперь понятно,  - ответил УЛИСС.
        Вскоре он привёл Пришельца. Тот испуганно косился на УЛИССа.
        - Чего ты, кореш, на меня зверюгу такую напустил?  - обратился он к Сантиано.  - Этак из любого цикорий посыплется!
        - Садитесь!  - сказал Сантиано Пришельцу.
        - Знаем мы вас! „Садитесь, садитесь“, а потом лет пять отсидки припаяешь! Мы уж постоим.
        - Сколько вам лет?  - спросил Сантиано.  - В каком году по земному летоисчислению вы родились?
        Пришелец замялся.
        - Вот тут в паспорте всё есть,  - сказал он, вынимая из кармана книжечку.  - Тут всё без фальши прописано. Читай сам. Чистый документ. Никакой липы.
        Сантиано взял книжечку, раскрыл её, посмотрел и положил на край стола.
        - Послушайте,  - обратился он к Пришельцу,  - вы даёте мне документ, а на Земле давно отменена документация. Она отменена за много лет до вашего года рождения, указанного в этой книжечке.
        - Брось мне вкручивать, браток,  - сказал Пришелец.  - Чистый документ. И под судом я не был, и приводов не имел, и в тюрьме не сидел. За что вы меня, мальчишечку, замели?
        - Вы не могли бы пребывать в тюрьме, даже если бы захотели этого,  - возразил Сантиано.  - Когда вы родились, на Земле давно уже не было тюрем. Если только вы родились на Земле…
        - А где мне ещё было родиться!  - воскликнул Пришелец.  - Что я, с Луны, что ли, свалился! Давай, корешок, замнём это дело для ясности. Я тебе барашка в бумажке, а ты меня - на волю.  - Пришелец вынул из кармана пачку денег и положил её на край стола.  - Замётано, а?
        - Где сейчас ваш сотрапезник?  - спросил Сантиано. Затем, взглянув в словарь, поправился: - Где ваш сообщник, соучастник?
        - А, вот до чего дело дошло!  - крикнул Пришелец и выхватил из кармана пистолет. Но УЛИСС мгновенно кинулся к нему и обезоружил.
        - Теперь для меня всё ясно,  - сказал Сантиано.  - Вы не Человек. Родились вы не на Земле и не на аналогичной Планете. Вы явились сюда из мира какой-то иной системы. Вы обладаете сильными средствами маскировки и проникновения, но беда ваша в том, что информация ваша о Земле очень устарела. Вы явились не туда, куда направлялись. Ведь так?
        Пришелец ничего не ответил. Там, где он стоял, возникла вспышка, подобная беззвучному разряду шаровой молнии,  - и его не стало. Только на керамических плитках пола остались два оплавленных следа от его подошв. Пистолет в кобальтовой руке УЛИССа тоже вспыхнул и испарился. И от документа и пачки денег остались только прямоугольные подпалины на поверхности стола…
        …Тем временем второй Пришелец не дремал. В Анкабусе был замечен Человек, державший в руке нечто вроде старинного электрического фонарика. Луч фонарика он направлял на дома. Через четыре дня после облучения дома распадались без взрыва. Они становились пылью. Был Пришелец замечен и в порту. Ни один из восьми кораблей, вышедших в тот день в море, не вернулся. Они исчезли в океане, не успев даже подать сигналов опасности…»
        - Вам не надоело слушать?  - спросила вдруг Надя.  - Может быть, я слишком быстро читаю?
        - Нет, нет, продолжайте, Надя!  - воскликнул я.  - Я слушаю вас с удовольствием.
        Действительно, мне было приятно слушать Надю. В её голос вплеталось тихое журчанье таёжного ручейка, и я думал о том, что совсем недавно я тоже сидел у костра, но в другом заповеднике. И вот круг замкнулся. Снова костёр, снова заповедник, но там я был третьим лишним. А здесь - нет. Что-то говорило мне, что здесь я - не лишний.

        Буря в тайге

        Ночью меня разбудил гром. За розоватым леденцовым стеклом вспыхивали молнии. Ливень хлестал в стекло. Ветер нарастал. Домик вздрагивал от его порывов. Я торопливо оделся, постучал в перегородку.
        - Вставайте, Надя, и идите в тамбур. Состояние опасности.
        - Я давно оделась. Мне не спалось,  - ответила Надя.
        Мы вышли в тамбур и стали по очереди пить горячий чай из термоса. Было холодно. Домик всё тревожнее вздрагивал от ударов ветра. Вдруг при свете молнии через маленькое окошко тамбура я увидел, что одна сосна, стоящая у края поляны, как-то странно наклонилась. Тогда я мгновенно схватил Надю в охапку, ударом ноги распахнул дверь и побежал со своей ношей на середину поляны. За спиной я услышал нарастающий шум, глухой удар, скрежет ломающихся ветвей.
        Я поставил Надю на землю, и мы оба взглянули на домик. Сосна упала вершиной на него, но домик уцелел.
        - Простите, Надя, что я вас так грубо вытащил прямо под ливень,  - сказал я.  - Я думал, что домик развалится.
        - Зачем вы просите прощения,  - укоризненно ответила Надя.  - Ведь вы хотели мне добра.
        Вымокшие, мы вернулись к нашему жилищу, но подход к двери был закрыт кроной рухнувшей сосны. Я пробрался сквозь ветви к двери, но открыть её было невозможно - сосна, упав, не только захлопнула, но и заклинила её. К окну моего отсека тоже нельзя было подступиться из-за ветвей. Надино же окно было свободно. К счастью, оно открывалось и снаружи, и я влез в домик и помог влезть в него Наде.
        - Ложитесь и спите,  - сказал я.  - Вы совсем продрогли, и всё из-за меня. А я пойду управлюсь с этой сосной.
        - Хорошо,  - ответила Надя.  - Я действительно очень замёрзла.
        Я вышел в тамбур и увидел, что окно его пробито большой веткой сосны. И как раз против того места, где стояла Надя, когда мы пили чай.
        «Значит, не зря я вытащил эту девушку отсюда. Её бы в живых уже не было»,  - подумал я и, отыскав в ящике топор, расклинил им дверь и вышел наружу.
        И первым делом я отрубил от ствола ту ветвь, что пробила окно,  - чтобы Надя не увидела, какая опасность ей угрожала. Ведь некоторые люди задним числом переживают миновавшие события, и поэтому лучше им не знать о том, что могло бы быть. Затем я постепенно отрубил все ветки, перерубил ствол и таким образом очистил вход в наш домик. Я работал, не обращая внимания на дождь и ветер. Топорище было из спрессованного кофейно-молочного концентрата, сам же топор был, к счастью, обыкновенный, не съедобный, иначе он не выдержал бы той нагрузки, которую я задал ему.
        Окончив работу, я пошёл в свой отсек, разделся и лёг. Но вскоре почувствовал озноб. Меня бросало то в жар, то в холод, и я еле-еле уснул. А когда проснулся - меня снова стало трясти.
        - Что вы не встаёте?  - крикнула Надя, постучав в стенку.  - Уже день давно.
        - Надя, я заболел, кажется,  - сказал я.
        Надя вошла в отсек и положила ладонь мне на лоб. Ладонь её показалась мне очень холодной.
        - У вас сильный жар,  - сказала Надя.  - Вы больны. Но не огорчайтесь, всё обойдётся.  - Она принесла мне горячего чаю и дала каких-то таблеток, после чего я уснул.
        Проснулся я оттого, что лбу моему стало холодно. На меня лилась струйка с потолка. Я взглянул вверх - потолок разбух, покоробился. Стена тоже имела необычайный вид: она дала трещины и стала влажной. Я догадался, что сосна, рухнув на домик, своими ветвями и иглами содрала с него влагонепроницаемый слой, и наше съедобное жилище начало впитывать в себя воду, тем более, что дождь всё шёл и шёл. Как известно, домик-контейнер предназначался для венерианских джунглей, а на Венере деревья хоть и высокие, но масса у них неплотная, травянистая. Падай такие деревья на домик хоть ежедневно - ему не будет вреда. Но наши земные деревья с их плотной древесиной - дело другое.
        - Надя!  - тихо произнёс я, и девушка, задремавшая в кресле, мгновенно проснулась.
        - Я только на минутку уснула,  - сказала она.  - Всё время сидела возле вас. Вы бредили. Вот уж не думала, что всё так получится с этим отдыхом в тайге. Это я виновата.
        - Ни в чём вы не виноваты. Но о чём я бредил?
        - Всё время упоминали Нину и СОСУД… Но я могу процитировать ваш бред текстуально.
        - Нет, Надя, бред есть бред. Постарайтесь забыть.
        - Я обещаю никогда не напоминать вам о том, что вы говорили в бреду. А теперь надо вызвать Врача - вы серьёзно больны.
        - Врача сюда можно вызвать только по личному наручному прибору,  - ответил я.  - Но этот прибор - радиоприбор. А пользоваться радио в заповедниках группы «А» запрещено.
        - Но ведь это - особый случай,  - возразила Надя.  - Здесь можно сделать исключение.
        - Надя, разве вы не помните, что мы проходили на уроках морали в пятом классе? «Одно допущенное исключение может породить тысячу, тысяча исключений может породить хаос».
        - Но что же делать?  - чуть не плача, спросила Надя.
        - Можно прибегнуть к мыслепередаче,  - сказал я.  - Мыслепередача не имеет к радио никакого отношения. Кому-нибудь из нас надо послать мыслеграмму своему двойнику, и тот сообщит по радио в экскурсионный пункт, что я захворал. Но мне неудобно беспокоить моего двойника - Андрея. Он сейчас и так по горло занят… Может быть, вы свяжетесь со своим двойником?
        - У меня нет двойника,  - смутясь, ответила Надя.  - Когда-то я была влюблена в одного юношу, мы были двойниками, а потом мы поссорились навсегда…
        - Простите, что я задал неуместный вопрос,  - сказал я.  - Сейчас пошлю мыслесигнал Андрею.
        - Сигнал принят,  - ответил Андрей.  - Что с тобой?
        - Состояние опасности,  - сообщил я.  - Ты очень занят?
        - Очень,  - ответил Андрей.  - Не спал две ночи. Неполадки на строительстве Главного корпуса. Но это не имеет значения. Объясни, что я должен сделать.
        Я поведал ему, что заболел. Он должен связаться с Новосибирским экскурсионным центром. Пусть оттуда пришлют санитарный вертоплан.
        - Всё будет сделано,  - ответил Андрей.  - Крепись. Приму меры. Всё?
        - Всё. Мыслепередача окончена.
        Надя с волнением следила за мной, стараясь по выражению моего лица догадаться о результатах мыслеобмена.
        - Всё будет хорошо, Надя,  - сказал я ей.  - Скоро прибудет помощь. И потом, знаете, нет худа без добра - так говорит старинная пословица.
        - Какое же добро в том плохом, что мы сейчас переживаем?  - спросила Надя.
        - Это я объясню вам когда-нибудь потом,  - ответил я и поспешил укрыться с головой, потому что с потолка текло всё сильнее. Меня снова начал бить озноб, и я уснул тяжёлым и беспокойным сном.

        - Вставайте!  - разбудила меня Надя.  - За нами прилетели!
        Она вышла из отсека, я кое-как оделся и покинул домик. Дождь перестал, светало. Было пять часов тридцать две минуты.
        Нас поразило огромное количество птиц, слетевшихся к домику. Они расклевывали его размокшие стены и крышу. Над поляной висел санитарный вертоплан с красным крестом на брюхе. Вот из этого брюха выдвинулось нечто вроде люльки и спустилось на тросе вниз. Мы сели в люльку, нас подняли, и мы очутились в вертоплане, который сразу лёг на обратный курс.
        Первым делом Врач повёл меня в душевую кабину, и я долго стоял под горячим душем, смывая с себя липкую шоколадно-сахарную массу, которая ещё недавно лилась на меня с потолка пряничного домика. Затем я облачился в чистое бельё, и меня уложили на койку. Врач приложил к моему лбу ЭСКУЛАППП, и тот сообщил следующее:
        - Пятьдесят одна болевая единица по нисходящей. Состояние - Д два, по Гринвальдусу и Вороткевичу. Лечение по схеме Лямбда-прим, семь дробь пять. Дополнительно рекомендуется микстура Каракулина. На продолжительности МИДЖа болезнь не скажется.
        - Вот увидите, всё будет хорошо,  - улыбнулся Врач.  - Тем более у вас такая милая Сиделка,  - добавил он, указав взглядом на Надю.
        Затем он ушёл, предварительно дав мне какого-то горьковатого снадобья, от которого мне сразу стало легче. Я взглянул на Надю, сидевшую рядом с моей койкой на пластмассовой табуретке, и сказал ей:
        - Надя, идите отдыхать. Ведь вы устали!
        Вскоре мы приземлились в Новосибирске, и меня, в сопровождении Нади и Врача, отвезли в больницу. Надя осталась в больнице и ухаживала за мной, буквально не смыкая глаз. Неоднократно АСТАРТА[24 - Автоматическая Сиделка Трогательного Абриса, Работающая, Терпеливая Абсолютно - старинный медицинский агрегат.] пыталась сменить её, но Надя каждый раз приказывала ей не вмешиваться, и та покорно удалялась. По утрам, когда температура моя понижалась, Надя читала мне по памяти книги современных писателей и исторические романы, пропуская в последних описание охоты. Однажды, прервав чтение, она спросила меня:
        - Вы там, в тайге, как-то сказали, что нет худа без добра. Как это понимать?
        - Это, Надя, надо так понимать, что если бы не произошло всего того, что произошло, то я бы не встретился с вами.
        - Я тоже рада, что всё случилось так, как случилось,  - просто ответила Надя.  - И за что нам надо благодарить вашего друга - Андрея Светочева.
        Я снова вспомнил случай на Ленинградском Почтамте, мой первый разговор с Надей, затем полёт с Ниной и Андреем в заповедник, затем мой последний разговор с Ниной и новую встречу с Надей. Да, круг замкнулся, и замкнулся, кажется, счастливо - для меня и для Нади…

        Вскоре я выздоровел и вместе с Надей вернулся в Ленинград. Осенью Надя стала моей женой. Наш брак был и остаётся счастливым. И если мои благосклонные Читатели одобрят эти «Записки» и найдут в них пищу для ума, то пусть они знают, что появлением этих «Записок» они обязаны не только мне, но и Наде, которая немало помогла мне в работе над рукописью.

        В издательстве

        Кроме женитьбы эта осень ознаменовалась одним важным событием в моей жизни. Я закончил составление своей «Антологии Забытых Поэтов XX века» и отнёс рукопись в Издательство, в Исторический отдел. Редактор отдела встретил меня весьма сочувственно и попросил зайти через неделю. Мой благосклонный Читатель, даже не будучи Автором, легко может себе представить, что я пережил за эти семь дней, ожидая решения своей судьбы. Меня утешало только то, что, как известно из истории, в старину Авторы гораздо дольше ждали оценки своим трудам и порой месяцами пребывали в состоянии неизвестности, пока их рукописи читались в редакциях.
        И вот ровно через неделю, явившись в Издательство, я узнал, что рукопись моя прочтена Сотрудниками исторического отдела и самим Редактором и получила положительную оценку. Правда, некоторые замечания были явно односторонни и необъективны и тираж был назначен всего в пять тысяч экземпляров, но всё это меркло перед основным фактом: моя «Антология» будет издана, и литература Планеты обогатится ещё одной ценной и нужной книгой. Когда же был подписан договор (что теперь стало чисто символическим актом, ибо деньги были уже отменены и гонорара не полагалось) и схлынула первая волна моей радости, я обратился к Редактору с просьбой дать прочесть мою рукопись какому-либо агрегату,  - быть может, тот будет более справедлив и объективен, нежели Сотрудники отдела, и наметит мне больший тираж.
        На эту скромную просьбу Редактор ответил даже с некоторой обидой, что в его отделе, так же как и в прочих отделах Издательства (за исключением Поэтического), все рукописи читают Люди, и никаких агрегатов нет.
        - Почему же Поэты исключаются из этого правила?  - спросил я.  - Почему им такое предпочтение? Ведь моя «Антология» тоже состоит из стихов,  - правда, авторов их нет в живых, ибо они жили давно, в Двадцатом веке.
        - Поэтов слишком много, работники Поэтического отдела не справляются с нагрузкой,  - ответил мне Редактор.  - И приходится применять агрегаты.
        Далее он высказал мысль, что непрерывный рост культурного уровня и всеобщее образование имеют, по его мнению, 999 достоинств - и один недостаток. А недостаток этот заключается в том, что очень многие Люди теперь пишут стихи и несут их в издательства, считая себя Поэтами, на самом деле не будучи ими. Правда, количество истинных Поэтов тоже растёт, но в процентном и абсолютном отношении их, как и всегда, было гораздо меньше, чем Людей, мнящих себя Поэтами. И так как издательство силами Людей не может справиться с наплывом рукописей, то оно вынуждено прибегать к помощи БАРСов[25 - БАРС - Беспристрастный Агрегат, Рецензирующий Стихи], МОПСов [МОПС - Механизм, Отвергающий Плохие Стихи.], ВОЛКов[26 - ВОЛК - Всесторонне Образованный Литературный Консультант.], ТАНКов[27 - ТАНК - Тактичный Агрегат Нелицеприятной Критики.] и прочих вспомогательных агрегатов. Трудно приходится этим агрегатам - ведь обидеть Человека ни один агрегат не имеет права, а правду говорить Авторам он обязан, и эта правда порой горька. А тут ещё Специальная Наименовательная Комиссия, которая, как известно, состоит из
Поэтов-Добровольцев, дала этим агрегатам такие устрашающие прозвища…
        Я попросил Редактора сводить меня в Отдел поэзии, и он охотно провёл меня через эти тихие редакционные коридоры в большой и довольно шумный зал, у входа в который висело объявление:
        Палки, зонты и иные опасные предметы
        ПРОСЬБА ОСТАВЛЯТЬ В ПРИХОЖЕЙ

        - Какое зловещее предуведомление!  - сказал я Редактору.  - Неужели в наш век возможно рукоприкладство, палкоприкладство и зонтикоприкладство?
        - Увы, от Поэтов всего можно ожидать,  - ответил Редактор.  - Правда, на Людей они не покушаются, но агрегаты от них всегда страдают. Так, в минувшем году один молодой Поэт ударил палкой БАРСа, когда тот сказал ему, что рифмы «любовь - кровь - вновь - бровь» существуют уже четыреста лет и не являются открытием этого Автора. А в позапрошлом году одна начинающая Поэтесса побила зонтиком МОПСа, когда тот отверг её стихи.
        - Никогда не думал, что в наше время могут процветать столь жестокие нравы,  - сказал я.  - Какое счастье, что, составляя свою «Антологию», я имел дело не с живыми, а с давно почившими Поэтами!
        Тем временем перед нами растворились стеклянные двери, и мы вошли в зал. Тотчас же к нам подошла СЛАВА[28 - Специализированный Логический Агрегат, Встречающий Авторов - механизм XXII века, то же, что в древности - Секретарша.] и ласковым голосом спросила, чем же мы намерены порадовать Отдел поэзии: стихами или поэмой. Узнав, что мы ещё не написали стихов, она скромно отошла в сторону.
        Я стал разглядывать зал. Посреди этого зала стояли диваны и кресла, на которых сидели Поэты. Они мирно беседовали меж собой, и жестокости в выражении их лиц я не заметил. По краям зала стояли столы, за которыми сидели БАРСы, ВОЛКи и МОПСы; все эти агрегаты не походили на зверей, имена которых присвоила им Наименовательная Комиссия. Это были обыкновенные специализированные механизмы, довольно хрупкие и безобидные на вид. ТАНКи тоже отнюдь не напоминали собой эти древние орудия убийства. Тем грустнее было мне увидеть над столами некоторых из этих агрегатов воззвания, свидетельствующие о том, что эти беззащитные механизмы порой подвергаются грубому обращению и даже побоям. Так, над МОПСом висел стишок, сочинённый, возможно, им самим:
        Я - всего лишь агрегат,
        Не причина бед.
        Бедный МОПС не виноват,
        Если плох поэт.

        Над БАРСом висело четверостишие, написанное классическим ямбом:
        Поэт! Ты юноша, иль дева,
        Иль старый деятель стиха,  -
        Не бей меня в порыве гнева,
        Да будет скорбь твоя тиха!

        - А что означает эта надпись на стене: «Просьба подавать агрегатам чтение рукописи без металлических скрепок»?  - спросил я провожатого.
        - Эта надпись появилась после одного прискорбного недоразумения,  - поведал мне Редактор.  - Однажды некий Поэт дал на чтение ВОЛКу лирическую поэму, листы которой были соединены скрепками из намагниченного железа. ВОЛК, прочтя произведение, нашёл его гениальным и немедленно побежал с ним к Редактору-Человеку. Тот же не обнаружил в поэме никаких достоинств. Оказалось, что намагниченное железо внесло путаницу в электронную схему ВОЛКа. После этого ВОЛК-27 стал считать всех Поэтов гениями, и его пришлось демонтировать.
        - Надеюсь, что Поэт не намеренно совершил свой ужасный проступок?  - спросил я.
        - Поэт тут не виноват,  - успокоил меня мой провожатый.  - Он работает в лаборатории, где имеют дело с магнитами.
        Не решаясь злоупотреблять далее любезностью моего спутника, я сказал ему, что в дальнейшем осмотр зала я продолжу один,  - и он ушёл. Я же вмешался в толпу Поэтов, и, когда один из них подошёл с рукописью к МОПСу, я последовал за ним.
        МОПС очень быстро прочёл рукопись и начал её комментировать. Очевидно, от многократного общения с Поэтами и плохими стихами он давно разучился говорить прозой. Произносил он свою речь-рецензию нараспев, мягким баритоном, стараясь не обидеть Автора:
        Стихи - сплошная вата, рифмовка слабовата,
        Читать их трудновато, жалею вас, как брата.
        Стихи рациональны, не эмоциональны,
        Отнюдь не гениальны, а выводы печальны.
        Шепну вам осторожно: печатать их не можно,
        Читатель нынче строгий, а стих у вас убогий.
        Творить вы не бросайте, но классиков читайте…

        Я не стал слушать продолжения и подошёл к БАРСу, возле которого сидел другой Поэт. БАРС тоже вёл литконсультацию стихами:
        …Поэма «Водопой» суха, и нет в ней музыки стиха;
        Она уныла и длинна, отсутствует в ней глубина;
        Я очень уважаю вас, но мал в поэме слов запас,
        В ней образов удачных нет, хоть вы талантливый Поэт.
        С печалью МАВРА вам вернёт раздумий ваших мудрый плод,
        В печать поэма не пойдёт, но вас в грядущем слава ждёт…[[29 - МАВРА - Меланхолический Агрегат, Возвращающий Рукописи Авторам.]

        Я отошёл от БАРСа и направился к Агрегату по прозвищу ПУМА[30 - Прибор, Утешающий Малоталантливых Авторов.]. Одновременно со мной к этому механизму подошёл Человек средних лет и подал довольно толстую рукопись.
        - Не посмотрите ли мою книгу «Вздохи и выдохи»? Сто сорок стихотворений.
        ПУМА взяла рукопись и моментально прочла её.
        - У ВОЛКа были?
        - У всех был. И у Людей, и у агрегатов. Недопонимают,  - уныло ответил Поэт.
        - «Вздохи и выдохи» можно издать тиражом в один экземпляр,  - ласково сказала ПУМА.  - Вас это устроит?
        - А нельзя ли хоть два экземпляра?  - робко молвил малоталантливый Поэт.  - И чтобы тираж на последней странице был указан в миллион экземпляров. Или даже больше.
        «Какое безобразие!  - подумал я.  - В старину это называлось „очковтирательством“ и „липой“. Конечно, ПУМА откажет ему в этой дикой просьбе и сделает соответствующее внушение».
        Но каково же было моё удивление, когда ПУМА ответила согласием на просьбу Поэта!
        - Ладно,  - сказала она.  - Издадим «Вздохи и выдохи» условным тиражом в два миллиона и фактически в два экземпляра. Укажите, какую обложку вы предпочитаете, какой формат, какой шрифт и какой сорт бумаги.  - С этими словами она подала малоталантливому Поэту папку с образцами: - Выбирайте.
        Возмущённый действиями Поэта и агрегата, я поспешил к Редактору-Человеку Отдела поэзии. Не желая делать неприятность данному Поэту, я задал вопрос в общей форме: бывают ли случаи, когда ПУМА ошибается и выполняет заведомо аморальные требования Авторов? Так, например, может ли она, запланировав тираж в два экземпляра, указать в тексте книги, точнее - в издательских данных, что книга вышла тиражом в два миллиона экземпляров?
        К моему удивлению, Редактор ответил, что ПУМА так и программирована.
        - Агрегат программирован на ложь!  - воскликнул я.  - Первый раз слышу такое!
        - «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман»,  - процитировал Редактор слова классика. И затем добавил: - Этот обман никому не причинит зла. Поэт обманывает только себя, утешаясь своим обманом. И не надо его огорчать.
        - Мне вообще непонятно, зачем издавать книгу, которую никто не будет читать,  - сказал я.
        - Надо быть терпимым,  - проговорил Редактор.  - Общество настолько богато, что может издать Поэту книгу, хоть Обществу эта книга и не нужна. Почему бы не доставить радость Человеку!
        Признаться, такая логика показалась мне странной, и я ушёл от Редактора, нисколько не убеждённый им. «Хорошо всё-таки, что я не Поэт,  - подумал я.  - И книга моя выйдет не условным миллионным тиражом, а самым реальным пятитысячным».

        Остров моего имени

        Зима в том достопамятном году была суровая. Нева стала рано, залив уже в ноябре покрылся прочным льдом, и из моего окна видны были лыжники и аэробуеры, скользящие по его поверхности. Мы с Надей жили теперь в том же доме, где и мои и Андрея родители, только в другой квартире. Моя «Антология» была сдана в набор, и я ждал корректуру, а тем временем принялся за новый труд - «Писатели-фантасты XX века в свете этических воззрений XXII века». Надя помогала мне в этой работе - разумеется, чисто технически. Её идеальная память нашла наконец себе должное применение.
        Андрея я давно не видел - я знал, что он очень занят, и мне не хотелось ему мешать. Все кругом только и трубили об открытии, совершённом его научной группой и им лично. Поэты сочиняли скороспелые вирши об Андрее и его единомышленниках. Некоторые из них, наиболее безудержные, сравнивали его то с Прометеем, то ещё бог весть с кем,  - видно, у них был, как говорилось в старину, язык без костей. Газеты посвящали новому техническому открытию целые подвалы с громкими шапками вроде: «Аквалидная цивилизация», «Техническая революция» и т. д. В толстых журналах печатались длинные статьи под заголовками: «Аквалид и Дальние Звёзды», «Эра моносырья», «Пересмотр земной экономики». Меня удивляла эта шумиха, она казалась мне несерьёзной и преждевременной, поскольку самого-то аквалида ещё не было. Но, как говорилось в Двадцатом веке, «на чужой роток не накинешь платок».
        Надя уже не раз говорила мне, чтобы я съездил навестить Андрея на Матвеевский остров - остров моего имени. Однако, поглощённый своей новой работой, я всё время откладывал эту поездку. Но, как в старину говорилось, если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. Однажды вечером Андрей навестил меня.
        - Я к тебе с просьбой,  - начал он с места в карьер.  - Не поможешь ли ты мне пригладить одну статью? Я написал её для детского научно-популярного журнала, очень просили. Но я не умею излагать свои мысли в общепонятной форме, это у меня коряво получается. Ты прочти, почиркай. Ничего, что я от руки написал? У меня почерк неразборчивый.
        - Почерк-то у тебя разборчивый,  - ответил я,  - но ведь вся эта техническая премудрость мне непонятна.
        - Да нет, я тут всё без формул изложил, ведь это для детей. Тебе надо только причесать статью стилистически. Ведь у тебя хороший слог.
        - Хорошо, я сделаю, что могу,  - ответил я.  - Но, кстати, почему Нина не взялась за это дело?
        - Нина во многом мне помогает, но тут она побоялась быть необъективной. Ей почему-то нравится всё, что я делаю. Она сама посоветовала мне обратиться к тебе.
        Когда Андрей ушёл, я прочёл статью - и ничего, признаться, не понял. В ней действительно не было формул, но она изобиловала техническими терминами, таблицами и ссылками на труды всевозможных исследователей. Когда Надя пришла с работы, я дал ей прочесть произведение Андрея, и она сказала, что всё понятно, но кое-что надо упростить. С помощью Нади и словарей я заменил наиболее непонятные выражения, пригладил статью стилистически, но смысл её остался для меня тёмен.
        - Ничего,  - улыбнулась Надя.  - Дети поймут. Ты просто закоренелый Гуманитарий. Тут всё просто до гениальности.
        Оригинал этой статьи, написанный рукой Андрея, и поныне находится у меня, а после моей смерти будет храниться в мемориальном музее Светочева.
        Когда статья получила мою литературную обработку и я продиктовал её исправленный вариант МУЗе, Надя сказала мне:
        - Почему бы тебе самому не отвезти её Андрею на остров твоего имени? Твой друг в твою честь назвал остров, а ты на нём не бывал.
        - Нет, я завтра отошлю статью почтой,  - ответил я.  - На острове я хоть и не бывал, но отлично знаю его по телепередачам и фотографиям в газетах.
        Надя как будто согласилась с моими доводами.
        На следующий день - это был Надин выходной - мы с утра вышли на залив побегать на лыжах. Перед этим мы едва не поссорились, выбирая лыжи.
        - Возьми, самодвижки,  - сказала Надя.  - На обыкновенных мне надоело кататься.
        - Зачем же брать самодвижки, ведь на заливе нет гор,  - резонно возразил я.
        - А мне вот хочется на самодвижках!
        - Бог с тобой, как в старину говорилось,  - согласился я.
        Лыжи-самодвижки тогда только входили в моду. Внешне они напоминали обыкновенные пластмассовые лыжи, но в них были вмонтированы микродвигатели. Стоило сильнее надавить каблуком на упор, и они включались. На них удобно было въезжать в гору.
        Мы вышли на залив и вскоре очутились у ледяной дороги, ведущей на остров моего имени. По ней двигались элмобили, элциклы - и все в сторону Ленинграда. Мы остановили один из элмобилей и спросили, почему это все едут с острова и никто не едет на остров.
        - Разве вы не слышали спецсообщения?  - удивился один из пассажиров.  - Оно передавалось полчаса тому назад.
        - Изгнанье из аквалидного рая,  - пошутил второй пассажир.  - Рай становится опасным.
        - Вот как!  - засмеялась Надя.  - А мы как раз туда.
        Она включила лыжи на самоход и помчалась по лыжне, шедшей параллельно ледяной дороге. Пришлось и мне включить самодвижки и догонять её.
        - Надя, ведь это далеко!  - воскликнул я, догнав её.  - И ведь все покидают остров.
        - Но остров назван твоим именем. Тебя должны пустить на него,  - сказала Надя.
        - Странная логика,  - подивился я.  - И потом, уж если ехать на остров, то со статьёй, а я её с собой не взял.
        Надя сняла рукавичку и приложила ладонь к своему лбу:
        - Статья здесь, не беспокойся.
        - Мы рискуем отморозить себе лица,  - сказал я.  - Смотри, какой сильный встречный ветер.
        - И это предусмотрено,  - ответила Надя и вынула из кармана куртки две обогревательные маски.
        - Надя, значит, ты сознательно пошла на обман!  - удивился я.  - Ты обдумала эту поездку заранее!
        - Милый, да как же иначе можно тебя выманить,  - засмеялась Надя.  - То ты над своими «фантастами» сидишь, то над СОСУДом, а к другу ни ногой. Вот я и подстроила эту поездку.
        - И всё-таки нехорошо обманывать. Помнишь, что мы учили во втором классе: «Малый обман - это тоже обман. И капля и океан едины в своей сути».
        - Ну, мой обман - это очень маленькая капля,  - улыбнулась Надя.
        Вскоре показался Матвеевский остров, и мы увидели, что на льду возле берега через равные интервалы стоят УЛИССы[31 - УЛИСС (Универсальный Логический Исполнитель Специальной Службы)  - старинный механизм доаквалидной эпохи.]. В своих металлических руках они держали плакаты: «На остров - нельзя, состояние опасности». Это же самое они выкрикивали.
        - Вот видишь, мы напрасно явились сюда,  - сказал я Наде.  - УЛИССы нас не пустят.
        - Мы просто пройдём мимо них,  - возразила Надя.  - Ни один механизм не может применять силу против Людей.
        - Нельзя злоупотреблять этим свойством агрегатов,  - строго сказал я.  - Механизмы - слуги Общества.
        - Эвакуация закончена. На остров нельзя,  - сказал мне один из УЛИССов, когда я подошёл к нему. Но я попросил его найти Андрея Светочева и сообщить о нашем с Надей прибытии. УЛИСС пошёл в глубь острова и вскоре вернулся. Рядом с ним шагал Андрей. Он обрадовался нам, но удивлённо осведомился: разве мы не слышали чрезвычайного сообщения? Мы ответили, что были в пути. Тогда Андрей сообщил, что завтра начнёт действовать Главная Опытная Лабораторная установка по производству аквалида. Как известно, одна из стадий преобразования до сих пор технологически неясна. Только в результате практического опыта будет выяснено, верен ли этот узел технологического процесса. Короче говоря, может произойти взрыв.
        - Если произойдёт взрыв, значит, аквалид - фикция, мираж?  - спросил я.
        - Нет. Это будет означать только то, что технологический процесс несовершенен. Другие потом найдут верный путь, учтя эту ошибку.
        - Дорогостоящая это будет ошибка,  - сказал я.
        - А что Человечеству далось даром?  - возразил Андрей.

        Остров был совсем безлюден. Лишь иногда дорогу нам пересекали УЛИССы, идущие по каким-то заданиям. Корпуса, башни, какие-то непонятные строения, уступами идущие ввысь, окружали нас со всех сторон.
        Толстые трубопроводы, окрашенные яркой светящейся краской, шли от здания к зданию, то стелясь по земле, то взбираясь на высокие фермы.
        - Каким большим стал остров!  - сказал я.  - И сколько на нём настроили!
        - Тут весь земной шарик потрудился,  - не спеша ответил Андрей.  - А завтра от всего этого, быть может, ничего не останется.
        - А когда начнётся опыт?  - спросила Надя.
        - Не бойтесь, я не прогоню вас с острова на ночь глядя,  - улыбнулся Андрей.  - Опыт начнётся завтра в десять утра. Вообще-то намечалось начать в два ночи, но пришлось отложить - Нина захворала.
        - При чём здесь Нина?  - удивился я.  - И разве она не эвакуирована на материк?
        - Нет. Она захотела быть со мной во время опыта. Поскольку её решение твёрдо, она будет сидеть у дубль-пульта. Всё равно мне нужен Помощник. А так, в случае аварии, мы сбережём чью-то жизнь.
        - А много было добровольцев, желающих провести с тобой этот опыт?
        - Отбою не было. Замучили меня просьбами.
        - Но ведь стоять у этого, как ты говоришь, дубль-пульта, наверно, не так уж просто. Тут, наверно, нужны специальные знания?
        - Никаких знаний. Только здоровье, внимание и элементарная грамотность. Не техническая, а просто грамотность. Даже ты, со своей нежной любовью к технике и глубочайшим её пониманием, справился бы с этим делом,  - тяжеловесно пошутил Андрей.
        - А что с Ниной?  - спросил я.
        - Вчера она каталась на буере и не рассчитала, налетела на торос. Ушибла плечо. Сидит теперь дома и глотает порошки, а Врача вызывать не хочет. Боится, что тот эвакуирует её с острова. Ну вот мы и пришли.
        Мы стояли перед одноэтажным пластмассовым домом, в котором жил Андрей. Не стану описывать вам этот дом - вы все его отлично знаете: там теперь филиал мемориального музея А. Светочева.
        Мы вошли. Нас встретила Нина. Она очень похорошела с той поры, когда я расстался с нею. Правда, она была бледна, но и это ей шло. Плечо у неё, видно, болело сильно, но она крепилась. Я познакомил её с Надей. С огорчением я заметил, что они друг другу не понравились. Не то чтоб между ними возникла неприязнь - нет, они просто не нашли общего языка. И даже когда Надя на память продиктовала исправленную мною статью Андрея, Нина нисколько не восхитилась её феноменальной памятью. Сама же статья понравилась и Нине и Андрею.
        После ужина Надя сразу же ушла спать в отведённую нам комнату. Нина осталась в столовой-гостиной, а мы с Андреем пошли в его рабочую комнату. Он засел за какие-то чертежи и таблицы, я же принялся рассматривать его альбом с марками. Это длилось довольно долго.
        - Иди-ка лучше спать,  - сказал я Андрею,  - утро вечера мудрёней. И потом есть такая старинная пословица: перед смертью не надышишься. Только не пойми её буквально.
        - Ты завтра увези этот альбом с собой,  - проговорил Андрей.  - Если что-нибудь со мной случится - бери себе. А если всё будет в порядке - верни. Чур, не зажиливать!
        - Ладно, возьму, так и быть,  - ответил я.  - И честно верну. Очень нужны мне твои аляповатые зверюшки!
        - От портретника слышу! Бей портретников!  - Он вскочил со стула, схватил с дивана подушку и ударил меня по голове. Я схватил другую подушку - и началась катавасия, как в старину говорилось.
        - Развозились, как маленькие!  - с притворной строгостью сказала Нина, войдя в комнату.  - Весь дом трясётся.
        - Не мешай, Нина, идёт бой между добром и злом!  - крикнул Андрей, принимая мой очередной удар подушкой и пытаясь нанести мне ответный.
        В это время кто-то постучал в наружную дверь. Я сразу догадался, что это какой-нибудь механизм: Люди имели право входить без стука.
        - Можно,  - сказал Андрей, выходя в прихожую.
        Дверь открылась, и в клубах морозного пара появился УЛИСС.
        - Срочное сообщение,  - изрёк он.  - В суперреакторе номер три обнаружил неполадку типа альфа триста двадцать один.
        - С этим надо обращаться к ЭЗОПу[32 - ЭЗОП (Электронный Заместитель Организатора Производства)  - довольно совершённый для своего времени агрегат; впоследствии заменён ЭЗОПом-2.],  - строго сказал Андрей.  - Сколько раз говорил, что вопросы, степень важности которых ниже градации В, меня не интересуют.
        - Выслушал. Иду к ЭЗОПу,  - бесстрастно ответил УЛИСС и вышел, аккуратно закрыв за собою дверь.
        - Удивительно бестолковы эти УЛИССы,  - посетовал Андрей.  - Горе мне с ними. И когда наконец мы избавимся от этой допотопной техники!
        Не прошло и минуты, как наружная дверь снова открылась и в прихожую без стука вошёл другой агрегат. Он был невелик - ростом с десятилетнего ребёнка; за плечами его поблёскивали сложенные крылья.
        - Почему вы вошли без стука?  - строго спросил я его.  - Много воли вашему брату-агрегату дают!
        - Мне разрешено без стука,  - с некоторой обидой ответил механизм и затем, обратясь к Андрею, сообщил: - Накопление субстрата идёт нормально. Но в главном корпусе, в узле дельта сто семнадцать обнаружил неполадку типа А двадцать один.
        - Сейчас иду,  - ответил Андрей.  - Затем, обратясь ко мне, сказал: - Это ЭРОТ[33 - Электронный Разведчик Облегчённого Типа - один из наиболее совершённых агрегатов доаквалидной эпохи; ныне на Земле не применяется, но в изменённом и усовершенствованном виде, выполненный из аквалида, работает на радиоактивных плато Марса.] - новинка нашей техники. Ему разрешено входить без стука. А ты не хочешь посмотреть Главный корпус?
        - Почему же нет, охотно посмотрю,  - с готовностью ответил я, чтобы не огорчать Андрея.
        - Я тоже, пожалуй, пройдусь с вами,  - сказала Нина.  - Похожу - может, и плечо пройдёт.
        - Ничего себе способ лечения,  - молвил я, набрасывая Нине на плечи синтемовую шубку.  - Медицина на уровне шаманов. Тебе надо просто вызвать Врача.
        Но она пропустила мои слова мимо ушей - это было в её духе.
        Мы вышли из дому на мороз. Красный вращающийся прожектор горел на мачте, и весь остров был залит красноватым тревожным светом. Впереди нас молча шагал странный агрегат со сложенными крыльями. В нём чувствовалась какая-то неприятная самостоятельность, даже самоуверенность.
        - Мы отлично знаем дорогу,  - сказал ему Андрей,  - а вот в Главном корпусе надо включить свет.
        ЭРОТ легко оттолкнулся от земли, расправил крылья и полетел. Вскоре в Главном корпусе зажглись окна.
        Когда мы вошли в это здание, меня поразила его величина; снаружи Лаборатория не казалась такой большой. Огромный, ярко освещённый зал уходил вдаль. По обеим сторонам прохода стояли какие-то чудовищные машины и сооружения. У приборов, следя за циферблатами, молча стояли дежурные УЛИССы. Вверху, под прозрачной крышей, где переплетались тысячи кабелей и трубопроводов, беззвучно летали два ЭРОТа.
        Андрей пошёл в дальний конец зала, и вскоре его не стало видно, он совсем затерялся в этом механизированном пространстве.
        Нина подвела меня к столу-пульту, на котором было множество цветных кнопок, и села в кресло.
        - Вот здесь я завтра буду работать,  - беспечно сказала она.  - Буду нажимать кнопки.
        - А ты не запутаешься?  - спросил я.
        - Нет, ведь есть схема.  - Она вынула из выдвижного ящика большую, наклеенную на картон таблицу.  - Вот здесь всё показано. Ребёнок - и тот не спутает.
        Действительно, на таблице были изображены те же самые кнопки, что и на пульте, и указано время, когда надо нажимать на каждую из них.
        - А это что за большая красная кнопка?
        - Это кнопка критического перепада. Та самая.
        - И ты нажмёшь её?
        - Нажму,  - улыбнулась Нина.
        - У тебя совсем больной вид,  - сказал я.  - Очень болит плечо?
        - Побаливает,  - неохотно призналась она.  - Но завтра всё пройдёт.
        - А если не пройдёт?
        - Тогда придётся вызывать Добровольца. Но я всё равно останусь на острове.

        Красная кнопка

        Утром меня разбудила Надя.
        - Вставай, иди завтракать. Я уже позавтракала. Скоро нам надо отправляться домой.
        Я встал, глянул в окно. За ночь потеплело, шёл снег. На фоне ярко-жёлтой башни отстойника он был хорошо виден. Уже рассветало, но тревожный красный свет вращающегося прожектора по-прежнему падал на остров моего имени. Было очень тихо.
        За завтраком я внимательно смотрел на Нину. У неё был совсем больной вид. Я так прямо и сказал ей об этом, но она промолчала.
        - Да, придётся вызывать Добровольцев и выбирать из них наиболее подходящего,  - молвил Андрей.  - Выбрать такого не особенно трудно - был бы Человек с крепкими нервами.
        - А я?  - обратился я к Андрею.
        - Что ты?  - удивился Андрей.
        - Я и есть такой Человек. Правда, не слишком технически грамотный, но с крепкими нервами.
        - А ты представляешь, как это рискованно?  - тихо спросил Андрей.
        - Ну представляю… Но почему кто-то другой должен рисковать, а не я? Ведь естественнее пойти на это именно мне. Как-никак - мы с тобой друзья.
        Андрей задумался. Потом сказал:
        - Ты меня устраиваешь даже больше, чем кто-либо другой. Ведь пульты отстоят далеко один от другого, а с тобой мы можем вести мыслепередачи. Это удобнее радио - и телесвязи и удобнее, чем телефонная связь.
        - Вот всё и устроилось,  - сказал я Нине.  - Ты спокойно можешь лететь в Ленинград вместе с Надей.
        В это мгновение без стука открылась дверь. Вошёл ЭРОТ. На его сложенных крыльях блестел снег. Снег таял и стекал на пол.
        - Явился по распоряжению ЭЗОПа,  - сказал агрегат.  - Ёмкости заполнены субстратом. Через двадцать три минуты необходимо вводить в действие систему «А».
        - Принял и понял,  - ответил Андрей.
        ЭРОТ вышел, оставив на полу влажные следы.
        «Не потрудился даже отряхнуть с себя снег перед тем как войти к Людям,  - подумал я.  - До чего специализирован, до чего избалован!»
        Я пошёл в отведённую нам с Надей комнату и объяснил Наде, в чём дело. Узнав о моём решении, она заплакала. Затем спросила:
        - Но ты веришь, что всё обойдётся благополучно?
        - Сказать по правде - не очень,  - ответил я.  - Андрей - неудачник. До этого у него были неудачи маленькие, средние и большие. Теперь, вероятно, его ждёт полное крушение. Но когда у друга беда, надо быть с ним рядом.
        - Да, ты прав,  - сказала Надя сквозь слёзы.  - Но я верю, что всё кончится хорошо.
        - Будем надеяться,  - ответил я.  - Если же со мной что-либо случится, то постарайся, чтобы работу над СОСУДом продолжил достойный преемник. Что касается корректуры «Антологии», то все надежды я возлагаю на тебя и на твою память.
        Вскоре прибыл легколет. Надя улетела на нём одна. Нина лететь отказалась, несмотря на то, что присутствие её на острове моего имени было теперь не только не обязательно, но и просто бессмысленно.
        Когда Надя села в кабину рядом с ЭОЛом, я шепнул ей:
        - Пожелай нам удачи.
        - Ни пуха ни пера,  - громко сказала Надя.
        - Убирайся к чёрту!  - ответил я.
        Нина с Андреем удивлённо посмотрели на меня.
        - Это так полагается,  - пояснил я им.  - В данном случае это не ругательство, а нечто вроде заклинания.
        Вскоре мы с Андреем отправились в Главную Лабораторию, а Нина пошла домой. Она решила прилечь. Выглядела она совсем неважно.

        Без десяти минут десять я сел за дубль-пульт. Андрей пошёл в другой конец огромного зала, чтобы занять место у главного пульта.
        В 10:00 я включил первую кнопку. Она была зелёного цвета. Весь зал наполнился глухим вибрирующим гуденьем. УЛИССы, стоящие у приборов, на минуту подняли вверх металлические руки - в знак того, что системы действуют нормально. ЭРОТ легко спланировал откуда-то из-под стеклянной крыши, где извивались бесчисленные трубопроводы и кабели, и, встав на мгновенье перед пультом, расправил крылья, которые светились зеленоватым светом.
        - Неполадок в узлах нет,  - доложил он и опять взвился вверх.
        Затем из круглого люка в полу выполз механизм, какого я никогда и не видывал. Он был облицован пластмассовой чешуёй и полз, как змея. На хвосте у него был крючок. Плавно извиваясь, подполз он к подножию пульта и поднял голову; за металлической обрешёткой головы светился круглый зелёный глаз.
        - Подземное хозяйство в порядке,  - отрапортовал агрегат-змея.  - Вводы силовых кабелей в порядке, контакты группы бета в порядке. Распоряжений нет?
        - Раз всё в порядке, то какие могут быть распоряжения,  - резонно ответил я.  - Можете ползти обратно.
        Через восемь минут после включения первой кнопки я, согласно лежащей передо мной схеме, нажал вторую - белую. Гуденье в зале перешло в другую тональность. За хрустальным щитком какого-то огромного агрегата, вмонтированного в пол неподалёку от пульта, заметались синие молнии.
        В эту минуту я услыхал мыслесигнал Андрея.
        - Ну как?  - поинтересовался Андрей.
        - Всё в порядке,  - ответил я.  - В этой работе действительно нет ничего сложного. Я не против неё, но удивляюсь, почему ты не поручил это дело какому-нибудь там ЭРОТу или УЛИССу.
        - Дело слишком ответственное,  - ответил Андрей.  - Человек - это Человек, а агрегат - только агрегат.
        - Мне вообще не совсем понятен этот принцип дубляжа,  - сказал я.  - Ведь у тебя точно такой же пульт и те же самые кнопки, что и у меня. Только не подумай, что я хочу уйти на попятный двор, как в старину говорилось. Просто мне это странно. Или это перестраховка? Было в древности такое понятие.
        - Не перестраховка, а страховка,  - ответил Андрей.  - Процесс преобразования, как я тебе говорил, длится сорок пять часов тридцать девять минут. За это время кто-то из нас может устать, сделать ошибку из-за невнимания. Но так как нас двое, то ошибка почти исключена.
        - Что ж, один ум хорошо, а два лучше,  - согласился я.  - А скажи, как называется агрегат-змея, который ко мне приползал?
        - ПИТОН[34 - Подземный Исследователь-Техник, Обнаруживающий Неполадки - старинный агрегат, давно снят с производства.],  - ответил Андрей.  - Всё?
        - Всё. Мыслепередача окончена.
        В 10:27 я нажал третью - синюю - кнопку. В 10:49 - жёлтую. В 11:04 какую-то полосатую. Всё шло как по маслу - по старинному выражению. Между нажатием некоторых кнопок интервалы были всего шесть - восемь минут, но были в сорок минут и в час десять. В один из таких перерывов я успел сходить в душ, в другой - успел пообедать с Андреем. Время от времени прямо к пульту подходил САТИР[35 - Столовый Автомат, Терпеливо Исполняющий Работу - примитивный агрегат начала XXII века.] и приносил еду и горячий чай. Изредка мы вели мыслепередачи с Андреем, подбадривая друг друга. Так прошёл день, и так прошла ночь.
        - Сутки отдежурили, поздравляю!  - сообщил мне Андрей в десять утра.
        - День да ночь - сутки прочь,  - ответил я старинной поговоркой.  - Как ты себя чувствуешь?
        - Хорошо,  - ответил Андрей.  - А ты?
        - Тоже хорошо. А как Нина?
        - Сейчас говорил с ней и видел её по видеофону. Лежит. По-видимому, у неё не только сильный ушиб, но и простуда.
        - Отправь её, пока не поздно, на материк,  - дружески посоветовал я.
        - Да разве она послушается!  - ответил Андрей.  - Ты же знаешь её… Всё?
        - Всё. Мыслепередача окончена.
        Прошёл и этот день, наступила вторая ночь нашего бдения. Было нажато уже много кнопок самых различных цветов и оттенков. В 2 часа 5 минут ночи я нажал чёрную кнопку. Следующая была красная - та, от которой зависело многое. Её надо было нажать через двадцать пять минут после чёрной.
        - Ну как?  - спросил меня по мыслепередаче Андрей.  - Как ты себя чувствуешь? Не страшно?
        - Страшновато,  - ответил я.  - Но что ж поделаешь.
        - Мне тоже страшновато,  - сказал Андрей.  - Желаю счастья. Всё?
        - Всё. Мыслепередача окончена.
        Я не слышал, как к пульту подошла Нина. Она была бледна, но даже бледность ей шла. Удивительное дело - ей всё шло.
        - Хочу посмотреть, как вы тут,  - сказала она, лёгким движением сбросив на барьер пульта шубку.
        - Ты выбрала самое подходящее время,  - не без иронии заметил я.  - И какое на тебе нарядное платье! Точно на бал.
        - Еле напялила его, так плечо болит,  - улыбнулась Нина.  - Но как-никак - торжественный случай. А у тебя тут всё в порядке?
        - Всё в норме.
        - И змей-горыныч приползал?
        - Ты имеешь в виду ПИТОНа? Приползал.
        - Он очень смешной. Раз я нацепила ему на хвост бумажку, он так с нею и уполз в своё подземелье.
        - Нехорошо издеваться над механизмами,  - сделал я замечание Нине.  - Механизмы служат Обществу.
        - А ты всё такой же.
        - Уж какой есть,  - ответил я.
        - Ну, до свиданья,  - Нина перегнулась через барьер и торопливо поцеловала меня.  - Вот так. Будь счастлив.
        Она пошла по голубоватым плиткам пола в другой конец зала к Андрею. Лёгкой походкой, в ярком оранжевом платье проходила она мимо УЛИССов, насторожённо стоящих у непонятных мне приборов, мимо этого дьявольского нагромождения техники,  - мимо всего того, что через несколько минут могло нас убить.
        Но пришло время нажать красную кнопку. Я положил на неё палец и подумал: что я сейчас почувствую? Наверно, ничего не почувствую. Всё произойдёт мгновенно. В таких случаях напоследок люди всегда вспоминают что-то очень важное - так я читал в книгах. Что мне надо вспомнить - Надю, «Антологию»?
        Я нажал красную кнопку и вспомнил в этот миг Нину. Вот она стоит у невысокого песчаного обрыва, отражаясь в тихой воде озера…

        Аквалид - есть!

        Кнопка была утоплена мною в гнезде до конца. Но ничего не произошло. Только гул в зале стал громче. Он шёл волнами, то замирая, то нарастая. Казалось, все эти бесчисленные агрегаты с трудом, задыхаясь, лезут куда-то в гору. УЛИССы, стоящие у приборов, подняли на минуту свои металлические руки в знак того, что всё в порядке. Из стеклянного поднебесья слетел ЭРОТ и, расправив крылья, отрапортовал:
        - Узлы системы омикрон-два вступили в действие. Неполадок нет.
        Затем ЭРОТ улетел, а из люка выполз змей-горыныч и сообщил, что подземное хозяйство в порядке.
        Я связался с Андреем по мыслепередаче и поздравил его с тем, что опасность миновала.
        - Да, теперь всё ясно,  - ответил он.  - Аквалид будет. Ты очень устал?
        - Потерплю,  - сказал я.  - Ведь осталось всего четыре часа.
        Через некоторое время я, согласно графику, нажал синюю кнопку, затем голубую. И вот в 7:39 утра была нажата последняя - белая с зелёным восклицательным знаком. После этого я откинулся на спинку кресла и задремал под негромкий гул агрегатов - этот гул был теперь ровным, убаюкивающим. Потом, сквозь дрёму, я различил какие-то новые звуки. Где-то далеко, в середине зала, что-то падало через равномерные промежутки времени - падало с каким-то не то металлическим, не то стеклянным звоном. И вдруг я почувствовал, что кто-то коснулся моего плеча. Я открыл глаза. Передо мной стояла Нина.
        - Вставай, соня,  - сказала она.  - Аквалид пошёл!
        - Кто пошёл? Куда пошёл?  - не понял я спросонок.
        - Ах, да идём же! Какой ты чудак!
        Я окончательно проснулся, поглядел на Нину и увидел слёзы в её глазах.
        - Что-нибудь опять неладно?  - спросил я.  - Ты плачешь.
        - Да нет же, всё чудесно. Я так рада за Андрея! Уж и поплакать нельзя…
        - Ну, плакать надо было раньше,  - резонно заметил я.  - Часа так четыре назад.  - И, встав с кресла, пошёл следом за Ниной.
        Мы долго шли по залу, затем свернули в какой-то закоулок. Здесь у стены стояли сменившиеся УЛИССы,  - они будто спали стоя. Смежив крылья и прислонившись к могучим УЛИССам, словно малые дети, спали ЭРОТы. У их ног с потухшими линзами, без движения лежали ПИТОНы.
        - Сонная семейка,  - сказала Нина и походя дала щелчок ЭРОТу - прямо по лбу. Я хотел было сделать ей замечание и напомнить, что механизмы - слуги Общества и их надо уважать, но промолчал. Я знал, что она просто засмеётся в ответ. Такой уж был у неё характер.
        Мы шли по направлению к тем ритмичным звукам, к звонким ударам падения, которые я слышал сквозь сон ещё у пульта. Звуки эти всё приближались. Вот мы свернули в коридор между какими-то машинами, и я увидел Андрея. Он осунулся, глаза ввалились. У него был вид безумного. Он стоял перед большим агрегатом, а из квадратной пасти этого агрегата в металлический ящик, стоящий на полу, со звоном падали какие-то кирпичики, похожие на лёд. Один такой брусок был у Андрея, и он его перебрасывал с руки на руку, словно боясь отморозить пальцы. У меня мелькнула мысль, что всё это сплошная ошибка, что вместо своего пресловутого аквалида Андрей получил самый обыкновенный лёд. Боясь высказать эту мысль, я нагнулся и схватил брусок. Но, схватив, я тотчас же выронил его. Брусок обжёг мне пальцы. Он тяжело, с глухим звоном упал на пол - и не разбился.
        - На, возьми мой, он уже остывает,  - глухо сказал Андрей и сунул мне в руку свой кирпичик. Я взвесил его на руке - он был весьма тяжёл. Потом оглядел его со всех сторон. Это было похоже и на лёд, и на полупрозрачный металл, и на стекло, а вообще-то говоря,  - ни на что не похоже.
        - Значит, это и есть аквалид?  - спросил я.
        - Да. Это аквалид градации «А». Можно получить всякие другие разновидности, с другими свойствами. Но пока будем испытывать этот. Сейчас пойдём к КАИНу[36 - КАИН (Катастрофический Агрегат Испытания Надёжности,  - был весьма нужным для своего времени, но утратил значение с открытием аквалида; ныне экспонируется в мемориальном музее Светочева.]. За ним будет последнее слово.
        По крытому переходу мы направились в соседнее здание. Стены перехода были прозрачные. За ними лежали сугробы. На них ложился зелёный свет вращающегося прожектора. Состояние опасности кончилось.
        Мы вошли в зал, посредине которого возвышался огромный агрегат. Он уходил далеко в глубь зала, нам видна была только его лицевая сторона с двумя круглыми большими циферблатами. Над ними белел телеэкран, а внизу чернело квадратное отверстие. Всё это напоминало лицо какого-то сердитого великана.
        - Сейчас КАИН не пожалеет силы,  - сказал Андрей и швырнул брусок аквалида в квадратную пасть агрегата. Тот глухо заурчал, потом взревел, я ощутил, как пол дрожит у меня под ногами. Два циферблата зажглись красным огнём. На телеэкране стало видно, что происходит с бруском в чреве КАИНа.
        На брусок спускались стальные молоты, в него пытались вонзиться алмазные свёрла, его схватывали клещи из сверхтвёрдых сплавов. КАИН то раскалял брусок, то бросал его в жидкие газы, охлаждённые почти до абсолютного нуля. Он погружал его в кислоты и щёлочи, вталкивал его во взрывную камеру, подвергал губительным излучениям. Стрелка правого циферблата, показывающая силу испытания, всё время дрожала на красной черте. Но стрелка циферблата, показывающего степень разрушения материала, по-прежнему стояла на белой черте, не подвигаясь ни на микрон.
        Испытание длилось долго. Наконец КАИН взревел, словно в злобе на своё бессилие, и умолк. Из его пасти на пол упал брусок. Андрей поднял его. Аквалид был точно такой же, как до испытания. На нём не было ни единой царапины.
        - Вот теперь можно сообщить на материк, что аквалид есть,  - сказал Андрей.
        После этого мы пошли в столовую, расположенную в центре острова моего имени. Втроём сели мы за столик в огромном пустом зале. Здесь было очень тихо, и от усталости, от необычности всего происходящего мне вдруг показалось, что я просто сплю и вижу сон. Мне захотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться и очутиться в своём кабинете, где на столе лежат рукописи и записи для СОСУДа, где на полках стоят привычные ряды книг…
        Но вот к столику подошёл САТИР и остановился ожидая распоряжений, и я убедился, что всё это явь.
        - А не выпить ли нам шампанского?  - сказал Андрей.  - Что-что, а бутылку шампанского мы заслужили.
        - Сейчас доложу САВАОФу,  - произнёс САТИР.
        Он ушёл, а я намекнул Андрею, что этак и Чепьювином стать недолго - один раз шампанское, другой раз шампанское, а там и кое-что покрепче.
        - Другого такого раза не будет,  - ответил Андрей.  - Аквалид есть, больше мне открывать нечего…  - В его голосе мне послышалась тайная грусть, будто ему стало жаль, что всё уже сделано.
        К столику вернулся САТИР, неся бокалы и фрукты. Следом за ним грузно шёл сам САВАОФ, торжественно неся бутылку. Он лично раскупорил её и налил вино в наши бокалы. Мы сдвинули бокалы и слегка ударили их друг о друга («чокнулись», как в старину говорилось) и только потом выпили.
        Когда мы покинули столовую, я попрощался с Ниной и Андреем и вызвал легколет. Я знал, что здесь мне больше делать нечего, сейчас нахлынут Журналисты, Корреспонденты, Учёные. Объясняться с ними - дело Андрея.
        Было уже совсем светло, и, когда я летел к Ленинграду, я видел, что вся дорога на остров теперь забита элмобилями. Масса людей, неся приветственные плакаты, шла к Матвеевскому острову, увязая в глубоком снегу, но упорно продвигаясь вперёд. Такого множества людей я никогда не видел.
        Вернувшись домой, я завалился спать и проспал четырнадцать часов.

        Корабль приспускает флаг

        Все последующие месяцы, вплоть до июля, я усиленно работал над новым своим литературно-исследовательским трудом «Фантасты XX века». Мои Читатели, впоследствии ознакомившиеся с этой значительной (смею думать - не только по объёму) книгой, едва ли поверили бы, что это монументальное исследование я создал за столь короткий срок.
        Всецело поглощённый работой, я за все эти месяцы не разу не смог побывать у Андрея на острове моего имени. Впрочем, я отлично знал, что друг мой жив и здоров. Стоило включить телевизор или развернуть газету - и сразу можно было наткнуться на его имя. Эпоха аквалида уже началась. Во всём мире строились заводы по производству единого материала, и Андрей работал над упрощением и усовершенствованием технологического процесса.
        Однажды, совершая прогулку, мы с Надей остановились у памятника творцу Закона Недоступности - Нилсу Индестрому. Памятник высился всё такой же мрачный, но медная доска с формулой Закона была с пьедестала снята, ибо Закон этот был опровергнут Светочевым. В таком виде памятник стоит и поныне.
        В школах и институтах вводился курс аквалидоведения. Свёртывалась металлургическая промышленность. Открывались массовые курсы по переквалификации Металлистов, Керамиков, Химиков, Строителей, Деревообделочников и многих других специалистов. К счастью, мне не надо было менять своей профессии.
        В конце июня вышла из печати моя «Антология». С прискорбием должен сказать, что она не встретила достойного отклика. Многие журналы сделали вид, что не заметили её, в других же появились небольшие статейки, которые никак нельзя было назвать объективными и доброжелательными. Их авторы с энергией, достойной лучшего применения, обвиняли меня в узости взглядов, в одностороннем подборе материалов, в том, что якобы я обедняю поэзию XX века. Но так или иначе «Антология» вышла в свет, и я был весьма доволен этим крупным событием, оставив на совести Критиков их недостойные нападки на мой капитальный труд.
        Накануне того достопамятного и печального дня, о котором пойдёт речь в этой главе, Андрей связался со мной по мыслепередаче и пригласил меня на следующий день к себе, на остров моего имени. Он сообщил, что будут производиться испытания подводного тоннелепрокладчика. Не желая огорчать друга своим отсутствием, я согласился, хоть мне был дорог каждый час.
        Встав на следующее утро, я не пожалел, что принял приглашение Андрея. Погода была прекрасная, на небе - ни облачка. Простившись с Надей (она в этот день не могла сопровождать меня) и взяв портфель, где лежал экземпляр «Антологии» с дарственной надписью Нине и Андрею, я вышел из дому и направился к берегу, до которого от моего жилища рукой подать. Здесь, спустившись на бон лодочной станции, я выбрал себе голубую электромоторку и стал отвязывать её от причала.
        В этот миг ко мне подошёл дежурный САМСОН[37 - Самодвижущийся Агрегат Метеорологической Службы Общественного Назначения - старинный агрегат, считавшийся несовершенным уже в дни молодости Автора.]. Предостерегающе прогудев, он поднял правую руку, и на металлической её ладони зажёгся красный огонёк. Это был знак запрета. Другой рукой САМСОН указал мне на берег, точнее - на кабинку, где находилась электронная метеокарта. Я поглядел на небо, на горизонт. Нигде не было ни единого облачка. Приходя к выводу, что САМСОН ошибся, я отвязал конец и сел в лодку.
        Уважаемый Читатель! Никто никогда не мог обвинить меня в невыполнении каких-либо правил, и ко всем механизмам я всегда относился с должным уважением, памятуя, что они слуги Общества. Но с этим САМСОНом № 871 у меня были личные счёты. Ещё в дни моего безмятежного детства этот САМСОН № 871 не раз портил мне настроение, запрещая садиться в лодку при малейшем волнении на море. Уже и тогда этот агрегат был стар и бестолков, а даром речи он вообще снабжён не был. Теперь же он стал ещё и подслеповат и часто принимал взрослых за детей. Поэтому я решил пренебречь его сигналами и, включив двигатель, отчалил от берега.
        Увидев, что я его не послушался, САМСОН забегал по бону, тревожно гудя и всё время поднимая руку с красным огоньком, а другой тыча в сторону будки с метеокартой. Но я вовсе не желал, чтобы мой свободный день, единственный за несколько месяцев, был испорчен из-за старческой строптивости, а возможно, и личной неприязни ко мне этого САМСОНа № 871. Всё дальше и дальше уходил я от него в залив, задав курс электромоторке на остров моего имени.
        Море лежало передо мной гладкое, словно лакированное, без единой морщинки и очень пустынное. Ни одного корабля не заметил я ни вблизи, ни у черты горизонта. Я не придал этому значения, целиком занятый своими мыслями. А следовало бы обратить на это внимание!
        Когда я подходил к острову, подул лёгкий ветерок с юго-юго-запада. Мне показалось это даже приятным - слишком жарко было до этого. Привязав лодку, я вступил на остров моего имени. Меня удивило, что он безлюден. Остановив проходящего мимо УЛИССа, я спросил, где же все люди.
        - Все на испытаниях. Все на испытаниях,  - ответил УЛИСС.
        Я начал расспрашивать его, где проводятся испытания, но этот малосообразительный детина всё время сыпал какими-то терминами, а толком объяснить ничего не мог. Я отпустил его и поманил к себе пролетавшего мимо ЭРОТа - я знал, что эти потолковее. Действительно, ЭРОТ снизился, сложил крылья и встал передо мной как лист перед травой, как говорили наши прадеды, и довольно толково объяснил, что все люди сейчас находятся на Опытном поле, где скоро начнутся испытания НЕПТУНа[38 - НЕПТУН (Новейший Единоматериальный Подводный Тоннелепрокладчик Учебного Назначения)  - первый агрегат подводного типа; ныне экспонирован в музее Светочева.].
        Боясь заплутаться среди всех этих корпусов, башен и иных непонятных сооружений, я попросил ЭРОТа указать мне дорогу, что тот и исполнил. Он полетел впереди меня, и через некоторое время я очутился на большой немощёной площади, которая находилась на отнятом у моря пространстве за зданием Главной Лаборатории. На площади толпилось много народу, а посреди неё возвышалось зеленоватое чудовище метров пятнадцати в длину и метра четыре высотой.
        - Это и есть пресловутый НЕПТУН?  - спросил я какого-то Человека.
        - Да, это НЕПТУН.
        Тогда я поблагодарил ЭРОТа за внимание и отпустил его лететь по своим делам, а сам, лавируя среди зрителей, подошёл к НЕПТУНу поближе.
        Агрегат напоминал гигантскую ящерицу, только без ног. Сделан он был из аквалида. Всё тело чудища было усеяно маленькими круглыми отверстиями, а внизу, у самого брюха, виднелось нечто, напоминавшее жабры. Туловище оканчивалось гибким плоским хвостом на валиках. Здесь, на хвосте, был расположен небольшой пульт с кнопками, циферблатами приборов и прочей премудростью, а дальше шло несколько рядов сидений - нечто вроде скамеечек, на трёх человек каждая. В целом НЕПТУН произвёл на меня большое впечатление. Конечно, нынешние подводные агрегаты куда больше, но ведь это был первый агрегат такого типа.
        Вскоре я увидел Андрея. В сопровождении Учёных и Журналистов он вышел из-за противоположной стороны НЕПТУНа и подошёл к пульту, что-то объясняя своим спутникам. Лица многих из этих Людей были мне хорошо знакомы по книгам, газетам, журналам и телепередачам. Здесь находились все научные светила нашей Планеты, а также несколько знаменитых Космонавтов; причина их интереса к этому подводному чудищу, признаться, была мне тогда не вполне ясна.
        При появлении Андрея послышались приветственные возгласы, толпа зрителей зашевелилась, и получилось как-то так, что я очутился в первом ряду. В эту минуту Андрей, оторвав взгляд от пульта, выпрямился и поглядел на зрителей. Тут наши взоры встретились. Выйдя из окружения Учёных светил, Андрей подбежал ко мне, схватил за руку и подвёл к НЕПТУНу. Здесь он представил мне своих коллег и затем отвёл меня к пульту.
        - Ты как раз вовремя,  - сказал он.  - Сейчас побываешь под водой - и не промокнешь. Будем испытывать агрегат. А что у тебя в портфеле?
        Я пояснил ему, что в портфеле лежит экземпляр моей «Антологии» с дарственной надписью. Но я хотел вручить книгу сразу им обоим - и Нине и ему. А где Нина?
        - Полчаса тому назад уехала на островок номер семь проверить записи приборов.
        - А скоро она вернётся?
        - Часа через полтора. Я нарочно послал её на этот островок. Она хотела покататься на лодке вокруг нашего острова, а я ей сказал: «Уж если хочешь покататься, то поезжай на островок номер семь, сними показания».
        - Там что, важные какие-нибудь приборы?
        - Вовсе нет. Просто она очень устала от гостей. Пусть отдохнёт от них, побудет подольше в море. Одолевают нас гости.
        - Но разве ей не интересно присутствовать на испытании НЕПТУНа? Или это, быть может, небезопасно?
        - Абсолютно безопасно. На испытаниях она уже была. Третьего дня наша научная группа провела негласное испытание. А сейчас будет показательное - для всех.
        Меж тем лёгкий ветерок, который я едва ощущал по прибытии на остров моего имени, стал сильнее. С юго-юго-запада надвигалась туча. Какая-то смутная тревога закралась в мою душу. Я вспомнил, как противился САМСОН № 871 моей поездке. Он предвидел бурю! Как же я мог не поверить ему!
        - Андрей! Бежим к спасательному катеру! Срочно отмени испытания!  - крикнул я своему другу.
        Андрей побледнел - видимо, моё волнение передалось ему, и он почувствовал, что с Ниной что-то неладно.
        - Объявите всем, что испытания НЕПТУНа откладываются,  - тихо сказал он Лаборанту.
        Мы побежали к пристани. Здесь дежурный САМСОН № 223 поднял руку с красным огоньком на ладони и не хотел пустить нас на спасательный катер. Но нам было не до САМСОНа. Мы отчалили, включив двигатель на полную мощность и дав приборам курс на островок номер семь.
        - Вот тут обычно стоит наша лодка, вот у этой пристаньки,  - сказал Андрей, показывая на маленький причал возле дома. Здесь нет САМСОНа, а то он бы не пустил Нину в залив.
        Меж тем ветер крепчал. По заливу шли волны. Стало темно.
        - Я сам послал Нину навстречу этой погоде,  - сказал вдруг Андрей.  - Когда я посоветовал ей поехать на островок номер семь, я сидел за рабочим столом, а за моей спиной была электронная метеокарта. Я даже не обернулся, не посмотрел, какая ожидается погода на ближайшие часы. Небо с утра было такое ясное…
        Увы, небо перестало быть ясным. Ветер всё нарастал. По морю шли уже не волны, а валы. Наш катер бросало, он зарывался носом в воду, вода перехлёстывала через фальшборт на палубу. Капли дождя и брызги, летя почти по горизонтали, кололи лицо.
        - Я вызову АИСТов[39 - АИСТ (Аэролет, Ищущий, Спасающий Тонущих)  - очень сильная и манёвренная для того времени машина.],  - сказал Андрей.  - Пусть они летят к островку.
        Он вызвал по личному наручному прибору диспетчерскую ВСС[40 - Воздушные Спасательные Силы.] и дал координаты. Диспетчер немедленно ответил, что АИСТы вылетают на поиски. Далее он добавил, что немедленно свяжется с береговыми шведскими и финскими ВСС.
        - Но почему Нина сама не вызвала АИСТов по личному наручному прибору?  - спросил я.  - Может быть, она сейчас сидит на этом островке в безопасности и ждёт, когда буря утихомирится?
        - Этот прибор у неё вечно валяется на столе,  - ответил Андрей.  - И на этот раз, очевидно, она его не взяла.
        «Час от часу не легче»,  - подумал я и вдруг заметил, что всё ещё держу в руке портфель с «Антологией». Затем, открыв люк в кокпит, я бросил туда этот мокрый портфель. «Придётся ли вручить Нине эту книгу?» - с тревогой подумал я.
        - А где «двойник» Нины по мыслепередаче?  - спросил я.  - Помнится, эта её подруга жила в Ленинграде.
        - Она давно вышла замуж за моряка и сейчас живёт во Владивостоке,  - ответил Андрей.
        - Одно к одному, одно к одному,  - тихо сказал я.
        Вскоре мы услышали рокот, шедший с неба,  - он был слышен даже сквозь вой штормового ветра. Потом мы увидали пять АИСТов. Они летели со стороны Ленинграда, это были машины знаменитой Второй Балтийской Эскадрильи ВСС. Они летели, то взмывая в тучи, то снижаясь и почти касаясь крыльями валов. АИСТы напоминали своими очертаниями «ястребков» из исторических фильмов. Сходство, конечно, чисто внешнее: это были очень современные и манёвренные воздушные машины. Управление на них было сдвоенное - рядом с ЭОЛом сидел Пилот-Человек. Если Пилот выбывал из строя, ЭОЛ принимал управление. АИСТы иногда гибли, процент опасности у Пилотов ВСС был много выше, чем у Космонавтов. На на место каждого погибшего Пилота сразу же просились тысячи молодых людей. В Пилоты ВСС охотно брали молодых Космонавтов, списанных за чрезмерное пренебрежение опасностью. На АИСТах излишняя смелость никому не грозила гибелью, за исключением самого Пилота, но зато он, идя на риск, мог спасти чью-то жизнь. Личный состав ВСС имел своё знамя и носил одежду, напоминавшую форму военных Лётчиков XX века.
        Когда над нами пролетели и скрылись вдали АИСТы, на душе у меня стало спокойнее. Однако теперь нам самим пришлось туго. Шторм всё усиливался, нас швыряло и мотало, вперёд мы продвигались медленно - мы даже ещё не вышли из фарватера. Неожиданно огромный вал подхватил наш катер и ударил его бортом о фарватерный бакен. Ход замедлился. Вскоре мы почувствовали, что судёнышко дало крен на правый борт. Открыв люк, я полез в трюм. Там было много воды.
        - Через полчаса мы пойдём ко дну,  - сказал я Андрею.  - Может быть, вызовем сюда АИСТов?
        - Там они нужнее,  - ответил Андрей.  - Двигатель ведь работает нормально. Как-нибудь продержимся.
        Я пошёл в кокпит. Там было по колено воды, и в воде плавал мой портфель. «Пропала моя „Антология“»,  - подумал я, но, как ни странно, даже не испытал при этой мысли большого огорчения. Открыв стенной шкафчик, я вынул оттуда два спасательных пояса и вынес их на палубу. Один пояс я дал Андрею, а другой положил возле себя.
        - Зачем это?  - спросил Андрей.
        - Случись что, ты пойдёшь ко дну, как утюг, как в старину говорилось,  - пошутил я, чтобы поднять настроение своего друга.
        Но моя несколько грубоватая шутка не оказала никакого действия. Андрей будто и не слышал её.
        - Я вижу что-то впереди,  - неожиданно сказал он.  - Кажется, это корабль.
        Я стал вглядываться сквозь дождь и брызги пены. Затем я разглядел очертания парусного корабля.
        - Как будто парусник,  - сказал я.  - Но что он делает в море в шторм? Все корабли сейчас отстаиваются в гаванях, а парусные тем более.
        Мы уже вышли из фарватера и шли открытым морем. Парусник двигался наперерез нам. Чёрный корпус его влажно блестел, острый форштевень мощно рассекал волны. Это был большой трехмачтовый клипер. На гафеле его развевался голландский флаг. Клипер шёл при неполной парусности - да и какой сумасшедший поднял бы все паруса в такой шторм!
        Вскоре судно убрало почти все паруса и, замедлив ход, встало с наветренной стороны. Палуба его была безлюдна. Затем на ней показался МАРС[41 - Матрос-Агрегат Регулярной Службы - несложный, но довольно удачно сконструированный агрегат.]. Перегнувшись через фальшборт, он спустил штормтрап и крикнул нам:
        - Терпящие бедствие, держите сюда!
        Заслонённые от ветра громадой парусника, мы подвели катер к его борту и по штормтрапу вскарабкались на палубу. Я успел захватить свой портфель. Карабкаясь по трапу, я держал его в зубах, чтобы руки были свободны.
        - Где КАПИТАН?  - обратился к МАРСу Андрей.  - Я должен видеть КАПИТАНа![42 - КАПИТАН (Кибернетический Антиаварийный Первоклассно Интеллектуализованный Точный Агрегат Навигации)  - старинный агрегат, весьма совершённый для своего времени.]
        - КАПИТАН стационарен,  - ответил МАРС.  - Могу свести к нему. Идёмте.
        Шатаясь от качки, мы пошли за механизмом. Он же шагал ровно, будто никакого шторма не было; его тяжёлые ноги с резиновыми присосками на металлических ступнях спокойно ступали по мокрым доскам палубы.
        - КАПИТАН здесь,  - сказал МАРС, подойдя к рубке и нажав дверную кнопку.  - КАПИТАН ждёт вас. Входите.
        Мы вошли в помещение, где мерцали приборы, где какие-то чёрные и синие стрелы двигались по жёлтым квадратам, вделанным в стену.
        - Встаньте лицом ко мне!  - сказал КАПИТАН.
        Мы повернулись к большому чёрному щиту с круглым глазом-линзой. Голос шёл от него.
        - Вижу вас. Вы - Люди. Докладываю обстановку. Везу груз из Амстердама в Выборг. Попал в шторм. Хочу переждать шторм в море. Боюсь приблизиться к берегу, разбить судно. Увидел вас локационно. Отклонился от курса, чтобы помочь. Есть желания?
        - Помогите нам!  - сказал Андрей и стал объяснять КАПИТАНу, чего он от него хочет.
        Впервые я слышал, что мой друг так почтительно разговаривает с агрегатом. Правда, электронный КАПИТАН был не простой механизм, а агрегат агрегатов.
        - Выслушал. Понял всё. Сложные условия,  - сказал КАПИТАН.  - Ждите решения одну минуту семнадцать секунд.
        Наступило молчание. Я вдруг услышал биение моего сердца; до этого я думал, что удары своего сердца слышат только вымышленные герои в плохих романах. А кругом шла таинственная жизнь. Вспыхивали и перемигивались огоньки на приборах, жужжали какие-то аппараты. Металлическая тонкая рука высунулась из стены, завертела чёрный барабан, и из него выпала белая картонная карточка. Карточку сразу же всосало отверстие в той же стене, и над этим отверстием зажглись какие-то цифры и значки… Всё кругом двигалось, но двигалось почти беззвучно, как во сне.
        - Принял решение,  - послышался голос КАПИТАНа.  - Меняю курс, иду по указанному вами. Процент опасности - пятьдесят семь три десятых. Избавьте меня от страха. Отключите реле осторожности.
        Внезапно все приборы в капитанской рубке погасли, и только на стене справа от нас засветилось стекло с надписью «Реле опасности. Стекло разбить и повернуть верньер до красной черты».
        Андрей подбежал к стеклу, разбил его и выключил у КАПИТАНа эффект страха. Все приборы в рубке снова засветились.
        - Идите на бак для визуального наблюдения,  - сказал КАПИТАН.  - Крепче держитесь за леера.
        - А вы найдёте, вы заметите этот островок?  - спросил Андрей.
        - Я вижу дальше вас,  - ответил КАПИТАН.  - Всё вижу, всё слышу, всё понимаю.
        Сопровождаемые МАРСом, мы с Андреем пошли на бак. Тем временем из отверстий в палубе выдвинулись трубчатые телескопические конструкции, от них ответвились витые змеевидные отростки и потянулись к реям. Клипер оделся парусами, изменил курс и пошёл бейдевинд. Нос его глубоко зарывался в волны, нас обдавало брызгами. Корпус и такелаж вибрировали от напряжения. Андрей смотрел вперёд, не отрывая глаз от моря. С правой руки его на мокрые доски палубы падали капли крови; руку он поранил, разбивая охранительное стекло в рубке.
        «Надо бы чем-то продезинфицировать рану»,  - подумал я и обратился к МАРСу, стоящему возле нас:
        - Где у вас тут аптечка? Есть лекарства?
        - Груза, о котором вы говорите, на судне нет,  - ответил МАРС, и я понял, что вопрос мой был нелеп: на корабле, где нет Людей, не может быть и лекарств. Тогда я вынул из кармана своей промокшей куртки платок и перевязал руку Андрею. Но он, кажется, даже не заметил моей скромной медицинской помощи.
        Прошло немного времени, и вдали показались очертания островка номер семь. Он всё приближался. В сущности, это был просто кусок скалы, торчащей из моря. Над ним вились АИСТы - тут были и машины Второй Балтийской Эскадрильи ВСС, и финские АИСТы с голубыми крыльями, и шведские - белые с золотыми геральдическими львами на плоскостях. Но когда мы ближе подошли к островку, над ним уже никого не было - машины улетели на свои базы. Только два АИСТа Второй Балтийской качались на волнах возле берега.
        Поперёк островка лежало какое-то сооружение, очевидно, поваленное ветром. Нечто вроде башенки или вышки. Возле этой упавшей вышки кто-то лежал и кто-то другой, стоял на коленях, наклонившись над лежащим. Поодаль, у самой воды, понуро стоял Человек в форме Пилота.
        Клипер убрал паруса и бросил якорь. МАРС спустил шлюпку, и мы с Андреем сели в неё и, преодолевая волны, приблизились к островку. Пилот помог нам выбраться на берег.
        - Что с ней?  - спросил Андрей.
        Пилот ничего не ответил, только повёл глазами в ту сторону, где Человек в форме Воздушного Врача стоял на коленях, склонившись над кем-то. Мы побежали туда.
        - Она жива?  - задыхающимся голосом спросил Андрей.  - Почему вы не делаете ей искусственное дыхание?
        - Она не утонула. Её задело вот тем выступом вышки. Смотрите.  - Врач откинул волосы с виска Нины. Ранка была совсем небольшая, крови почти не было.
        - Это произошло мгновенно. Это лёгкая смерть,  - утешающе сказал Врач, и, чтобы внести окончательную печальную ясность в то, что случилось, он приложил ЭСКУЛАППП ко лбу лежащей.
        - Ноль болевых единиц,  - сказал прибор.  - Ноль болевых единиц. Причина смертельного исхода, по Харитонову и Бармею, градация пять-бета прим-два дробь три при полной необратимости. Смерть наступила двадцать восемь минут две секунды назад. Смерть наступила двадцать восемь минут три секунды назад. Смерть наступила двадцать восемь минут четыре секунды назад…
        - Довольно,  - тронул я Врача за плечо.  - Всё ясно и так…
        Мы с Врачом отошли в сторону, туда, где стоял Пилот, к самой воде. Шторм шёл на убыль, ветер стихал. Корабль терпеливо ждал нас. И вдруг на нём тревожно и жалобно завыла сирена. Потом я увидел, что флаг на грот-мачте тихо пополз вниз - и так остался приспущенным в знак траура.
        «Всё вижу, всё слышу, всё понимаю…» - вспомнил я слова КАПИТАНа.

        Через два дня я пришёл в Дом Расставаний, в большой зал, стены которого были облицованы мрамором. Похоронный обряд был прост, длинные надгробные речи давно отошли в прошлое. После краткого прощального слова гроб по стеклянному переходу понесли к Белой Башне на подъёмник - и он вознёсся ввысь.
        Ближайшие родственники и друзья, в том числе и я, поднялись на открытую вершину Башни, поставили печальный груз в плоскую чашу из тёмного металла и возложили цветы. Затем мы спустились вниз, во двор, мощённый светлым камнем. Откуда-то послышалась тихая грустная музыка, и над Белой Башней взвилось лёгкое облако пепла и спустилось к её подножию, где растут красные и белые ирисы. Всё было кончено.
        К родственникам и друзьям подошли было несколько АВГУРов[43 - АВГУР (Агрегат Высокой Гуманности, Утешающий Родственников)  - признан ненужным и снят с производства ещё при жизни Ковригина.], но им велели отойти в сторону. При большом горе эти агрегаты только раздражали Людей.
        Когда Андрей молча, с опущенной головой вышел из Дома Расставаний, я нагнал его и спросил, не нужна ли ему в чём-либо моя помощь.
        - Нет,  - ответил он.  - Мне уже ничем не поможешь… Я сам послал её на смерть.
        - Не говори так, Андрей!  - воскликнул я.  - Ты ни в чём не виноват.
        - Я сам послал её на смерть,  - повторил он.  - Это моя вина.
        Он ускорил шаг, и я подошёл к Нининой матери, чтобы сказать ей сочувственные слова.
        - Этого не случилось бы, если бы она стала вашей женой,  - сквозь слёзы сказала Нинина мать.  - С вами она прожила бы свой МИДЖ спокойно.
        В глубине души я не мог не согласиться с этим утверждением.

        Последняя победа

        Через день я связался с Андреем по мыслепередаче и был несколько удивлён, что он опять находится на островке моего имени, в своей Главной Лаборатории. Мне казалось, что горе, переживаемое им, заставит его прервать работу хоть на короткое время.
        - Чем ты занят?  - спросил я его.
        - Сегодня состоится испытание НЕПТУНа, которое было отложено… Приезжай, если хочешь. Начало в два часа дня.
        - Хорошо. Я приеду,  - ответил я.  - Мыслепередача окончена.
        Прибыв на остров своего имени, я направился на Опытное поле, уже знакомое и мне и вам, мой Читатель, и застал здесь большую толпу, любующуюся НЕПТУНом. Но на этот раз она была молчалива: все знали о несчастье, постигшем Андрея.
        Перед началом испытаний Андрей усадил меня между собой и Лаборантом на сиденье у пульта и нажал какую-то кнопку. Чудище тихо двинулось вперёд, таща нас на своём хвосте.
        Вскоре я понял, что НЕПТУН входит в землю. Он входил в неё под очень малым углом, и вначале уклон был почти незаметен. Сперва мы очутились как бы в овраге, а затем агрегат втащил нас в прорытый им же подземный тоннель. На агрегате зажглись лампы, и я увидел круглые стены этого тоннеля, они были как бы облицованы спёкшейся массой, похожей на керамику. От них веяло теплом.
        Внезапно ровный гул, издаваемый НЕПТУНом, перешёл в натужливый рёв. Агрегат начал содрогаться, словно встретив какое-то труднопреодолимое препятствие.
        - НЕПТУН входит в воду,  - сказал Лаборант.
        Вскоре забрезжил неяркий свет - стены тоннеля стали прозрачными. За ними виднелись водоросли. Над головами у нас проплывали стайки рыб. Мы медленно, но неуклонно двигались по дну залива, отделённые от воды тонким слоем прозрачного аквалида, который НЕПТУН выработал из той же самой воды. Ощущение, надо сказать, было странное и даже жутковатое.
        - А этот тоннель выдержит давление воды?  - спросил я Лаборанта.
        - Он выдержит любое давление. Его можно проложить хоть по дну Марианской впадины, ничего ему не сделается,  - ответил Лаборант.
        В тоннеле становилось всё темнее: мы шли в глубину. Затем Андрей нажал какую-то кнопку - и НЕПТУН начал медленно поворачивать вправо, описывая широкий полукруг. Снова посветлело, стали видны водоросли. Вскоре мы очутились на том же самом Опытном поле, только на другом его конце. Вслед за НЕПТУНом, вытащившим нас на своём хвосте к дневному свету, из тоннеля начали выходить Люди; оказывается, целая толпа шла за нами, совершая подземно-подводную экскурсию.
        - Ну вот и всё,  - сказал Андрей,  - отходя от пульта НЕПТУНа.
        - Что всё?  - спросил я.
        - Вообще всё.
        Я не стал расспрашивать его, что он подразумевает под этим «вообще всё». Его окружили Учёные, Космонавты, Журналисты, и я отошёл в сторону, чтобы не мешать техническим разговорам. Однако слова Андрея показались мне многозначительными, и я решил не выпускать его из виду. Когда толпа научных светил, окружавших Андрея, несколько схлынула, я подошёл к нему и сказал, что провожу его до дома, на что он охотно согласился.
        - Хочешь, я тебе подарю свой альбом марок?  - сказал он.  - Я сегодня разбирал вещи…
        - Мне не нужен твой альбом,  - ответил я.  - Но, если хочешь, я возьму его на хранение. Когда-нибудь ты снова заинтересуешься марками, и я тебе верну его.
        Мы вошли в дом. Как неуютно и пусто было в нём теперь!
        - Тебе надо куда-нибудь переехать отсюда,  - сказал я своему другу.
        В это время мы услыхали, что кто-то без стука отворил наружную дверь и вошёл в прихожую. Андрей встрепенулся. Мне показалось, что отражение какой-то безумной надежды блеснуло в его глазах.
        Но это явился агрегат, это был ЭРОТ - он прилетел за указаниями. Сложив крылья, он стоял в прихожей и ждал.
        - С сегодняшнего дня по всем вопросам надо обращаться к Старшему Лаборанту или к ЭЗОПу,  - сказал Андрей.  - Я больше здесь не работаю.
        - Всё понял,  - ответил ЭРОТ и вышел из прихожей, тихо затворив за собой дверь.
        - Вполне одобряю твоё решение уехать отсюда,  - молвил я.  - Но неужели ты хочешь совсем бросить свою работу?
        - Это не только моя работа, но и работа моих товарищей и друзей по науке,  - ответил Андрей.  - Мой уход не повредит делу.
        - А куда ты намерен переехать?  - поинтересовался я.
        - Я буду жить в той избушке. Помнишь избушку в лесу, у озера?..
        - Конечно помню. Но едва ли ты там долго вытерпишь, ведь там нет никаких удобств…
        Андрей на это ничего не ответил, а разубеждать его я не стал - я знал его упрямство. «Ничего,  - подумал я,  - пусть поживёт в лесу, в тишине, пусть там выплачется и успокоится». Правда, меня тревожило то, что он не только тоскует по Нине, а и считает себя виноватым в её гибели. Но всё излечит время,  - думал я.
        Вернувшись домой и положив на стол альбом с марками, я рассказал Наде про своё посещение Матвеевского острова и о беседе с Андреем. Надя восприняла это трагичнее, чем я. Взяв альбом в руки и перелистав его, она вдруг заплакала.
        - Это всё не к добру, не к добру. Ты скоро потеряешь своего друга…
        К сожалению, она оказалась права.

        Вскоре Андрей покинул город и поселился у озера. Об этом кратко сообщила печать, тактично не приводя излишних подробностей. Газеты по-прежнему были полны восхвалениями создателя аквалида Андрея Светочева. В особенности хвалы эти усилились после испытания НЕПТУНа. Сообщалось, в частности, что Комиссия Продления Жизни предложила Андрею три дополнительных МИДЖа (только подумать - триста тридцать лет!), а Комиссия Наименований хочет назвать его именем один из новых городов. Писали о проектах памятника Светочеву, о медалях в его честь… И вдруг в печати появилось знаменитое Письмо Светочева. Хоть я уверен, что Читатели мои знают это письмо наизусть, но для полноты впечатления и дабы не нарушить стройности повествования, приведу здесь его текст:

        «В силу известной мне причины, не считаю себя вправе жить больше своего МИДЖа, и от продления жизни отказываюсь. Кроме того, прошу не ставить мне памятников ни при жизни, ни после смерти. Прошу не давать моего имени городам, улицам, промышленным предприятиям, кораблям и космическим средствам транспорта. Прошу не упоминать моего имени в печати, если в том нет крайней необходимости.
    С полнейшим уважением - Андрей Светочев».

        Это письмо Андрея поразило меня. Я знал, что он способен на самые странные и неожиданные поступки, но такого я от него всё-таки не ожидал. Отказаться от трёх МИДЖей! Отказаться от трехсот тридцати лет добавочной жизни на Земле!..
        Не мог я взять в толк, да и сейчас не могу понять и его столь категорического отказа от памятников, от всего того, чем вполне заслуженно хотело наградить его Общество. И до сих пор не могу я уразуметь, зачем он ушёл в это добровольное изгнание, зачем поселился в старой избушке на берегу Озера. Знаю, он был в большом горе. Но ведь всякое горе проходит…

        Радость и горе

        А в моей жизни тем временем произошло радостное событие: я стал отцом. Накануне я отвёз Надю в роддом на углу Четырнадцатой линии и Большого проспекта и всю ночь не смог сомкнуть глаз. На рассвете послышался стук в наружную дверь. Я сразу догадался, что это какой-нибудь механизм: ведь Люди в квартиры обычно входят без стука.
        - Войдите!  - крикнул я из комнаты и с трепетом стал вслушиваться в приближающиеся по коридору шаги механизма. Недавние печальные события так подействовали на меня, что теперь я ожидал любой напасти. «Вдруг это идёт АСПИД?»[44 - Агрегат, Сообщающий Печальные Известия Домашним - старинный механизм начала XXII века; давно снят с производства.] - возникла в моём уме страшная мысль.
        Но в комнату вошёл ГОНОРАРУС[45 - Громкоговорящий Оптимистичный, Несущий Отцам Радость, Агрегированный Работник Устной Связи - старинный агрегат, давно снят с производства.], и у меня отлегло от сердца. В руке агрегат держал букет голубых садовых колокольчиков - это означало, что родился мальчик.
        - Если не ошибаюсь, вы известный Историк Литературы Матвей Ковригин?  - громким бодрым голосом спросил ГОНОРАРУС.
        - Да, я тот, кого вы ищете,  - ответил я.  - Присаживайтесь.
        - Ничего, я постою,  - с мажорными нотами в голосе произнёс мой добрый гость, кладя на стол букет.  - Рад поздравить вас с рождением мальчика.
        Далее он поведал мне, что Надя находится в хорошем состоянии, сообщил параметры младенца, час его рождения и откланялся. Я же поспешил в роддом, чтобы написать Наде поздравительную записку.
        Мне очень хотелось в этот день связаться с Андреем по мыслепередаче и сообщить ему о том, что я стал отцом.
        Но затем мне показалось, что сейчас не время для такого сообщения, ибо моё счастье только подчеркнёт глубину несчастья, постигшего моего друга. Поэтому я решил отложить мыслепереговоры на некоторое время.
        В сентябре я послал Андрею мыслесигнал. Андрей немедленно откликнулся.
        - Хочу навестить тебя,  - сказал я.
        - Прилетай в любое время,  - ответил Андрей.  - Всё?
        - Всё. Мыслепередача окончена.
        В тот же день я полетел в заповедник. Я высадился из аэролета на том же самом месте, где мы втроём сошли год с лишним назад. Сказав ЭОЛу, чтобы он летел обратно, я вступил на знакомую мне территорию. Меня охватила грусть. Только подумать, как всё изменилось за это время! Тогда мы шагали здесь втроём…
        И погода была не та, что в прошлый приезд. Теперь моросил дождик, лес был затянут туманом. Путь мой был устлан опавшими листьями.
        Но вот и жилище Лесничего. Увидев меня в окно, старый Чепьювин вышел на крыльцо и приветливо пригласил в дом. Старик по-прежнему выглядел бодро - смотрел орлом, а не мокрой курицей, как говаривали наши предки. Но, увы, опять от него пахло самогоном.
        - Ну, выкладывай, какая нелёгкая тебя сюда занесла?  - спросил он, усадив меня на старинный диван возле столика с древним электросамоваром.  - Верно, приятеля навестить решил? Плох твой приятель, плох… Жалко мне его. Не жилец он.
        - Он болен?  - спросил я.
        - Болен бы был - это полбеды. Здоров он. Только тоскует сильно. Не проживёт он долго.
        - Печаль при потере близкого свойственна каждому Человеку,  - резонно возразил я.  - Но от этого не умирают.
        - Кто не помирает, а кто и помирает. Ты, цирлих-манирлих, по себе всех не равняй.
        Эти его слова показались мне не вполне тактичными, но я не сделал ему замечания, ибо он был гораздо старше меня и к тому же «под градусом», как говорилось в древности.
        - Ну что, я пойду к Андрею,  - сказал я.
        - Ишь, какой прыткий,  - улыбнулся Лесничий.  - А посошок-то на дорожку? Гляди, мокреть какая, в такую погоду хороший хозяин собаки на улицу не выгонит. Как же я тебя без посошка отпущу?.. Эй, старуха, тащи-ка нам сюда три напёрстка.
        Появилась жена старого Чепьювина и поставила на стол три больших стакана и блюдце с закуской. Я поздоровался с ней, отрекомендовался и стал ждать дальнейших действий.
        - Ну, хватанём, что ли!  - сказал Лесничий, подавая мне стакан.  - Выпьем за мою дважды бриллиантовую свадьбу. Через четыре месяца сто пятьдесят лет исполнится, как мы со старухой вместе.
        Я подумал, что хоть юбилей - дело почётное, но не рановато ли начинать праздновать это событие за четыре месяца до его календарной даты. Однако к просьбе старого Чепьювина присоединилась и его жена, и из уважения к женщине я вынужден был испить до дна чашу сию, как говорилось в древности. Закусив солёным огурцом, я распростился с почтёнными супругами и направился к Андрею.
        В ушах у меня шумело, голова слегка кружилась, но не было во мне той беспричинной лёгкой весёлости, которая овладела мной при прошлогодней выпивке. Теперь мне было тоскливо, неуютно. Пробуждались воспоминания о недавнем прошлом. Вот здесь, возле дома Чепьювина, сидела тогда на скамейке Нина, и оленёнок тёрся мордочкой о её колени, и она гладила его по спине… А вот по этой лесной дороге шли мы тогда втроём, и нам светило солнце.
        Вскоре мне открылось с холма знакомое озеро и речка, впадающая в него, и памятный мост без перил. Я осторожно перешёл на другой берег по осклизлым от осенней сырости брёвнам и пошёл к избушке. Шагах в пятидесяти от неё я наткнулся на знак одиночества. Он был прибит к ветке сухой ольхи. Но ко мне это не относилось - ведь Андрей сказал, что он будет рад моему посещению.
        Войдя в избушку, я увидел, что Андрея в ней нет. Я огляделся. Комната имела жилой вид. У печки лежали дрова[46 - Продолговатые куски распиленных по горизонтали и расколотых топором (см. Энциклопедию) деревьев; в древности употреблялись как топливо.], кровать была застлана, на полке стояли книги. Меня поразила намеренная бедность всей обстановки - ни одного агрегата, ни одного вспомогательного механизма! Только напротив простого деревянного стола на стене висела электронная метеокарта - такая же, как та, а быть может, и та самая, которую я видел на острове моего имени в рабочей комнате Андрея. Я стал смотреть на эту непрерывно меняющуюся карту. С северо-запада наплыло сероватое пятно, это означало, что дождь будет идти ещё минимум часа два. «Зачем Андрей повесил здесь эту карту?  - подумал я.  - Ведь она ему ежедневно и ежечасно напоминает о том печальном дне…»
        Внезапно я вздрогнул от какого-то странного пофыркивания. Оказывается, откуда-то вылез ёж и направился к печке, возле которой на полу стояло блюдце с едой. Ёжик ел, нисколько не боясь меня,  - видно, это Андрей приручил его.
        Мне стало ещё грустнее. Этот лесной зверёк только подчёркивал то одиночество, в котором жил теперь мой друг.
        От печальных мыслей меня отвлёк приход Андрея. Он явился в болотных сапогах, в непромокаемом плаще - после блуждания по лесу. Он искренне обрадовался моему приходу, а когда я сказал, что у меня теперь сын и что мы с Надей решили назвать его Андреем - Андреем Надеждовичем, лицо моего друга оживилось, и он стал похож на прежнего самого себя. Увы, недолго длилось это оживление. Беседа наша продолжалась, но я не мог не видеть, что моего друга она интересует всё меньше и меньше. Он снова вернулся к своим невесёлым мыслям, и я чувствовал, что разговаривает он только потому, что не хочет обидеть меня.
        - Андрей,  - спросил я его,  - зачем у тебя на стене висит эта метеокарта? Хочешь, я отвезу её в город?
        - Был день, когда я должен был на неё оглянуться - я не оглянулся. Так пусть теперь она всегда будет у меня перед глазами.
        Я ничего не сказал ему на это: я понимал, что разубеждать его бесполезно. Вскоре я попрощался с Андреем, пожелав ему бодрости и скорого возвращения в Ленинград.

        Шли дни и месяцы, а Андрей всё не возвращался в город. Иногда я слал ему мыслеграммы. Он отвечал, но ответы его были односложны. Меж тем настало лето. Приближалась годовщина гибели Нины. За несколько дней до этого печального дня я связался с Андреем по мыслепередаче. На мой вопрос, как он себя чувствует, он ответил: «Плохо». До этого он никогда ни на что не жаловался, и меня очень встревожил этот ответ.
        - Ты болен?  - спросил я.
        - Нет, я здоров,  - ответил он.
        - Может быть, навестить тебя?
        - Нет, не надо. На днях я слетаю в город и зайду к тебе. Всё?
        - Всё. Мыслепередача окончена.
        Я догадался, что Андрей хочет в день печальной годовщины, согласно обычаю, побывать у подножия Белой Башни.
        Но вот настал этот день - а Андрей в Ленинград не явился. Вечером я решил узнать, в чём дело, почему он изменил своё решение,  - это было так не похоже на него. Я послал ему мыслесигнал, но ответа не получил. А живые всегда отвечают на вызов…
        Позже старый Лесник, который часто навещал моего друга в его уединении, поведал, что в этот июльский день, войдя в избушку, он увидел Андрея, лежащего без движения на полу. Лесничий немедленно вызвал Врача по личному наручному прибору. Прибывший Врач констатировал смерть от острого приступа сердечной болезни. Старик же нашёл своё медицинское определение случившемуся: «Любовь - не картошка. Тосковал он сильно - вот сердце и надорвал. Если б он с горя самогонку стал пить, может, и не помер бы, горе бы рассосалось». Эти слова старого Лесничего до сих пор почему-то любят цитировать биографы Светочева, находя какой-то скрытый глубокий смысл в высказывании добродушного, но малообразованного и к тому же часто нетрезвого Чепьювина.

        Когда стало известно, что умер Андрей Светочев, на всей Планете был объявлен трехдневный траур. В миг, когда его пепел упал на цветы у подножия Белой Башни, на всей Земле раздался тревожный вой сирен Космической опасности. До сих пор помню этот тонкий, вибрирующий, леденящий душу вопль. Сирены эти никогда прежде в действие не приводили. В этот день их включили как бы в знак того, что потеря, понесённая Человечеством, огромна и имеет космическое значение.

        Эпилог

        Любезный Читатель!
        Восемьдесят с лишним лет прошло после событий, изложенных в моём повествовании. Мир преобразовывался на моих глазах, он становился всё более непохожим на тот доаквалидный мир, который изображён в моей повести. Земля вступила в эпоху Единого Сырья, в эпоху аквалидной цивилизации, основоположником которой стал мой друг Андрей Светочев. Человечество полностью освоило просторы своей Планеты и смело продвигается в Космос. Но в мою задачу не входило сравнивать минувшее с настоящим - ведь о минувшем вы знаете из истории, а настоящее видите своими молодыми глазами, которые зорче моих. Ибо я уже стар, я прожил свой МИДЖ с избытком, и недалёк тот день, когда мой пепел упадёт с вершины Белой Башни на цветы, растущие у её подножия.
        Прежде чем закончить свои «Записки» и поставить точку, хочу сказать несколько слов о себе.
        Моя жизнь прошла не бесплодно. После «Антологии» я выпустил немало книг. Не буду перечислять их здесь, ибо каждый культурный Человек, а тем более Человек, интересующийся XX веком, должен знать эти книги.
        Жена моя Надя состарилась, но, как и я, пребывает в добром здравии. Её феноменальная память сохранилась, что немало помогло мне в работе над этими «Записками». У нас с Надей есть сыновья, дочери, внуки и правнуки. Почти все они, продолжая семейную традицию, стали Гуманитариями, а один из моих внуков, Валентин, прямо пошёл по моим стопам и избрал поприще Литературоведа-Историка. Его перу принадлежит капитальный труд «Любовь в романах XXI века в свете современной морали». К сожалению, книга эта не встретила достойного отклика и вызвала нападки некоторых недоброжелательно настроенных Критиков. Они обвиняют моего внука в тенденциозном подборе цитат, в односторонности, в поверхностном взгляде на историю литературы,  - и даже в «наследственной узколобости». Да, нынешняя молодёжь не стесняется в выражениях. Но я спокоен за судьбу Валентина, я верю в него и горжусь им.
        Некоторые опасения вызывает у меня один из моих правнуков. Порвав с семейной традицией, он стал не Гуманитарием, а Физиком, да вдобавок ещё примкнул к группе Белосветова - молодого теоретика, о котором сейчас излишне много шумит пресса. Этот Белосветов со своими неофитами разрабатывает некую теорию «Великого Вакуума», поражающую всякого здравомыслящего Человека своей необычностью. Не буду излагать вам её подробно, так как, к сожалению, вы все её знаете - печать вам все уши прожужжала об этой теории. Скажу вкратце, как я понимаю, о чём тут идёт речь. Этот Белосветов утверждает, что если в каком-либо сосуде из абсолютно прочного материала (т. е. из аквалида) создать абсолютный («великий») вакуум, а затем чем-то там воздействовать на этот вакуум, то можно получить Нечто. Это Нечто по желанию экспериментатора можно будет превратить или в универсальное вещество, или в энергию. Вот до каких геркулесовых столпов нездравомыслия и зазнайства доходят некоторые горячие головы! Наш мир стоит на аквалиде, а им мало аквалида, им подавай Ничто, превращённое в Нечто!
        Прости, любезный мой Читатель, за это научно-лирическое отступление. Но мне становится горько за моего друга Андрея, создателя аквалида, когда я слышу эти рассуждения о «Великом Вакууме». И от кого же?  - от своего правнука! Уже не раз говорил я ему, что напрасно он верит в этого Белосветова, что в пустом сосуде, как ни крути, ничего не может возникнуть.
        Но уж если речь зашла о сосудах, то, отбросив ложную скромность, напомню благосклонному Читателю о моём СОСУДе, который, в противоположность сосудам некоторых лжеучёных, не пуст и продолжает пополняться. Правда, пополняется он всё медленнее, ибо на Земле совсем не осталось людей, которые знают бранные слова. Старый Чепьювин, у которого я в своё время почерпнул немало крепких словечек и добротных ругательств для своего СОСУДа, ныне, увы, замолчал навеки. Несмотря на употребление крепких напитков, он прожил два МИДЖа с лишним и умер не от болезни, а в результате несчастного случая. Летя в город на совещание Лесничих и находясь в нетрезвом состоянии, он пытался споить ЭОЛа, забыв, что это не Человек, а агрегат. ЭОЛ потерял управление и врезался в землю. Теперь Лесничим в заповеднике работает его сын. Он Человек непьющий. Но зато он не обладает тем фольклорным богатством, которым по праву мог гордиться его отец.
        Время от времени я посещаю заповедник и хожу к озеру, где стоит избушка Андрея. Она и снаружи и внутри имеет точно такой же вид, как и при жизни моего друга. Но всё это - и сама избушка и внутренняя её обстановка - сделано из аквалида. Ведь дерево, камень и металл разрушаются, а аквалид - вечен. На берегу озера, у обрыва, теперь стоит статуя Нины. Статуя очень красива, её выполнил лучший Скульптор Планеты. Вообще изображения Нины можно встретить всюду, они стоят в каждом городе, в каждом саду. Как известно, Андрей просил не ставить памятников ему, и это завещание свято выполняется. Но, воздвигая статуи Нины, Люди как бы косвенно чтят и память Андрея. Скульпторы и Художники, желающие изобразить Нину, часто консультируются у меня. Однако, несмотря на консультацию, они изображают её каждый по-своему и обычно красивее, чем она была в жизни.
        Не так давно я был приглашён в один из новых подводных городов, который решено было назвать Ниниаполисом. Город мне понравился. Всё в нём из аквалида, а от океана его отделяет прозрачный аквалидный купол. И ехал я в этот город прозрачным тоннелем из аквалида, проложенным по дну океана.
        Вообще аквалид настолько вошёл в жизнь, что многие не представляют, как это прежде Человечество существовало без него. Однажды один из моих правнуков, самый младший, подбежал ко мне и спросил:
        - Дедушка, а правда, что ты жил ещё тогда, когда все вещи делали из разного? Дома - из одного, машины - из другого, корабли - из третьего, мебель - из четвёртого, книги - из пятого…
        - Да, это правда,  - ответил я.  - И первая моя книга была напечатана не на аквалидных пластинах, а на бумаге.
        - А что такое бумага?  - спросил правнук.
        Тогда я вынул из шкафа один из экземпляров «Антологии» и показал его правнуку. Мне попался тот экземпляр с дарственной надписью, который так и не был вручён тем, кому он предназначался. От пребывания в воде надпись на заглавном листе расплылась, но слова «Нине и Андрею…» видны были довольно чётко. Мне стало грустно.
        - О чём это ты задумался, дедушка?  - спросил меня правнук.
        - Я вспомнил свою молодость,  - ответил я.
        - Тогда расскажи мне про то, как ты был молодым,  - попросил правнук.
        - Об этом долго рассказывать,  - ответил я.  - И потом ты многого не поймёшь и многому не поверишь.
        - Тогда напиши об этом сказку,  - предложил правнук.
        - Я подумаю,  - сказал я.  - Может быть, я и напишу об этом. Только напишу не сказку, а правду. Но эта правда будет - как сказка.
        2231 г.

        Счастливый неудачник
        Полувероятная история

        Уважаемые читатели!
        Я Виктор Шумейкин. Вам, конечно, знакомо это имя - ведь вы читаете мои стихи. Но сегодня я решил поведать вам в прозе о том, как я вступил на путь поэзии. Почему я захотел об этом рассказать?  - спросите вы. А вот почему. Есть люди, которые жалуются, что им не везет в жизни. Каждую мелкую неудачу они воспринимают как жестокий приговор судьбы, который не подлежит обжалованию. Они начинают считать себя неудачниками, падают духом. Вот я и хочу придать им бодрости и по мере сил доказать, что неудачи часто ведут к удачам, ибо прав арабский мудрец, который сказал: «Из зерен печали вырастают колосья радости».

        1. Падение равняется взлету

        Часто меня спрашивают, что послужило первым толчком к пробуждению моего творческого дара, почему это я вдруг начал писать стихи. Сейчас я отвечу.
        В детстве я любил слушать песни и читать стихи и сразу их запоминал, но сам их еще не писал. Очевидно, действительно тут нужен был толчок. И этот толчок я вскоре получил.
        Случилось это в конце мая. Я только что пришел из школы (учился я во втором классе) и тихо сидел дома за столом и ел гречневую кашу. Вдруг неслышно открылась дверь, и вошел мальчишка из нашей квартиры. Этого мальчишку на дворе прозвали Шерлохомцем: он читал всякие книжки про сыщиков и сам собирался стать сыщиком, новым Шерлоком Холмсом.
        Шерлохомец пронзительным взглядом оглядел комнату и таинственно прошептал:
        - Мои наблюдения говорят за то, что твоя тетя Аня отсутствует. Прав я или не прав?
        - Ты же сам знаешь, что она на работе,  - ответил я.
        - Значит, я прав!  - торжествующе прошептал Шерлохомец.  - Мы, работники сыска, редко ошибаемся.
        - Ну, говори, зачем ты пришел.
        - Дело есть,  - строго сказал Шерлохомец.  - Ты знаешь Митьку Косого с третьего двора? Так вот, этот Митька Косой сегодня прошел по карнизу второго этажа. Мимо трех окон. Туда и обратно. А с нашего двора еще никто по карнизам не ходил.
        Надо сказать, что жили мы в большом домище на одной из линий Васильевского острова. Точного адреса вам не называю, потому что там до сих пор живут люди, которые помнят меня. Они могут уличить меня в неточностях - я всегда любил «добавлять от себя», и до сих пор у меня сохранилась эта черта. Так вот, короче говоря, в этом большущем доме было три двора. Второй двор был нейтральным, а первый и третий во всем соперничали между собой. Я жил в первом дворе. Поэтому известие, принесенное Шерлохомцем, было не из веселых.
        - Что же нам теперь делать?  - спросил я.  - Придется кому-нибудь тащиться по карнизу. Кто живет у нас во втором этаже? Костя Пикин, Женька Петров, кто еще?
        - Нет, это категорически отпадает,  - сказал Шерлохомец.  - Мы уже провели с ребятами совещание. Наш двор должен пройти по карнизу третьего этажа. Ну, ясно, не весь двор, а кто-то один. И не мимо трех окон, а мимо шести окон. Дошло до тебя?
        - Доехало,  - сказал я.  - Кто же из ребят живет на третьем этаже? Коська Зимыкин, Димка Жгун…
        - А мы с тобой на каком этаже живем?  - укоризненно спросил Шерлохомец.  - Может быть, на первом или, может быть, на шестом? Что подсказывают твои наблюдения?
        - Мы живем на третьем,  - ответил я.
        - Ну так вот, это дело поручили нам,  - торжественно сказал Шерлохомец.  - Или тебе, или мне. Нам нужно бросить жребий. Но если ты захочешь проявить сознательность, то можешь идти по карнизу добровольно, без всякого жребия. Ведь твое участие в этом деле строго желательно: у тебя есть тапочки на лосевой подошве, в них ноги не скользят.
        - Я тебе дам тапочки,  - сказал я.  - Уж чего-чего, а тапочек мне не жалко.
        - Ну, у меня совсем другой размер ног,  - ответил Шерлохомец.  - К тому же в чужой обуви ходят те, кто хочет сбить со следа угрозыск или Скотланд-Ярд. А мне в твоих дурацких тапочках ходить незачем, моя совесть чиста перед законом. Давай уж тогда метать жребий, раз ты такой несознательный.
        - Ну давай,  - сказал я и вырвал лист из тетради.
        - Нет, тут нужен свидетель, чтобы все по закону было,  - возразил Шерлохомец.  - Пойдем к Лизе, больше не к кому. Не к взрослым же идти.
        - Ну, к Этой я в комнату не пойду,  - решительно сказал я.  - Ты же знаешь, я с Этой не разговариваю.
        Мы пошли в комнату Шерлохомца, и тот вызвал туда Лизу. Эта девчонка тоже жила в нашей квартире. Ей было столько же лет, сколько и мне, но училась она в третьем, а не во втором классе. Лиза была девчонка как девчонка, пока молчала, но стоило ей заговорить - и она превращалась в ядовитую змею. Мне она постоянно говорила разные колкости: и что я будто бы не моюсь, и что я недоразвитый, и что я хомяк; ничего хорошего я от нее ни разу не слышал. А совсем недавно она обозвала меня на кухне олухом господа бога - и откуда только брала она такие выражения! Шерлохомца же она уважала и считала его культурным мальчиком; это за то, что он много читал. Действительно, в комнате Шерлохомца была огромная полка с книгами. Там были книги медицинские - отец его был ветеринаром - и Шерлохомцевы книги: выпуски «Ника Картера», «Ната Пинкертона», «Женщины-сыщика мадам Тюрбо» и много других книг по сыскному делу. Шерлохомец покупал их на барахолке на те деньги, что отец давал ему на завтраки.
        Едва Лиза вошла в комнату, и едва Шерлохомец объяснил ей, в чем дело, она презрительно сказала:
        - Ну, где уж Этому ходить по карнизам! Из него от страха цикорий посыплется!
        Тем не менее она написала на одной бумажке «идти», а на другой «не идти». Потом она заложила руки за спину и долго их там держала с важным видом. Затем очень легким движением она выбросила руки вперед и сказала: «Выбирайте!» Мне показалось, что при этом слове она подмигнула Шерлохомцу правым глазом, и я подумал: «Нет, ты меня не проведешь, не на таковского нарвалась!»
        - Мне в правой!  - крикнул я.
        Лиза разжала правую ладонь - и там оказалась записка с надписью «идти».
        - Ну вот, бог правду видит,  - облегченно сказал Шерлохомец.  - Ведь не зря у тебя есть лосевые тапочки.
        Я подошел к раскрытому окну. По двору ходил татарин-трапезон с большим мешком и привычно, задрав голову, кричал: «Бутыл-банок-костей-тряп укупаю! Ненужных вещь укупаю!» В другом конце двора кружком стояли девчонки и занудливо пели: «Вера-вера-старовера, много сахару поела, захотела табаку - переехала реку. Чур-чура, чур-чура, убирайся со двора!» Отраженные брандмауэром, голоса их звучали совсем близко.
        «И не так уж высоко, и не так уж страшно,  - сказал я себе.  - Врешь ты, зловредная Лиза, никакой цикорий из меня не посыплется! Назло тебе не испугаюсь!» Вдруг я услыхал за спиной тихий разговор, и затем меня окликнул Шерлохомец:
        - Слушай, у нас есть дополнительная идея. Лиза сейчас принесет маску.
        - Какую маску?  - удивился я.
        - Такую маску, чтоб ты не глядел по сторонам и чтобы ты не глядел вниз. Тогда тебе не так страшно будет.
        Лиза вернулась из своей комнаты и действительно принесла маскарадную маску. Она была из картона, с резинкой сзади. Изображала она свиную голову.
        - Не обязан я идти в какой-то свиной маске,  - сказал я.  - Такого уговора не было. Это все Эта выдумывает.
        - Она добра тебе хочет,  - наставительно изрек Шерлохомец.  - Из этой маски ты будешь глядеть только в одну сторону, и у тебя не закружится голова. И потом подумай сам: этот несчастный Митька Косой шел совсем нормально и неинтересно, без ничего. А ты пойдешь в маске! Я даже завидую. Прямо как в книге про сыщиков: «Таинственный незнакомец в маске, неся на руках прелестную девушку и отстреливаясь от бандитов, отважно шел по карнизу шестого этажа».
        - Третьего этажа,  - поправил я.  - И никаких девушек я на себе таскать не обязан. Лучше уж кирпичи таскать.
        - Что ты с Этим разговариваешь,  - сказала Лиза Шерлохомцу.  - Разве Этот понимает что-нибудь в девушках или в девочках! Он только в компоте понимает. Это компотный сыч.
        - Да, он любит набивать живот, это в нем действует животный инстинкт,  - согласился с нею Шерлохомец.  - Но сейчас ты не должна его дразнить, а то он еще откажется от своего жребия. Я пойду созову ребят со всех дворов, чтобы все видели, что и мы можем ходить по карнизам.
        Я пошел в свою комнату, снял ботинки и надел тапочки. Потом глянул вниз, в открытое окно. Там, во дворе, уже не было трапезона. Его сменили уличный певец и певица. Грустными голосами пели они песню на мотив модных тогда «Кирпичиков»: «В нашем городе была парочка, он был парень рабочий, простой, а она была пролетарочка, всех пленяла своей красотой».
        Дальше сообщалось о том, как один нэпман отбил девушку у того парня и тот парень убил нэпмана и зазря попал в исправдом, а его возлюбленная «пошла на бульвар». О бульваре певцы пели особенно жалобно, находя что-то ужасное в том, что человеку после всех передряг захотелось пройтись на свежем воздухе.
        Но вот певцы замолчали и начали глядеть вверх. Во двор упало несколько бумажек с завернутыми в них медяками. Наступал решительный момент. Сейчас они уйдут, и мне будет можно - вернее, нужно - идти по карнизу. Но певцы посовещались между собой и решили дать мне отсрочку. Певица с надрывом завела соло: «Эх, ты помнишь те ласки, эх, цыганские пляски, эх, и тройки лихие, эх, и пьяный угар, эх, все кануло в бездну, эх, как в призрачной сказке, эх, осталась одна я, эх, без ласки и чар!» Только один медяк упал во двор после этого романса, но для меня это был как бы звон набатного колокола. Со двора раздался условный свист Шерлохомца, я надел свиную маску и вылез на карниз.
        А где-то в другом конце двора девчонки жалобными голосами пели: «На заборе сидит утка, у нее катар желудка, на заборе сидит кот, он до вечера помрет».
        Хоть кот этот ко мне никакого отношения не имел, но мне вдруг показалось, что я живу очень высоко. Мне захотелось жить где-нибудь в первом этаже или даже в подвале. Но надо было действовать!
        Я пошел по карнизу лицом к стене. Карниз был довольно широкий, шириной в ступню. А на уровне головы тянулся еще один карниз - за него я держался руками. Прорези для глаз в маске были узенькими, и я не мог смотреть вниз, во двор. Я видел перед собой только серую стену, и идти было не так уж и страшно. Я осторожно пробовал ногой прочность карниза, потом делал уже твердый шаг - и так подвигался вперед. Там, где были окна, я нагибался и держался за подоконник. Солнце светило за моей спиной и освещало комнаты, мимо которых я проходил.
        Первое окно было закрыто. Здесь жила старушка пенсионерка Кудейникова. Ее сейчас не было дома, очевидно она на рынке - торгует своими шапочками. Она вязала детские шапочки из хлопчатобумажных ниток и сама продавала их на рынке. Сквозь чистые стекла виден был стоящий на подоконнике фарфоровый слон, а дальше - край комода с бахромчатой скатертью. В этом комоде старушка Кудейникова хранит свои похоронные принадлежности - на случай, если когда-нибудь вдруг умрет. Однажды мы с Шерлохомцем забрались в этот комод и примерили покойницкие туфли. «Липовая работа,  - сказал Шерлохомец.  - Гляди, подошвы картонные». За этим нас застукала тетя Нюта, Лизина мать, и нам крепко попало. А Лиза потом долго звала меня ослом-любопытчиком. Чего в этом остроумного!
        Второе окно тоже закрыто. Стекла пыльные. На подоконнике лежит выгоревшая «Красная газета». В глубине комнаты виден стол без всякой скатерти. Здесь живет слесарь-инструментальщик Дальников. Он уже больше года безработный и состоит на учете Биржи труда. Зимой он иногда работал на уборке снега, а сейчас все где-то пропадает - верно, ищет какой-нибудь работы.
        Третье окно закрыто и завешено тяжелой шторой. Здесь живет самый настоящий нэпман, Петр Яковлевич Зубровин. У него есть свой магазин - самый настоящий. Он называется так: «Бакалея и колониальные товары. Зубровин». Сам Зубровин совсем не похож на тех нэпманов, которых рисуют на плакатах. Это довольно добродушный и веселый человек, и одевается он как все люди, а не как-то особенно. Он живет здесь один - он ушел от семьи. Но и здесь он редко бывает дома. Жильцы им, в общем, довольны. «Только пусть не вздумает приводить сюда женщин»,  - сказала однажды моя тетя Аня тете Нюте. Она это так сказала, будто женщины - не люди, а тигры. Я спросил потом тетю Аню, почему она женщина, а сама против женщин. Но она просто выругала меня за подслушивание разговоров старших.
        Между третьим и четвертым окном была водосточная труба. Я ее благополучно миновал.
        Четвертое окно было Лизино. Оно было открыто. Лиза сидела в глубине комнаты за столом и читала книгу. Когда она увидела меня, она на минуту подняла глаза, и я успел заметить в них слезы. Должно быть, книга была грустная. Лиза сразу отвернулась от меня, а я поскорее прошел мимо. Пятое окно было уже не в нашей квартире. На его подоконнике сидела большая рыжая кошка. Кошка равнодушно поглядела на меня, будто она давно привыкла, что мимо ее окна ходят люди - это на уровне-то третьего этажа!
        Шестое окно было открыто, и на его подоконнике стоял ящик с землей и желтыми цветами. Ящик закрывал собой подоконник, и мне пришлось здесь держаться за нижние закраины оконного выступа. Ногам моим стало скользко: при поливке цветов вода просочилась на карниз. Но теперь-то дело было на мази. «Скоро мне поворачивать обратно»,  - с радостью подумал я. Я очень-очень медленно шел мимо этого окна.
        Комната за окном была пуста, но вдруг показалась женщина с кувшином. Она торопливо и задумчиво подошла к подоконнику и опять начала лить воду на цветы.
        - Ай да цветочки!  - сказал я.
        Женщина взглянула на меня и вдруг закричала не своим голосом. Она отпрянула от окна, потом снова кинулась к нему и ткнула меня в лоб своим кувшином. Толчок был, в общем-то, слабый, но я все-таки сорвался с карниза и упал.
        Мне повезло. Если б я упал у предыдущих окон, я разбился бы о булыжник, которым был вымощен двор. Но здесь начинался маленький газон с травой, и я упал на мягкую землю. Тем не менее на несколько секунд я потерял сознание.
        Меня отнесли домой, в комнату, и вызвали врача. Врач сказал, что переломов нет, и назначил на несколько дней постельный режим. Кто-то позвонил по телефону тете Ане, и она приехала из конторы порта - там она работала. Она стала плакать и допытываться, с чего это я вздумал ходить по карнизам. Неужели я сам додумался до такой глупости!
        Я отвечал, что сам додумался. Просто захотелось пройтись по карнизу. Но больше я этого делать не буду.
        - И до маски ты сам додумался? Ведь это болезненная идея - ходить по карнизу в маске!
        - Это не болезненная идея, а дополнительная,  - объяснил я.  - Но в маске я ходить тоже больше не буду.
        - Если б были живы твои родители,  - сказала тетя Аня,  - все было бы по-иному. Отец порол бы тебя все время ремнем, мать таскала б за вихры, а бабушка отнимала бы у тебя компот. И тогда бы ты стал человеком. Я же пороть тебя не могу, и это-то и губит тебя. Но ты сам себя наказал: я думала послезавтра поехать с тобой на «Буревестнике» в Петергоф, а теперь это целиком отпадает.
        Хоть доктор и сказал, что ничего опасного нет, но тетя Аня все же созвала общеквартирный консилиум. Первым высказался отец Шерлохомца - ведь он был ветеринар. Он сказал, что при падении с пятого или с шестого этажа был бы возможен летальный исход, а также помянул добром собак. «Собаки,  - заметил он,  - во многом умнее людей. По карнизам, например, они не ходят».
        Тетя Нюта, Лизина мать, подала конкретную идею: меня надо поить молоком на случай выявления сотрясения мозга. С этим все согласились, и тетя Аня немедленно приступила к действию. Вернее, к действиям пришлось приступить мне - молоком-то меня стали пичкать.
        Вечером, когда тетя Аня вышла на кухню, в комнату ко мне проскользнул Шерлохомец.
        - Хорошо, что ты не сказал на нас,  - прошептал Шерлохомец.  - Лиза плачет вовсю, а тетя Нюта думает, что она заболела. А она по тебе плачет. Она просила тебе передать, что не будет больше обзывать тебя недоразвитым и компотным сычом.
        - А олухом господа бога тоже не будет обзывать?
        - Про это она ничего не сказала. А врать я не хочу. Работники сыска никогда не врут без надобности.
        - Тогда скажи мне, что это твой папаша говорил про летальный исход.
        - Летальный исход - это значит, что кто-то, вот, например, ты, летит к ангелам, то есть помирает. Но ты, может быть, и не помрешь. Тебе только сильно угрожает потрясение мозгов. Это значит, что ты будешь сумасшедшим идиотом. Тебя не тошнит еще от молока?
        - Нет. Может быть, я еще не сойду с ума,  - с надеждой сказал я.
        - А вот я тебе сейчас проверку дам,  - молвил Шерлохомец.  - Шестью девять - сколько это?
        Я начал считать в уме, но Шерлохомец прервал мои вычисления.
        - Вот видишь, забыл. Первый признак психоумопомешательства.
        - Я плохо знаю таблицу,  - признался я.  - Я и до того, как упал, плохо знал. Мне задание на лето по арифметике дают.
        - Ну, а сколько у человека пальцев?
        - Десять.
        - Опять роковая ошибка,  - сказал Шерлохомец.  - У человека двадцать пальцев.
        Шерлохомец ушел, а я остался лежать и ждать, когда начнется тошнота и когда я начну сходить с ума и делаться идиотом. Мне этого совсем не хотелось, и из-за этого я всю ночь не спал, а только притворялся, что сплю,  - чтобы не огорчать тетю Аню. Утром, когда она ушла на работу (предварительно напоив меня молоком), мне стало совсем грустно. Я лежал и думал о том, что вот всю жизнь я хотел прокатиться на «Буревестнике», а когда это стало близко к осуществлению, мне так не повезло. На «Буревестнике» в Петергоф завтра поедут другие, а меня отвезут на «скорой помощи» к Николаю Чудотворцу на Пряжку. Потом я вздремнул, и мне приснилось, что я сижу за решеткой у этого Николая Чудотворца, а сумасшедшие бьют меня по голове подушками и дразнят олухом господа бога. А за окном по заливу идет белый пароход.
        Когда я проснулся, мне стало еще грустнее. Мне захотелось не то заплакать, не то убежать на край света. Потом внезапно в голове моей словно что-то беззвучно застучало, и я стал складывать строчки. Получилось вот что:
        Упал я с карниза,
        Плохие дела!
        Зачем ты мне, Лиза,
        Ту маску дала!

        Возможен, возможен
        Летальный исход,
        А может быть, стану
        Совсем идиот.

        «Да ведь это же я стихи придумал!» - удивился я и сразу вскочил с постели и, взяв тетрадь, записал эти строчки. Странно, стихи получились грустные, но, когда я записал их, мне как-то полегчало, стало веселей. Потом я крепко уснул.
        Разбудил меня Шерлохомец. Он вернулся из школы и зашел справиться о моем здоровье. Я ответил ему, что чувствую себя лучше, даже стихи написал.
        - Стихи?  - испугался Шерлохомец.  - Какие такие стихи? Зачем это ты?
        - Так. Взял - и написал. Вот прочти.
        Шерлохомец прочел и покачал головой.
        - Плохо твое дело. Иногда это с этого и начинается. Можно показать их Лизе?
        - Конечно, можно,  - с готовностью ответил я.  - Ведь тут и про нее.
        Вскоре Шерлохомец вернулся.
        - Лиза вовсю плачет. Вчера она плакала по-нормальному, а сегодня, как прочла это, прямо ненормально плачет. Она говорит, что это она виновата, что ты идиотом стал.
        - Там не так у меня написано,  - поправил я Шерлохомца.  - Там у меня написано: «А может быть, стану».
        - Не может быть, а так и есть,  - грустно сказал Шерлохомец.  - Но мы тебя будем навещать. Мы туда, к Чудотворцу, и компот тебе будем иногда носить, раз ты его так любишь.
        Однако ничего страшного со мной так и не произошло. На следующий день я уже ходил. В этот день вечером в нашу комнату зашел ветеринар и сказал тете Ане, что хоть бога, конечно, нет, но пути его неисповедимы. Он развернул свежую «Вечернюю Красную газету» и прочел о гибели «Буревестника». Капитан был пьян и налетел в Морском канале на немецкий пароход «Грейда». На «Буревестнике» почти все погибли. Старые ленинградцы, быть может, даже помнят песню об этом. Ее долго пели певцы на рынках и во дворах, и там были такие слова: «В узком проливе Морского канала тянется лентой изгиб, место зловещее помнится гражданам, где „Буревестник“ погиб…» Конечно, эта песня была сочинена более зрелым мастером пера, чем я. Но и мои строчки о летальном исходе казались мне тогда неплохими, и я их помню до сих пор. Ведь это мои первые строчки. И я не написал бы их, если бы не упал с третьего этажа. Мне просто повезло. Если б я упал со второго этажа, этого было бы слишком мало, чтобы получить творческий толчок. Если бы, с другой стороны, я упал с четвертого или с пятого этажа - это было бы слишком много, это был бы перебор.
Третий же этаж - это было то, что требовалось.

        2. Красивая Муся

        Это теперь летом в Ленинграде почти не остается ребят: все разъезжаются. А в те годы мало кто ездил на дачи. Из нашей квартиры только Шерлохомец проводил каникулы за городом, а я и Лиза никуда не выезжали. И вот тетя Аня вообразила вдруг, что я наконец подружусь с этой Лизой и таким образом не подпаду под чье-нибудь дурное влияние. Тетя Аня так прямо это мне и сказала. Я ответил так:
        - Если бы ты знала, тетя Аня, сколько я вытерпел от Этой, ты бы не стала мне о ней говорить. Она для меня хуже Николая Второго.
        - Боже, как ты глуп!  - возмутилась тетя Аня.  - Лиза - добрая, милая, скромная девочка.
        - Для кого - милая девочка, а для кого - вредная гадыня!  - возразил я.
        - Уши вянут от твоих речей,  - грустно сказала тетя Аня.  - А вся беда в том, что я не мужчина и не могу тебя пороть.
        Окончив этот разговор, она откинулась в кресле и уткнулась в книгу. Тетя Аня любила романы про любовь и все свободное время посвящала чтению книг Оливии Уэдсли и Уильяма Локка - это тогда были очень даже модные писатели.
        С Лизой я не думал дружить, а подружился с одним мальчишкой, по прозвищу Лунатик. Это был лунатик-самоучка, на самом деле никаким лунатиком он не был. Но он очень не любил учиться и, чтобы родители не били его за неуспеваемость, иногда вылезал ночью из окна мансарды на шестом этаже и ходил по крыше, будто во сне. После каждого такого выхода на крышу родители некоторое время относились к нему мягче и не гнали в школу, чтобы ребенок мог укрепить свои нервы. В этом году он остался на третий год, и его должны были перевести в школу переростков, а пока ему была предоставлена полная свобода.
        С этим Лунатиком мы бродили по Васильевскому острову. Часто выходили мы на набережную и по ней шли в сторону Горного института - прямо по поросшей травой мостовой. У спуска, что против Тринадцатой линии, лежало в Неве наполовину погруженное в воду огромное госпитальное судно «Народоволец». Оно лежало уже несколько лет, и никто толком не знал, как оно погибло. Ходили слухи, что причиной тут была какая-то любовная история.
        Здесь, на спуске, недалеко от воды, валялся разный такелаж, снятый с палубы погибшего судна: шлюпбалки, кнехты, стрелы, вентиляционные трубы; такие трубы с раструбами на конце стоят на палубе каждого порядочного судна. Теперь, ржавые, потемневшие, лежали они на земле среди лопухов и сорной ромашки. Они походили не то на курительные трубки каких-то великанов, не то на те фарфоровые трубочки, которые заделывают в стену, чтобы пропустить электропроводку,  - только они были огромные. Мы влезали по двое в их ржавые раструбы и раскачивали их, изображая морскую качку. Когда нам это надоедало, мы бежали купаться к памятнику Крузенштерну - там хорошо нырять, глубина начинается сразу. А то направлялись к сфинксам. Купаться в Ленинграде тогда можно было где угодно.
        Выкупавшись, мы шли толкаться на Андреевский рынок. Здесь было шумно и весело. «Раковые шейки по одной копейке!» - кричали беспатентные торговки конфетами. «Кошачье мясо! Кошачье мясо!» - выкрикивали другие торговки. Это было, конечно, не мясо кошек, а мясо для кошек - разная требуха. В той части рынка, где не было навеса, часто выступали певцы. Они пели разные новейшие чувствительные песни, а потом продавали текст, отпечатанный на машинке. Иногда они пели и то, что всем тогда было известно: «Вот поп с кадилою идет, и он такую речь ведет: „Товарищи, я тоже за Совет“,  - а пролетарии ему в ответ: „Алеша-ша! Возьми полтона ниже, брось кадило раздувать! Эх, не подсаживайся ближе - Петрограда не видать!“» Но на рынке нам быстро надоедало. Денег у нас не было, ирисок и раковых шеек купить мы не могли, все песни и частушки мы давно сами знали наизусть, и мы шли куда-нибудь в другое место, например в Цыганский дом. По пути мы заходили в какой-нибудь двор и утаскивали по полену-другому дров.
        Цыганский дом - это был большой красивый дом на Четвертой линии. Он строился перед самой империалистической войной и даже в войну, а после революции хозяин его сбежал за границу, так и не достроив. В неотделанных квартирах самостийно поселились цыгане. Они, конечно, никакой квартплаты не платили, управдома в этом доме не было. И даже милиция туда боялась заходить, потому что в нижнем этаже цыгане держали четырех медведей. Днем они с этими медведями ходили по улицам и дворам и давали представления, а вечером приводили их домой. Медведи были дрессированные, но понимали только по-цыгански, на русском языке им ничего нельзя было втолковать,  - с ними лучше было не связываться.
        Но мы с Лунатиком посещали Цыганский дом в такое время, когда медведи были на работе. Мы проходили через двор, где на асфальте виднелись следы костров - печей цыгане не топили,  - и, миновав несколько пустых кибиток, подымались на четвертый этаж. Тут жили цыганские ребята, хорошие знакомые Лунатика - они его почему-то очень уважали. Из принесенных нами дров и из тех дров, что всегда имелись у цыганских ребят, мы разжигали на лестничной площадке костер. Мы все сидели на ступеньках, а у наших ног горел костер, и дым красиво уходил в окно.
        А иногда мы направлялись на другой конец Васина острова, на большой завод. Он в те дни не работал, был законсервирован. От забора в одном месте были отодраны доски, и мы легко проникали на заводскую территорию.
        Мы пробирались в огромный цех, где стояли огромные непонятные машины, подернутые желтыми струйками ржавчины. Крыша у цеха была стеклянная, и там, где выпали квадратики стекла, синели квадратики неба, и это небо казалось синим необыкновенно, не таким, каким оно выглядит с улицы или из окна дома. Но большая часть стекол была цела, и сквозь них солнце проглядывало тускло, как при затмении. Поэтому в цеху всегда было сумрачно. В этом сумраке, в тишине проходили мы по цементному полу, и шаги наши звучали гулко, мощно, будто рядом с нами шагали два невидимых великана.
        Но вот мы останавливались у какой-нибудь машины - и нас еще теснее обступала тишина. Нам начинало казаться, что настал конец света, и все на земле умерло и умолкло, и осталось на всей планете только два человека: я да Лунатик. А в наследство нам достался этот гигантский цех с непонятными машинами и весь мир - и мы не знаем, что же нам делать со всем этим.
        Мы начинали топать и насвистывать «Мы красные буденовцы…», пели еще что-нибудь, и тогда из деревянной конторки, притаившейся в углу цеха, выходил усатый, не старый еще сторож и беззлобно гнал нас вон.
        - Ишь ты, расшумелись!  - негромко говорил он.  - Здесь вам не что, здесь вам завод! Идите-ка, ребята, по домам.
        Мы выбегали на заводской двор. Возле заколоченной котельной на давно остывших отвалах шлака росли ушастые лопухи и сорная ромашка, которую еще называют аптечной. Она любит расти на свалках, на пустырях, на обочинах - одним словом, в таких местах, где другие цветы расти стесняются. Мы срывали головки этой ромашки, растирали их между ладонями и потом нюхали ладони - они пахли яблоками.
        Но однажды, когда мы подошли к заводскому забору, мы увидали, что проход (вернее - пролаз) в нем заделан свежими досками. Из-за забора слышался металлический шум, какое-то глухое ритмичное громыханье. Из трубы над котельной валил дым.
        - Теперь сюда не походишь,  - сказал Лунатик.  - Айда под Тучков мост рыбу удить!
        Мы вернулись домой, взяли самодельные удочки, накопали на заднем дворе у помойки червяков и пошли под Тучков мост. Он тогда был деревянным, и с бревен его крайнего устоя очень удобно было удить рыбу. Но в тот день ничего мы не поймали, а вдобавок Лунатик поскользнулся и упал в воду. Я его еле вытащил.
        Это происшествие породило в голове Лунатика одну идею.
        - Нам нужно спасательные пояса себе сделать,  - сказал Лунатик.  - Нужно достать пробок, а потом сшить из простыни пояса и набить их этими пробками. А пробки мы будем собирать в «Олене».
        «Олень» - это был летний сад-ресторан на углу Седьмой линии и Большого проспекта. Сейчас Большой - чуть ли не самая широкая улица в Ленинграде, а тогда он был узким, потому что бульваров на нем не было, а перед каждым домом был свой отдельный сад. Вот в таком саду и обитал «Олень».
        Мы стали днем ходить туда и собирать пивные пробки; бутылки тогда укупоривались не железными, а обыкновенными пробками. Однако сбор пробок шел у нас медленно, так как официанты гнали нас из сада.
        Чтобы не огорчать тетю Аню, я не говорил ей о том, что купаюсь в Неве, толкаюсь по рынку, хожу в «Олень». Я сообщал ей, что гулял в Соловьевском саду, или ходил к Ростральным колоннам, или еще в какое-нибудь дозволенное место. Я рассуждал так: это вовсе не ложь. Ведь я не говорю, что был на Луне или в Африке. Ведь Соловьевский сад - совсем близко, и я хоть завтра могу побывать там. Ложь - это если человек говорит то, чего не может быть, а я только передвигаю факты. Завтра я пойду в этот самый Соловьевский сад - и то, что сказал сегодня, окажется стопроцентной правдой. А чтобы эта перестановка фактов звучала правдивее, я добавлял от себя разные подробности. Так, рассказывая о Соловьевском саде, в котором (я знал это) играл духовой оркестр, я сообщал, что сегодня оркестр играл что-то грустное, и какая-то тетенька в синем платье с белыми цветами, сидевшая на скамье, вдруг заплакала и быстрой походкой ушла из сада. Или, рассказывая о том, что я был на Стрелке у Ростральных колонн, я добавлял, что в это время под Дворцовым мостом должен был пройти буксир «Бурун» и должен был опустить трубу перед
мостом, но что-то заело, и труба не опускалась, и тогда один здоровенный на вид матрос повис на трубе, и она опустилась. А матрос от радости, что он такой сильный, взял и прошелся на руках по палубе.
        - Это уж нехорошо,  - вставляла словечко тетя Аня.  - На вахте так нельзя себя вести.
        - Он, видно, любит потрепаться,  - подытоживал я свой рассказ.
        - Господи, где ты подцепляешь эти вульгарные выражения,  - сокрушенно вздыхала тетя Аня и, покачав головой, принималась за чтение Оливии Уэдсли.
        Странно: всех этих людей я выдумывал мгновенно, но стоило мне о них сказать, и они уже как бы начинали существовать, будто это и не я их выдумал. Мне становилось жалко женщину в синем платье, и я удивлялся причуде матроса с «Буруна», который любил ходить на руках. Оставшись один в комнате, я сам пробовал ходить на руках, учась у этого матроса, но у меня плохо получалось.
        Так как сбор пробок в «Олене» шел медленно, мы решили пойти в большую пивную, которая среди местного населения называлась «Поддувало» - очевидно, из-за того, что она помещалась в подвале под рестораном «Золотой якорь». Когда мы с Лунатиком спустились в эту пивную, то вначале прямо оглохли от шума и ослепли от табачного дыма, но потом пришли в себя и стали шнырять между столиками, собирая пробки. Сбор шел хорошо, никто к нам не придирался. И все-таки мы нарвались на неприятность. Дело в том, что в углу этой пивной, в стороне от столиков, за которыми пили пиво, стоял длинный четырехугольный стол, накрытый чистой скатертью. На краю этого стола лежала пачка синеньких книжечек под названием «Как я бросил пить», а над столом висела дощечка: «Форпост легкой кавалерии по борьбе с алкоголизмом». Под этой табличкой был и стишок: «Тот, кто борец за трезвый быт, за этот стол сесть норовит!» За столом сидели два парня и девушка со смущенными лицами и пили лимонад.
        Но больше всего нам с Лунатиком понравился большой самодельный плакат, который тоже висел над столом. Там был изображен человек, который попался змею. Об этом было написано стихами: «Алкоголизма змей проклятый тебя в объятьях сжал всерьез. Домой вернувшись без зарплаты, ты причинишь немало слез. Морально плюнь на круглый столик, простись с бутылкою навек! Забудь, что был ты алкоголик, и стань нормальный человек!» Мы залюбовались этим плакатом. Змей там был ярко-зеленый, как гусеница, толстый и довольно добродушный на вид, а человечек маленький, плюгавенький, и выражение лица у него было задумчивое.
        Вдруг один из сидевших за этим столом парней подошел к нам и спросил, что это мы делаем в пивной. Не дожидаясь нашего ответа, он сказал девушке, чтобы она отвела нас домой. Девушка сразу же ухватилась за это поручение - видно, не сладко ей было сидеть в пивнухе. Она вызвала нас на улицу и спросила, где мы живем. Поначалу мы не хотели ей отвечать, но она пригрозила, что сведет нас в Пятнадцатое отделение, а мы совсем не хотели попасть в милицию, в особенности Лунатик: у него уже было несколько приводов. И мы сказали ей, где мы живем и она отвела нас домой.
        Тетя Аня была очень огорчена моим поведением.
        - Ты становишься лжецом и уличным мальчишкой,  - объявила она.  - И что это за товарища ты себе сыскал - этого Лешу Корзикова! Ведь его весь дом знает, его скоро в колонию для несовершеннолетних преступников отправят!
        - Нет, его только переводят в школу для переростков,  - возразил я.  - Он лунатик-доброволец. Он умный, только не любит учиться. Он говорит, что раз все учатся, то кто-то один может не учиться.
        Но тетя Аня потребовала, чтобы я навсегда прекратил знакомство с этим лунатиком-симулянтом, иначе мне придется плохо.
        Через день, в воскресенье, к нам явилась пожилая женщина. Тетя Аня через одну свою сослуживицу договорилась с этой женщиной, что та за скромную плату возьмет меня на лето за город, где у нее свой дом. Я же, в свою очередь, буду ей помогать по огороду. Эту пожилую женщину звали так: Татьяна Робинзоновна Эрколи-Баскунчак. Я сразу же спросил, кем ей приходится Робинзон Крузо, и она сердито ответила, что никем и что не я первый задаю такой глупый вопрос.
        Тетя Аня шикнула на меня и сказала Робинзоновне, что я со странностями и что со мной надо быть построже. Затем она упаковала в саквояж мое белье и проводила нас до шестерки.
        Мы ехали в полупустом вагоне, улицы в этот час были малолюдны, да и вообще тогда народу в Ленинграде было не так уж много, но Татьяне Робинзоновне казалось, что город ужасно шумный и людный. Она его называла по-старинному: Петербург, хоть он уже успел и Петроградом поназываться, а недавно был переименован в Ленинград.
        - И как люди живут в этом Петербурге,  - сердито говорила она,  - какая-то казнь египетская! Скоро ли наконец вокзал будет!
        - Татьяна Робинзоновна,  - сказал я, чтобы как-то занять ее,  - а вы знаете, шестой номер не самый длинный. Самый длинный маршрут - это четвертый. Вы знаете, как про него поют? «Долго шел четвертый номер, на площадке кто-то помер, не доехал до конца, ламца-дрица гоп-цаца!»
        - Странные романсы теперь поют,  - неодобрительно сказала Робинзоновна.  - В наше время другие романсы были.  - И она вдруг громко запела: «В последний час осеннего заката стояли мы на берегу Невы. Вы руку жали мне, промчался без возврата тот сладкий миг, его забыли вы».
        Пассажиры оживились, стали переглядываться, прислушиваться и, по-видимому, ожидали не то окончания романса, не то начала скандала. Но их надежды не оправдались, потому что мы уже подъехали к вокзалу. Затем мы сели в поезд и до обидного быстро приехали в маленький городок.
        Дом Татьяны Робинзоновны находился на самой окраине городка. Дом был длинный, деревянный, одноэтажный, полуразвалившийся. В нем, кроме хозяйки, проживала жиличка, и у нее была дочка Муся, девочка чуть помладше меня. Эта Муся встретила нас на крыльце. Я сразу заметил, что она очень красивая.
        В доме пустовало много комнат, и в одной из них Татьяна Робинзоновна поселила меня. Кроме дивана, никакой мебели в этой комнате не было. Зато на стене висела пришпиленная кнопками цветная картинка из какого-то журнала. Называлась она «Гибель „Лузитании“». Под картинкой было напечатано, что это судно торпедировано немецкой подводной лодкой. Я рассмотрел картинку, потом открыл свой саквояж, постелил на диван простыню и одеяло - и вскоре Татьяна Робинзоновна позвала меня на кухню обедать.
        Обедом я был разочарован. Татьяна Робинзоновна накормила меня вареной картошкой с укропом. Я съел все, что было в тарелке, но не уходил из-за стола - отчасти из вежливости, а отчасти и потому, что ждал еще чего-нибудь. Тогда Робинзоновна положила мне еще порцию картошки.
        - Имей в виду,  - строго сказала она,  - я вегетарианка и придерживаюсь безубойного питания. Никаких мяс не жди в моем доме.
        - И компота тоже не будет?  - робко спросил я.
        - Какие компоты могут быть в наши дни,  - с укором ответила Татьяна Робинзоновна.  - Компот - излишняя роскошь.
        Я поспешил в отведенную мне комнату: там в саквояже лежали два бутерброда с колбасой и мешочек с урюком. Но и здесь меня ждало разочарование. Саквояж я оставил открытым, и вот, входя в комнату, увидел, что из него выскочило несколько мышей - все они почему-то были белого цвета. Мыши не придерживались безубойного питания - они успели пообгрызть колбасу. Не чуждались они и роскоши, потому что прогрызли мешочек с урюком. Они продырявили даже коробку с зубным порошком, что меня немного утешило: теперь я на законном основании мог не чистить зубы.
        Тут в комнату вошла красивая Муся.
        - Ты сюда к Робинзонихе надолго приехал?  - спросила она.
        - На все лето.
        - Всего лета здесь ты не выживешь. В том году три мальчишки жили, и все сбежали. Здесь от мышей житья людям нет. Я бы с мамой давно отсюда съехала, но у нас денег мало, мы живем на алименты.
        - Но зачем тебе съезжать отсюда?  - удивился я.  - Здесь такой большой дом, здесь в казаки-разбойники играть можно.
        - Но я же тебе не кто-нибудь, а девочка, мне в казаки-разбойники неинтересно,  - ответила Муся.  - И мыши здесь прямо одолевают… А это что у тебя? Никак, сушеный компот? Я его люблю.
        Мы съели весь урюк, чтобы он не достался мышам, и пошли в сад.
        - Ты, значит, тоже любишь компот?  - спросил я Мусю.
        - Еще как люблю! А почему ты спрашиваешь? У тебя еще есть?
        - Нет, больше нет. Там, в Ленинграде, меня одна девчонка дразнит, что я компот люблю. А разве это плохо? Что же мне еще любить?
        - Я тебя никогда не буду дразнить,  - сказала красивая Муся.
        Потянулись картофельные безубойные дни. Я помогал Робинзоновне по огороду, но на это уходило мало времени, а остальное время я бродил по лесу с Мусей или сидел на крылечке и читал «Книгу кораблекрушений». Эту книгу я нашел в кладовке; там описывались все знаменитые кораблекрушения. Когда я дочитывал эту книгу до конца, то принимался читать сначала. Других книг здесь не было, а мой учебник по арифметике и тетради изгрызли мыши и тем избавили меня от занятий. Но больше никаких добрых дел от мышей ждать не приходилось. Их было слишком много в этом доме, и они лезли всюду, куда не надо. Они забирались даже под одеяло. Но особенно неприятно было, когда они бегали по голове и не давали уснуть. Голова у меня на лето была острижена под ноль, и мне было щекотно от их лапок. Я пожаловался Робинзоновне, и однажды она принесла мне откуда-то блестящую пожарную каску. Я стал спать в этой каске. Правда, она была мне велика, но я нашел выход: чтоб она не ерзала на голове, я, перед тем как ее надеть, клал на голову носки и сложенное в несколько раз полотенце. Теперь голова моя была избавлена от мышей и спать стало
лучше. Но все-таки мышей в доме было слишком много. И хоть они были не простые, а белые, но от этого было не легче.
        История этих мышей уходила в далекое, дореволюционное время. Покойный муж Робинзоновны был моряком торгового флота. Но еще до революции он с флота ушел, потому что в Сингапуре сломал себе ногу. Тогда он поселился здесь, в этом самом доме, и стал разводить белых мышей для лабораторий. Но после революции одно время твердой валюты не было, курс денег менялся, купить на них почти ничего нельзя было, и муж Робинзоновны стал брать за свой товар твердой валютой - спиртом. Поэтому он вскоре умер. Робинзоновна решила, что это бог покарал его за грехи, за то, что он торговал живой тварью, а в Писании сказано: «Блажен, иже и твари милует». После смерти мужа она выпустила мышей из клеток на волю, и они разбежались по всему дому и стали плодиться и размножаться. Робинзоновна их не ловила и не убивала, ибо сказано: «Не убий». Но мышей становилось все больше, и тогда Робинзоновна завела трех кошек. Потому что если кошка будет ловить и есть мышей, то это уже ее, кошкино, личное дело, это уже ее грех, и ей, а не Робинзоновне отчитываться за это перед богом. Но кошки почему-то лениво ловили белых мышей - должно
быть, потому, что привыкли к простым, серым. Мышей не стало меньше, а кошки научились воровать в соседних домах и не давали там людям житья. Тогда Робинзоновна позвала священника, и тот окропил дом святой водой и отслужил молебен об изгнании мышей. Но на тех и это не подействовало. И вот Робинзоновна разуверилась в православной религии и вступила в секту адвентистов седьмого дня; эта секта активно действовала в городке. По верованиям адвентистов, скоро должен был наступить конец света. Все должно было погибнуть, в том числе и мыши. Свою гибель Робинзоновна в расчет не принимала - так, видно, ей эти мыши осточертели.
        При мне Робинзоновна была уже сектанткой и часто ходила на молитвенные собрания. Для этих собраний адвентисты два раза в неделю арендовали пожарное депо. Там они готовились к концу света, который вот-вот наступит. В отсутствие Робинзоновны добрая красивая Муся иногда вела меня к себе, и ее мать давала мне котлетку. Она готовила их тайком, так как Робинзоновна взяла с нее подписку не есть, не варить и не жарить в доме ничего мясного, и за это брала с Мусиной мамы пониженную квартплату.
        Я съедал котлетку, и мы с Мусей шли гулять в сад. Там росли яблони и вишни, но плодов еще не было, так что в смысле питания они интереса не представляли. Поэтому из сада мы быстро уходили в лес, который упирался в болото. Там мы собирали морошку, но ее было мало.
        Однажды Муся спросила меня:
        - Ты наелся морошкой?
        - Нет,  - ответил я,  - морошкой я не наелся. Но я сыт, потому что съел две котлетки.
        - Но мама дала тебе одну котлетку,  - возразила Муся.
        - Нет, две! Я думаю про себя: «Я съел две котлетки» - и моему животу кажется, что я съел две котлетки.
        - Тогда ты думай, что съел четыре,  - посоветовала Муся.
        - Нет, это слишком много. Если думать, что съел четыре, то живот не поверит, и ничего не получится.
        - Ты, значит, умный мальчик,  - задумчиво сказала Муся.  - А у нас в классе все мальчишки дураки. Ты целовался когда-нибудь с девочкой?
        - Нет, еще никогда,  - ответил я.
        - Тогда поцелуй меня.
        Я подошел к болотной качке, на которой стояла Муся. Муся нагнулась, положила мне руки на плечи, мы поцеловались и молча побежали домой.
        Вечером я долго не мог уснуть. Мыши в этот вечер слишком уж разыгрались, слишком уж шумно возились на полу и под полом. Вдруг в голове у меня тихо что-то заработало - как тогда, после падения с карниза,  - и сами собой начали складываться строчки. Мне сразу же захотелось их записать, но бумаги у меня не было - ведь тетради мои сгрызли мыши. Тогда я встал на диван и отшпилил со стены картину «Гибель „Лузитании“». Затем вынул из кармана курточки огрызок карандаша и стал искать место, где можно присесть и записать эти строчки. Но ни стола, ни стула в комнате ведь не было, а на диване не напишешь - там мягко. Я кинулся к подоконнику, но он был заставлен пустыми цветочными горшками. Тогда я лег на пол, в четырехугольник лунного света, и на оборотной стороне картины написал свои строчки:
        Красивая Муся,
        Тебя я люблю,
        Клянуся, клянуся,
        Мышей истреблю!

        Потом я пришпилил картинку на место, лег на диван, похлопал по каске, чтобы она плотнее прилегала к голове,  - и сразу уснул.
        Утром, после картофельного завтрака, я позвал Мусю в свою комнату, отшпилил со стены «Гибель „Лузитании“» и показал свое сочинение.
        - Как хорошо!  - воскликнула Муся.  - И неужели это взаправду?
        - Ясно, взаправду,  - ответил я.  - Я тебя полюбил сразу, как увидел на крыльце.
        - Это я про мышей спрашиваю,  - сказала Муся.  - Неужели ты их взаправду всех истребишь?
        Признаться, я думал, что Мусю больше заинтересует первая часть стихотворения. Вторую часть я написал просто так, для полноты впечатления. А теперь получалось так, будто я взял на себя письменное обязательство вывести мышей.
        - Муся,  - сказал я,  - я их постараюсь истребить, только не сразу же. Это дело нужно еще обмозговать.
        - А я уже обмозговала,  - сказала красивая Муся.  - Я знаю, как от этих противных животных избавиться. Только на это нужно решиться. Ты можешь решиться?
        - Могу!  - ответил я.  - А что нужно сделать?
        - Нужно поджечь дом. Мыши испугаются и убегут из дома.
        - Но ведь и дом сгорит,  - несмело возразил я.  - Мышей не будет, но и дома не будет.
        - Ты все-таки непонятливый человек,  - грустно сказала Муся.  - Разве я говорю «нужно сжечь»? Я говорю «нужно поджечь». Это совсем другое. Мы только немножко подожжем, а потом потушим. Мыши ведь глупые, у них начнется паника, и они все сбегут от пожара.
        Я нехотя принял Мусин план изгнания мышей. Мне показалось, что можно придумать что-нибудь получше. Но Муся была такая красивая, что я согласился. И разве не с ней я поцеловался вчера?
        - А когда мы будем поджигать?  - спросил я Мусю.
        - Не сегодня. Я тебе скажу когда. Когда я увижу хороший сон.
        Муся верила в сны, и у меня отлегло от сердца. Может быть, еще много времени пройдет, пока она увидит подходящий сон.
        И действительно, прошел день, прошел второй - Муся словно забыла о своем проекте. Я успокоился.
        На третий день утром Муся пришла в мою комнату и разбудила меня, постучав пальцем по каске:
        - Вставай, я видела хороший сон.
        - А какой?  - спросил я. Я подумал при этом, что можно будет истолковать ее сон как не очень благоприятный для поджога.
        - Какой - сейчас не помню,  - ответила Муся.  - Но только какой-то очень-очень хороший. А ты видел что-нибудь во сне?
        - Мне снился корабль,  - честно ответил я.  - Парусный.
        - А куда он шел - к берегу или от берега?
        - Он шел ко дну.
        - Ну, твой сон не считается,  - сказала Муся.  - Подумаешь, какой-то там корабль к какому-то там ко дну. Сегодня после обеда мама в гости уйдет, а Робинзониха на моленье пойдет. Понял?
        И она выбежала из комнаты, напевая песенку «Эх, дамочки, упрямочки, плохого в этом нет…» После обеда я старался не попадаться Мусе на глаза. Я ушел в сад и сидел там с «Книгой кораблекрушений». Вдруг явилась Муся и сказала, что все готово.
        - А что готово?  - спросил я, будто не понимая.
        - Топливо готово,  - ответила Муся.  - А что же еще!
        Она повела меня к крыльцу. Там на нижней ступеньке уже лежали щепки, береста, несколько поленьев и остатки моего учебника по арифметике.
        - Уложи все так, чтобы лучше загорелось,  - скомандовала Муся.  - А то все я да я.
        Я сложил топливо, как она велела, и спросил:
        - А теперь что?
        - На спички, поджигай,  - сказала Муся.  - Наконец-то мы избавимся от этих вредных животных!
        Я зажег спичку. Огонь перекинулся со спички на бумагу, с бумаги на бересту, с бересты на щепки, со щепок на поленья, с поленьев на доски крыльца. Муся стояла, заложив руки за спину, и любовалась огнем, а я любовался Мусей. И так-то она была красива, а при огне - еще красивее. Пожар очень шел ей.
        - Как хорошо горит!  - сказала она.  - Даже жалко, что придется заливать. А где вода?
        - Вода? Вода в колодце,  - ответил я.
        - Значит, ты не наносил воды?  - удивилась Муся.  - Я почему-то думала, что ты приготовил воду. Нет, ты все-таки непонятливый!
        По горящему крыльцу я поднялся на кухню, взял там ведро и побежал к колодцу. Он был не так уж близко - в конце сада. Когда я вернулся с водой, крыльцо горело уже вовсю. Муся по-прежнему стояла, заложив руки за спину, и задумчиво глядела, как пламя шло вверх по резным столбикам крыльца.
        - Ты плохо носишь воду,  - строго сказала она.  - Я тобой сегодня недовольна. Нужно носить воду двумя ведрами, а ты носишь одним. Непонятливый!
        - Второе ведро на кухне,  - робко возразил я.  - Туда уже не пройти.
        - Теперь я вижу, что дом сгорит,  - с некоторой обидой в голосе сказала Муся.  - Иди подсади меня в наше окно. Я пойду спасать мамины платья.
        Мы пошли к дальнему окну, я ее подсадил, и она влезла в комнату. А я вернулся к крыльцу.
        Вдруг с улицы раздался крик: «Пожар! Пожар!» Это кричал какой-то прохожий. Крик услыхали люди в соседних домах и прибежали сбивать огонь. Кто-то поспешил в пожарное депо, где в это время происходило молитвенное собрание,  - там была и Робинзоновна. Адвентисты быстро осознали грозящую деревянному городку опасность. Так как это был не конец света, а только пожар, то они постановили принять участие в борьбе с огнем. Под предводительством Робинзоновны они прикатили из депо телегу с насосом и бочкой, полной воды. Пожар был ликвидирован. Дом не пострадал, сгорело только крыльцо. Про Мусю и о причине поджога я ничего не сказал, и Робинзоновна была очень удивлена, зачем это мне понадобилось поджигать дом. Она даже не очень ругала меня, а только заперла в чулан, чтобы я не поджег дом вторично. В чулане было довольно уютно, только мыши так и сновали по ногам. После пожара они совсем распоясались и ничего уже не боялись.
        Через день приехала тетя Аня и нашла, что я очень похудел. Она тоже не могла понять, почему я хотел сжечь дом, и считала, что тут какое-то недоразумение. Робинзоновна высказала ей предположение, что мне было веление свыше, и привела текст Писания, из которого можно было понять, что бог иногда выполняет свои решения через детей и слабоумных. Робинзоновна так бы и осталась при своем мнении, но тут в кухню вошла красивая Муся (она подслушивала за дверью). Муся обиженно заявила, что ни я, ни бог тут ни при чем; это она, Муся, догадалась, как бороться с мышами. А если это не удалось, то виновата в этом не она, а я: я слишком непонятливый.
        После этого тетя Аня увезла меня в Ленинград даже с некоторой поспешностью, и я не успел проститься с красивой Мусей наедине. Но когда я проходил мимо ее окна, она показала мне картинку - это была «Гибель „Лузитании“» - и ласково улыбнулась. И я понял, что все-таки не напрасно я жил в этом доме.

        3. Дочь Миквундипа. Дядя Боба

        После того как я упал с карниза и после того как я поджег дом, тетя Аня решила, что мне нужна строгая воспитательница, нечто вроде дореволюционной бонны. Ведь занятия в школе начнутся еще через полтора месяца, а за это время я могу окончательно исхулиганиться и стать вторым графом Панельным (так звали предводителя василеостровской шпаны). С другой стороны, я могу утонуть в Неве или попасть под трамвай, что тоже нехорошо.
        После чтения многих объявлений тетя Аня наконец остановилась на одном, напечатанном в «Вечерней Красной газете». Оно гласило: «Воспитательница-педолог, работающая в МИКВУНДИПе, согласна за умеренную плату, в целях педолого-педагогической практики, временно стать приходящим педагогом-воспитателем. Дефективность не пугает».
        Далее следовал адрес и телефон. Адрес был василеостровский, что, по мнению тети Ани, было уже хорошим признаком: ведь самые порядочные люди живут на Васильевском, за исключением графа Панельного и его воинства. А главное - сразу было видно, что воспитательница опытная, раз она работает в таком солидном учреждении, как МИКВУНДИП. Правда, расшифровать это слово тетя Аня не могла, и даже мать Лизы и отец Шерлохомца ничем не смогли ей помочь в расшифровке, но все пришли к выводу, что это какой-то научный институт. После этого тетя Аня созвонилась с подательницей объявления, и та изъявила желание ознакомиться с объектом, то есть со мной.
        Лидия Владимировна явилась на следующий день, в воскресенье. Тетя Аня, отворившая ей дверь, вначале подумала, что это к кому-то пришла докторша. Дело в том, что Лидия Владимировна явилась в белом медицинском халате. Она объяснила тете Ане, что в дальнейшем, если объект ее устроит, она будет приходить в обычной одежде, а халат она надела ради первого посещения, на всякий случай.
        Войдя в комнату, Лидия Владимировна неодобрительно покосилась на стену, где висели портреты Петра Великого и Бетховена, и строго сказала тете Ане, что держать эти портреты непедагогично. Ведь Петр Первый является представителем помещичье-дворянской монархии, а Людвиг ван Бетховен является выразителем паразитических чаяний буржуазии. Сказав это, представительница МИКВУНДИПа села за стол и вынула из портфеля какую-то бумагу, песочные часы и пистолет. Правда, я сразу разглядел, что это не настоящий пистолет, а стартовый; ими объявляют старт бегунам и из них же стреляют, когда тренируют служебных собак, чтоб те приучались не бояться выстрелов.
        Я с удовольствием смотрел на эти предметы (исключая бумагу) и ждал чего-то интересного. И сама Лидия Владимировна мне сразу же понравилась. Она была миловидна и внешностью напоминала дочь Монтесумы с обложки книги. И я мысленно прозвал ее так: дочь Миквундипа. Однако я заметил, что тетя Аня смотрит на дочь Миквундипа с какой-то тревогой и что ей непонятно, при чем тут докторский халат, песочные часы и пистолет. Но Лидия Владимировна быстро все объяснила.
        - Сейчас ты будешь заполнять тест-анкету,  - обратилась она ко мне.  - Когда я переверну часы и выстрелю, ты сразу же начинай отвечать на вопросы, а где не можешь или не хочешь ответить, ставь знак вопроса. Через десять минут, когда кончится песок в часах, я выстрелю снова, и ты сразу же отдашь тест-анкету мне. Понятно?
        - Понятно!  - бодро ответил я. Дочь Миквундипа нравилась мне все больше и больше.
        - Позвольте мне посмотреть эту анкету,  - скромно попросила тетя Аня и, просмотрев, робко сказала:  - Не слишком ли это сложно? Он у меня склонен к шалостям, но ведь он все-таки обыкновенный ребенок… Нормальному ребенку трудно…
        - У вас старомодные понятия о детях,  - прервала тетю Аню дочь Миквундипа.  - С точки зрения педологической науки, нормальных детей нет. Есть дети повышенных способностей и есть пониженных способностей, и есть дети дебильные. А эту тест-анкету, к вашему сведению, я составляла под руководством самого Пузанца!
        Тетя Аня потупилась и умолкла, а дочь Миквундипа взвесила на ладони пистолет и велела мне приготовиться.
        Раздался выстрел, тетя Аня вздрогнула и испуганно посмотрела на потолок, а я принялся за работу. Время от времени я поглядывал на песочные часы - очень уж быстро тек в них песок из верхней колбочки в нижнюю.
        ОБЛЕГЧЕННАЯ УНИВЕРСАЛЬНАЯ ТЕСТ-АНКЕТА № 17-Д
        По методу автора книги «Дебильный ребенок» проф. С. Я. Пузанца.
        Дается мальчикам (девочкам) 8 -12 лет на предмет выявления умственной отсталости и отклонений от психических, этических и моральных норм № п/п

        Вопросы
        Ответы

1

        Куда впадает река Сурхоб?
        В океан

2

        Сколько лет было Наполеону, когда он умер: 0, 5, 12, 17, 22, 27, 46, 50, 52, 78, 101, 196, 411?
        (Нужное выпиши)
        101

3

        78 911 277 помножь в уме на 84 567 654 998 765 551
        и раздели на 0, 167 664 97.
        (Результат выпиши)
        -

4

        Ты болел (болела): коклюшем, оспой, проказой, свинкой, тифом, малярией, насморком, корью, скарлатиной, шизофренией, пляской св. Витта, чесоткой, глистами?
        (Нужное выпиши)
        Скарлатиной

5

        Юлий Цезарь был: изобретателем, композитором, педагогом, полководцем, инженером, капиталистом, врачом, спортсменом?
        (Нужное выпиши)
        -

6

        Сойтись в бесконечности две линии: могут? не могут?
        (Нужное выпиши)
        -

7

        Ты боишься: наказаний, угрызений совести, мышей, войны, собак, хулиганов, бога, темноты, грозы, лошадей, покойников, лягушек, родителей, отставания в учебе?
        (Нужное выпиши)
        Мышей
        Продолжение № п/п

        Вопросы
        Ответы

8

        Попробуй написать продолжение стишка:
        Утро. Рады детки все,
        Радостные лица!..

        На трамвайной колбасе
        Едут лев и львица

9

        У тебя иногда возникает желание: ударить соседа по парте, похитить деньги, укусить кого-либо, нецензурно выражаться, просить милостыню, пить спиртное?
        (Нужное выпиши)
        -

10

        Из нижеперечисленных наиболее замечательный, по твоему мнению, человек: Глинка, Эдисон, Н. Пинкертон, Чингисхан, Генрих IV, С. Я. Пузанец, Собинов, Тутмос II, А. Македонский, Пастер, Д. Бруно, Д. Потрошитель, Пат и Паташон, Ц. Тамара.
        (Нужное выпиши)
        -

11

        2 ? 2 - равняется?
        (Нужное выпиши)
        4

12

        Из нижеперечисленных музыкальным инструментом является: виадук, коньяк, лаванда, валторна, энциклика, адюльтер, орифламма, колибри, декольте, изюбр.
        (Нужное выпиши)
        Виадук

13

        Найди рифму к слову «корица».
        Кобылица, ламца-дрица, больница, столица, чечевица, лисица, орлица, синица, лица
        Продолжение № п/п

        Вопросы
        Ответы

14

        Гераклит сейчас: жив? умер?
        (Нужное выпиши)
        -

15

        Уменьшительное имя последнего царя кровавой династии Романовых: Миша, Сеня, Костя, Гриша, Коля, Женя, Вася, Леня, Толя, Яша, Ваня, Андрюша?
        (Нужное выпиши)
        Коля

16

        Ты похищал: папиросы, варенье, деньги, игрушки, сахар, оладьи, зонтики, часы, сухофрукты, вино?
        (Нужное выпиши)
        Варенье, сахар, сухофрукты

17

        Из всех книг больше всего тебе понравились: «Хижина дяди Тома», «Княжна Джавауа», «Декамерон», Библия, «Гадкий утенок», «Кожаный чулок», «Макс и Мориц», Коран, «Алиса в стране чудес»?
        «Гадкий утенок»

        На остальные сорок шесть вопросов я не успел ответить. Последняя песчинка упала, раздался выстрел, и дочь Миквундипа ловким движением отняла у меня тест-анкету. Она быстро прочла мои ответы и удрученно покачала головой.
        - Ну что, каковы результаты?  - озабоченно спросила ее тетя Аня.
        - Я возьму эту тест-анкету для аналитической обработки,  - ответила дочь Миквундипа - и сообщу вам результат через три дня. Но уже сейчас, при беглом обзоре, для меня ясно, что объект умственно отсталый, логическое мышление отсутствует, психомоторные центры лишены торможения; общее развитие - на нуле, понятия о добре и зле - близки к нулю. В политическом отношении объект склонен к монархизму (отлично знает, как звали царя кровавой династии Романовых). Кроме того, объект подвержен рифмоидному бреду, что является одним из симптомов скрытой шизофрении.
        Когда дочь Миквундипа ушла, в комнату сразу вбежали Лизина мать и отец Шерлохомца.
        - Что это у вас тут за стрельба была?  - в один голос спросили они.
        - Ничего особенного,  - ответила тетя Аня.  - Это просто новый метод обучения. Теперь во всем новые веяния.
        Через три дня дочь Миквундипа сама позвонила тете Ане по телефону и сообщила, что, к сожалению, с данным объектом (то есть со мной) занятий проводить она не сможет. Я был очень огорчен отказом, а тетя Аня почему-то отнеслась к этому спокойно - может быть, она спросила наконец, что скрывается за словом МИКВУНДИП. Оказалось, это Методологический Исследовательский Кабинет по Выявлению Умственно Ненормальных Детей и Подростков. Впоследствии выяснилось, что дочь Миквундипа обошла с тест-анкетами много детей и на основании собранного материала написала научный труд.
        Тетя Аня нашла мне другую воспитательницу, которую звали Надежда Викторовна. Эта скучная пожилая женщина занималась со мной арифметикой и водила меня гулять в Соловьевский сад. У Надежды Викторовны не было ни пистолета, ни халата, ни песочных часов, и на таинственную дочь Миквундипа она совсем не походила. Но у нее тоже был свой метод преподавания и воспитания. Во-первых, она иногда дергала меня за уши, а во-вторых, ругала меня и все время сравнивала с другим своим учеником, которого звали Толечкой. Этот Толечка был, по ее словам, чудом из чудес. Он был как бы моим двойником - но с положительным зарядом. Но лучше всего об этом скажет
        ТАБЛИЦА ДОСТОИНСТВ №№ п/п
        Фактор сравнения

        Толечка
        Я

1

        Зачем рожден
        Радовать Надежду Викторовну
        Вогнать ее в гроб

2

        Одежда
        Все сидит с иголочки
        Все сидит как на пугале

3

        Отношение к мытью
        От воды не оторвешь
        Болен водобоязнью

4

        Честность
        Иголки не украдет
        Пока ворует сахар, а дальше будет взломщиком

5

        Умственные способности
        Умен не по летам
        Глуп как пробка

6

        Душевные качества
        Добрый, чудный ребенок
        Эгоист, каких поискать

7

        Вежливость
        Даже странно, что в наше время есть еще такие вежливые дети!
        Хам отпетый
        Продолжение №№ п/п
        Фактор сравнения

        Толечка
        Я

8

        Что видно в глазах
        Кротость, ум
        Наглость, тупоумие

9

        Будущая профессия
        Инженер или ученый
        Дворник или взломщик

10

        Чему можно уподобить из мира растительного
        Цветку
        Пню

11

        То же из мира животного
        Голубку
        Горилле

12

        То же из предметов обихода
        -
        Битому чугуну

13

        Алкогольные прогнозы
        Уж этот капли в рот не возьмет
        Все задатки будущего алкоголика

14

        Кто пойдет замуж
        Любая красавица
        Только дура набитая

15

        Кончина
        Умрет, окруженный плачущими детьми и сослуживцами
        Скапутится под забором

16

        Надгробный памятник
        Мраморная плита
        Осиновый кол

        Как и полагается, Толечку я возненавидел. Но так как о его достоинствах Надежда Викторовна твердила не только мне, но и тете Ане, то та преисполнилась уважением к этому чудному ребенку. У нее даже возникла навязчивая идея познакомить меня с ним через Надежду Викторовну, чтобы хоть часть достоинств этого Толечки перекочевала ко мне.
        - Ах, едва ли родители Толи будут довольны этим знакомством,  - возражала Надежда Викторовна.  - Они очень берегут мальчика от вредных влияний.
        Но тетя Аня так настаивала на осуществлении своей идеи, что Надежда Викторовна наконец решилась свести меня к Толечке. Перед этим меня заставили дважды вымыться, надавали множество советов, будто перед экскурсией в музей, и Надежда Викторовна за руку повела меня на Средний проспект, где обитал чудный мальчик. Надежда Викторовна ввела меня во двор большого пятиэтажного дома. Посреди широкого двора был садик со скамейками, и она велела мне сидеть на скамейке и ждать: она пойдет предупредить родителей Толи о моем приходе.
        Я стал глазеть вокруг и сразу же заметил во дворе какое-то странное оживление. Здесь было много каких-то старушек и старичков, но были и люди средних лет. Все они ходили группками, покачивали головами, о чем-то тихо переговаривались, некоторые крестились.
        - Тетенька, что это случилось?  - спросил я старушку, присевшую рядом со мной на скамью.  - Повесился кто или квартиру обчистили?
        - Не твоего пионерского ума это дело, шибздик! Это господь чудо сотворил,  - строго ответила старушка и сердито перекрестилась.
        Я подошел к другой скамье, где сидела другая старушка, подобрее на вид, и задал ей тот же вопрос.
        - Боженька нерукотворное чудо явил,  - ласково ответила старушка.  - Вода цветная потекла.
        - Откуда потекла?
        - Откуда - не ведаю, я не с этого дома, а говорят люди, что потекла.
        Так и не узнав толком, что за чудо произошло, я поспешил сесть на свою скамью - из подъезда вышла Надежда Викторовна.
        - Толи нет дома,  - сказала она мне.  - Мы придем к нему в другой раз. А сейчас ты можешь идти домой.
        Она ушла, а я домой не пошел, остался в этом дворе. Мне было интересно узнать, в чем же все-таки чудо.
        - Слушай, что это такое тут?  - спросил я проходившего мимо мальчишку моих лет.
        Мальчишка огляделся по сторонам и тихо сказал мне:
        - Это я придумал, только ты не вякай взрослым. Я и не знал, что из этого чудо получится.
        И он рассказал мне, что в их доме есть частный магазинчик, где продается керосин, мыло и всякое такое барахло. Так вот он с ребятами утащил оттуда коробку с разными красками для материи. Никто из ребят не знал, что делать с этими красками, а он придумал. Сегодня утром в одно и то же время во всех квартирах дома ребята засыпали краску в бачки уборных. И вот из всех бачков потекла цветная вода - у кого красная, у кого зеленая, у кого лиловая. И некоторые взрослые даже испугались этого странного явления, а некоторые решили, что это чудо. И уже из соседних домов народ прет сюда.
        - Ты ведь тоже не с нашего двора?  - спросил меня мальчишка.
        - Нет,  - ответил я.  - Меня тут к одному паразиту привели, да его дома нет.
        - А кто тебя привел?  - настороженно спросил мальчишка.
        - Меня Надежда Викторовна привела.
        - А, так вот кто ты, гад ползучий! Это из-за тебя мне жизни нет!  - крикнул мальчишка и ударил меня по уху.
        Я ответил ему тем же, и у нас началась драка. Она, быть может, продолжалась бы долго, но нас разняла какая-то здоровенная девчонка. Есть немало таких девчонок-разнималок, которые рады бы подраться, да стесняются, но зато очень любят разнимать чужие драки. Тут уж они не жалеют силы и с удовольствием колотят и правого и виноватого.
        Когда мы с Толькой отдышались, между нами произошел разговор. Выяснилось, что я для него был тем самым пай-мальчиком, которым он был для меня. Такой уж метод воспитания применяла Надежда Викторовна. Мы с Толькой очень обрадовались, что оба мы, оказывается, нормальные люди.
        - Ты курить умеешь?  - спросил меня Толька.
        - Нет еще,  - признался я.  - Но я обязательно научусь.
        - Приходи завтра утром сюда, я тебя научу,  - сказал Толька.  - Только не вякай этой старой мымре, что мы с тобой встретились. А то она всякие подлости нам будет устраивать. Вредная женщина! Осколок самодержавия!
        - А ко мне тут одна из МИКВУНДИПа приходила,  - похвастался я.  - Вот это - симпатичная тетенька! С пистолетом! Она у меня отсутствие тормозов нашла и еще много чего нашла.
        - Да ведь и ко мне она приходила,  - сообщил Толька.  - Как стрельнет из шпалера - наш кот так и подпрыгнул. Вот это - настоящая тетенька, не хабалка какая-нибудь там! У меня она тоже много чего выискала. Вот слушай, что у меня.
        Толька вынул из кармана аккуратно сложенную бумажку, развернул ее и с гордостью прочел: «Инкубационная форма маниакального кретинизма, осложненная ранним эгоцентризмом и солипсизмом и сползанием к абсолютистскому роялизму!» - Это мама записала, а я у нее переписал.
        На другой день я с утра отправился к Тольке и застал его во дворе.
        - У тебя деньги на курево есть?  - первым делом спросил он меня.
        - Нету,  - ответил я.  - Правда, тетя Аня мне на две французских булки дала…
        - А ты говоришь - денег нет! Ты купи одну булку, а ей скажи, что две купил, а одну съел. Я всегда так делаю. Нам, курящим людям, без этого нельзя.
        Толька повел меня на Средний проспект, где на углу стоял оранжевый ларек с эмблемой «Лентабакторга».
        - Я всегда здесь папиросы покупаю,  - пояснил он.  - Здесь хороший дяденька торгует. Другие детей гонят, будто дети не люди, а дядя Боба - добрый. Он даже стихи сочиняет.
        - Стихи?  - обрадовался я.  - Сам сочиняет?
        - Сам. Ему это - раз плюнуть.
        Выждав, когда у ларька не осталось взрослых покупателей, мы подошли туда. Но раньше нас подошел туда какой-то мальчишка и купил коробок спичек. Я заметил, что вместе со спичками ему была вручена какая-то бумажка.
        - Чего тебе дядя Боба написал?  - спросил мальчишку Толька.
        - Во, глядите,  - мальчишка протянул нам бумажку:
        «Здесь на спичках самолет. А купил их обормот. Никуда не полетит, а от матери влетит».
        - Здорово пишет!  - восхитился Толька.  - Это он как бесплатное приложение дает.
        За стеклами ларька сияли этикетками пачки папирос. Тут были и дешевые папиросы в мягких пачках: «Октябрина», «Стенька Разин», «Давай покурим», «Совет», «Ада», «Трезвон», «Добрый молодец», были и дорогие, в твердой упаковке: «Эльтет», «Сальве», «Дюбек», «Посольские», «Северная Пальмира», «Зефир № 300» и «Зефир № 400»,  - прямо глаза разбегались. Среди пачек выделялось объявление в стихах, написанное на розовой бумаге: «Папиросы покупайте и любые выбирайте, все зависит от того, сколько денег у кого. Есть „Сафо“, „Американ“, „Самородок“ и „Осман“, „Тары-бары“, „№ 6“, а всего не перечесть. Покупайте что хотите, но кредита не просите. Ты деньгами расплатись - или ты к чертям катись!» Мы купили россыпью, по копейке штука, четыре папиросы «Нева» и вернулись в Толькин дом. Здесь мы забрались на самый верх черной лестницы, там, где ход на чердак, и Толька стал учить меня курить. Не стану описывать эту процедуру: курящие и сами знают, что это такое, а некурящие не поймут.
        Теперь мы довольно часто встречались с Толькой. Каждый раз мы ходили к ларьку. Дядя Боба нас уже знал и даже посвятил нам строки: «Сопляки „Неву“ купили, а пожрать, верно, забыли».
        Иногда дядя Боба, по окончании своего торгового дня, просил нас помочь отнести к нему на дом ящики с нераспроданными пачками. Мы с удовольствием помогали ему. Его поэтическая работа видна была уже при входе в квартиру. На наружной двери была приклеена бумажка с надписью: «Дверь закрой, болван, дурак, темное созданье! (Умный дверь закроет так, без напоминанья)».
        В прихожей висела большая красочная надпись: «Мы гостям хорошим рады, смело в дом входите. Вытирайте ноги, гады, чистоту, блюдите!»
        - Дядя Боба, а жильцы не сердятся?  - спросил я однажды.
        - Есть которые и сердятся, есть которые и в суд тянут, да у меня ведь справка о невменяемости есть.  - И он подвел нас к двери одной из комнат, где было приклеено свеженькое стихотворение: «Всех гадюк императрица в этой комнате живет, хочет с Бобою судиться, в суд на Бобу подает. Справедливо суд рассудит, что в стихах плохого нет, и тебе же хуже будет, коль рассердится поэт!» - Не понимают некоторые люди, что в стихах сильные слова нужны,  - с обидой сказал дядя Боба.  - Обижаются, идиоты!
        Особенно много сильных слов было в кухне. Здесь над столом, где стояли примуса и керосинки, висело такое воззвание: «Людям портит аппетит гарь от керосина. Если примус твой коптит,  - значит, ты скотина».
        А над помойным ведром можно было прочесть такие строки: «Кто помойного ведра в срок свой не выносит, у того в башке мура, морда палки просит».
        Дядя Боба занимал большую трехоконную комнату. В ней не было почти никакой мебели, если не считать множества пустых папиросных ящиков. Посреди комнаты, на постаменте из тех же ящиков, стояло чучело коршуна. На шее у него висела дощечка с надписью: «Пускай с моею мордою стихов в журналах нет,  - вот эта птица гордая есть мой автопортрет!» Книг дядя Боба не собирал и не читал - они были ему не нужны: он считал, что ничьих ему не надо стихов, раз он пишет свои. На всех стенах комнаты были пришпилены и наклеены бумажки с собственными его произведениями, и когда ему хотелось почитать их, он просто подходил к стене и читал. Это была его библиотека. Здесь были стихи грустные, стихи веселые - одним словом, на любое настроение. Но все они кончались тем, что дядя Боба обзывал в них кого-нибудь болваном, ослом и посылал к черту, а то и подальше. Видно, он не мог писать без сильных слов.
        После знакомства с дядей Бобой вновь проснулись и мои творческие силы, и однажды я написал стихи, где не упоминалось имя Надежды Викторовны, но речь шла именно о ней:
        О ты, учебная старуха,
        Самодержавная змея!
        Зачем ты дергаешь за ухо,
        Зачем ты мучаешь меня?

        Ты пистолета не имеешь,
        Песочных нет часов с тобой,
        И ты детей учить не смеешь,
        Творя убийство и разбой!

        Но я так и не показал этот листок учебной старухе, потому что мои занятия с ней прекратились. Начался учебный год.
        После всех летних треволнений в школу я пошел с удовольствием. Теперь мне нравилось учиться, знания так и лезли мне в голову, и даже арифметика давалась легко. Скоро я стал одним из лучших учеников в нашем классе - я и сам не заметил, как это произошло. Тетя Аня теперь была довольна мною, но не понимала, отчего это я так переменился. Шерлохомец же объяснил это тем, что, когда я трахнулся с карниза, у меня мозги перетряхнулись, и поскольку я не стал идиотом, то стал умным. И только змея Лиза по-прежнему смотрела на меня свысока. Она считала, что я только притворяюсь хорошим учеником, а в душе остался лодырем. Она по-прежнему давала мне разные обидные прозвища, меняя их время от времени для разнообразия. Такая уж это была вредная девочка!
        Я теперь много читал - и стихи, и все, что под руку попадет. А сам я стихов больше не писал - вернее, почти не писал.
        Раз я сочинил две строчки про моего соседа по парте Костю Бакина. Он хвастал своим новым пальто, и я написал на его тетради:
        Сшили скотине
        Пальто на ватине.

        В другой раз, когда по естествознанию задали письменную работу о картофеле, я написал ее в стихах:
        Что б мы делали на свете
        Без картофельной муки,  -
        Мы б рыдали, будто дети,
        Гасли, будто огоньки.

        Мы б компотов не имели,
        Не едали б киселей.
        С картмукою, в самом деле,
        Нам живется веселей.

        После этого меня вызвали в учительскую и сказали, чтобы больше этого стихотворного хулиганства не было. И больше я не писал письменных работ в стихах.

        4. Прошло четыре года. Четные и Нечетные

        В ту весну при роно были организованы вечерние курсы по подготовке инструкторов по физкультуре для летних детских площадок. Туда принимали учащихся старших классов - тех, кому уже исполнилось шестнадцать лет. Мне шестнадцати лет еще не было, но я подделал документ, и меня приняли на эти курсы. Правда, физкультурник я был плохой - это был единственный предмет, по которому я отставал,  - и наш классный преподаватель физкультуры даже удивлялся, как это человек может быть таким неуклюжим. Но при приеме на курсы меня никто физкультурных движений делать не просил, а спросили про 18 брюмера и про добывание соды по способу Сольвея - и я хорошо ответил.
        На первом занятии я прослушал лекцию о том, что инструктор по физкультуре должен проявлять личную инициативу, приучать детей быть инициативными и не гасить детской радости. После этого Толька уговорил меня не ходить регулярно на эти занятия, потому что я и так, мол, человек развитой, а общее развитие в период реконструкции решает все. Поэтому в следующий раз я пришел уже на последнее занятие и прослушал лекцию о том, что излишнюю детскую инициативу надо сдерживать и что нельзя позволять мальчикам бить девочек, стекол и самого инструктора по физкультуре. На другой день я получил справку об успешном окончании курсов, и летом меня зачислили инструктором детской площадки на Шестнадцатой линии.
        Для первого занятия с ребятами я избрал вольные упражнения. Так как движения были вольными, то я их сам тут же изобретал, а ребята повторяли. Воспитательница осталась даже довольна; она только вскользь заметила, что, быть может, надо поменьше махать кулаками,  - ведь все-таки это не подготовка к боксу. Затем она ушла, а я остался с детьми на два часа. Что мне с ними делать - я не знал. Но потом я вспомнил, что инструктор должен проявлять изобретательность в спортивных играх, и эти игры должны быть поучительными. Сперва я сделал попытку разбить ребят на две группы, равные по силе, но это не удалось, так как каждый считал себя сильным, а всех остальных - послабее. Тогда я разбил детей на две группы по принципу местожительства. Те, кто жил на Шестнадцатой линии, вошли в одну группу, а те, кто жил на Семнадцатой,  - в другую. «Вы будете Четными,  - сказал я первой группе,  - а вы,  - сказал я второй,  - будете Нечетными». Дети охотно согласились. Так возникло два отряда. А девочки стали санитарками.
        - Ну, а теперь что?  - спросили дети.
        - Теперь играйте в войну,  - сказал я.  - Для начала станьте друг против друга и воюйте. Только чур ногами не драться и ногтями не царапаться. А девочки-санитарки будут оттаскивать раненых в тыл.
        И бой закипел - стенка на стенку.
        Когда пришла воспитательница, она спросила, почему это дети такие возбужденные и почему у некоторых синяки. Я ей ответил, что у нас была игра в войну, где, вполне понятно, употребляют различные силовые приемы. Воспитательница была молодая и робкая. Она сказала, что в принципе она против этой игры не возражает, но было бы желательно, чтобы силовых приемов употреблялось несколько меньше, а то родители будут недовольны.
        Сами же дети, кроме очень уж побитых, игрой были довольны. И когда настал час обеда, они все еще были под обаянием этой игры. Они сели друг против друга - Четные по одну сторону стола, а Нечетные по другую,  - и когда наелись, то стали кидать друг в друга ложками и эмалированными мисками. А после часового сна и полдника я повел ребят на остров Голодай на прогулку, и там они продолжали играть в войну. На Голодае в то время было много пустырей, и там можно было развернуть настоящие боевые действия - с засадами, охватом флангов и взятием пленных.
        Через несколько дней война Четных и Нечетных приняла новые организационные формы и из малой детской войны переросла во взрослую уличную. Дело в том, что, разбивая детей на два отряда по линейному принципу, я не учел особых топографических и исторических особенностей Васильевского острова. Ведь когда-то Петр Великий хотел весь этот остров перерезать каналами. Линии задуманы были как набережные. С тех пор каждая линия, то есть каждая сторона улицы, носит свое название, вернее свой номер. Вы, например, стоите на тротуаре Десятой линии и смотрите на другую сторону улицы. Но эта другая сторона улицы уже не Десятая линия, а Одиннадцатая. Поэтому, когда ребята продолжали войну вне стен, вернее вне забора детплощадки, они, будучи разделены по линейному принципу, стали, естественно, драться линия на линию, ибо дома Четных располагались против домов Нечетных. Если кого-нибудь из Нечетных ловили в одиночку на Шестнадцатой линии, то его колотили. То же происходило с Четными, попавшими на Семнадцатую линию. Но эти детские драки послужили только детонатором. За маленьких стали вступаться ребята постарше, а за
ребят постарше - взрослые. И начались форменные сражения. А драться на Васильевском умели! Недаром он славился своей шпаной. Правда, в это время уже не было графа Панельного, но шпаны еще хватало.
        Не прошло и двух недель со дня моего поступления на детплощадку, как меня зачем-то вызвали в роно. Там меня спросили, как я провожу занятия с детьми.
        - По-моему, я неплохо провожу занятия. Ребята даже довольны,  - так ответил я.  - И я не гашу детской радости.
        - А зачем ты учил детей драться? Драться нехорошо.
        - Я не драться учу, а физической выносливости. Это им еще пригодится в жизни.
        - Так-так. А вот у нас есть еще такие сведения: когда ты водил детей на прогулку, ты присоединял их к похоронным процессиям.
        - Да, это правда. Видите ли, когда ведешь ребят по панели, они плохо слушаются. Некоторые даже дерутся между собой на ходу.
        - Четные и Нечетные?
        - Вот-вот! Они между собой дерутся, так как им не дождаться, когда мы придем на пустырь и начнем войну. А тут Смоленское кладбище близко, туда как раз по Шестнадцатой линии похоронные процессии идут.
        - Ну, и что же дальше? Ну, идут похоронные процессии?
        - Ну, идут, и я детей сзади пристраиваю. И тогда они между собой не ссорятся, в особенности если музыка играет. И никто на то не обижается - вот только вы. Провожающие даже довольны, потому что ясно же: чем больше народу провожает, тем больше авторитет у покойника. А на кладбище я ребят не веду. Процессия поворачивает на Камскую, а мы отделяемся и идем через мост на остров Голодай, то есть остров Декабристов. И там мы играем.
        - Мирно играете, так сказать?
        - Ну, не совсем мирно, но ведь надо поощрять детскую инициативу. Это я на курсах усвоил.
        - А куда ты еще водил детей, мальчик?
        - Еще я вожу детей на стадион Козявкина.
        - Что?
        - Это такой пустырь на углу Четырнадцатой и Среднего. Там дикий стадион. Кто хочет, тот и кикает. Там я разбиваю ребят на две команды…
        - Четных и Нечетных?
        - Вот-вот. А девчонки - загольными. Они мяч подносят, если далеко забьют. А некоторых назначаю болельщиками. Девчонки - ведь тоже люди.
        - Ну и как вы там играете?
        - До первого гола все хорошо. А потом команды начинают играть в войну.
        - Ну, мальчик, нам все ясно. Ты свободен. Мы тебя решили освободить.
        - От чего меня освобождать? Я и так свободный человек.
        - Мы тебя освобождаем от этой работы. Видишь ли, ты к ней не вполне подготовлен.
        За проработанные дни мне все-таки уплатили. На первые заработанные деньги я купил тете Ане вазу для цветов. Ваза была из синего стекла с лиловыми разводами, приобрел я ее в керосиновой лавке. Когда я принес ее домой и стал мыть на кухне, Лиза сразу сказала, что только дуб-физкультурник мог выбрать такое пошлое изделие. Но я пропустил ее замечание мимо ушей: пусть говорит что хочет. Ведь если б я принес даже хрустальную вазу из Зимнего дворца, Лиза все равно нашла бы ее плохой - только потому, что принес ее я.
        Мне эта ваза казалась очень красивой, не хватало только цветов, а на цветы не хватало денег. Тогда я решил пойти на остров Голодай и там на каком-нибудь пустыре набрать цветов. Проходя по Среднему, я зашел к своему другу Тольке.
        - Пойдем со мной, поможешь мне цветы собирать,  - предложил я ему.
        - Вэри велл,  - ответил Толька.  - Хорошо. Это будет мне полезно для практики. Ты ведь знаешь английский?
        - Плохо. У нас в классе, правда, английский, но учительница все болеет. У нее слабые нервы. Она не выносит шума в классе. А зачем тебе-то английский? Ведь у вас в школе - немецкий.
        Толька объяснил мне, что родители решили обучать его английскому языку и хотели взять учительницу. Но он поклялся им, что сам обучится, а за это пусть ему купят фотоаппарат - на деньги, сэкономленные на уроках. Сейчас родители уехали на курорт, а он здесь в городе с бабушкой. И он занят только тем, что учит английский язык. Когда через месяц вернутся родители, он ошарашит их знанием английского языка - и фотоаппарат готов.
        Тут я заметил, что на Толькином столе лежат самоучители английского языка. Кроме того, поперек комнаты была протянута толстая проволока, и на ней висели на веревочках: ложка, вилка, карандаш, будильник, мыло, сапог, собачий намордник, клизма, спички, очки, кусок колбасы и еще несколько вещей. К каждому предмету была прикреплена бирка с наименованием этого предмета по-английски.
        - Это я наглядным методом учусь,  - пояснил Толька.  - Когда запомню вещь - снимаю или съедаю и вешаю другую.
        - А рояль?  - спросил я.  - Или паровоз? Их тоже на проволоку?
        - Не шути по-глупому,  - обиделся Толька.  - Это самый новый метод обучения. Это я в специальной брошюре прочел. Один человек таким способом изучил восемнадцать языков за год и написал эту самую брошюру.
        Толька полистал словарь и важно сказал:
        - Ви го то зе айленд Холидай то кип зе фловерс. Мы идем на остров Голодай брать цветы.
        Мы вышли из дому и пошли по Среднему, потом свернули на Шестнадцатую линию но направлению к Малому и Смоленке. Толька и на ходу продолжал заниматься английским.
        - Надо учиться думать на том языке, который изучаешь,  - сказал он.  - Вот, например, навстречу идет симпатичная девушка. Ты сразу же должен о ней подумать по-английски: «Шо из вери бьютифул герл». Или, представь, ты идешь, никого не трогаешь, а к тебе вдруг подбегает большая злая собака. Ты не должен теряться, а должен сразу же произнести в уме по-английски: «Ко мне подбежал греат дог - большая собака». Понял?
        - Пока я буду произносить в уме, она возьмет да укусит меня.
        - Если, в крайнем случае, она тебя и укусит пару раз, то это будет тебе только на пользу. Пусть себе кусает, а ты в это время думай по-английски: «Меня сейчас кусает одна большая злая собака». И ты эти слова уже хорошо запомнишь.
        Мы пересекли Малый и шли по Шестнадцатой по направлению к мосту на остров Декабристов.
        - Вот здесь я преподавал физкультуру,  - показал я Тольке на площадку за изгородью.  - Меня уволили с работы - ну что ж, пусть поищут другого такого!
        Дети понуро сидели на скамейках и слушали воспитательницу, которая им что-то читала. Но не все. Некоторые, наиболее инициативные, не гасили в себе детской радости и играли в пятнашки в другом конце площадки. Это были настоящие пятнашки - от слова «пятнать». Там стояла бочка с зеленой краской, оставшейся от покраски ограды; дети окунали руку в эту краску и пятнали друг друга.
        - Зе чилдрен шпилен ин ди пятнашки,  - вдумчиво сказал Толька на трех языках сразу, и вдруг к нам подскочили несколько ребят нашего возраста и загородили дорогу.
        - Четные или Нечетные?  - спросил один из них.
        - Мы нездешние,  - дипломатично ответил я.  - Мы не Четные и мы не Нечетные.
        - Ви хэв но намберс,  - сказал Толька.  - Мы без номеров. А вы, скобарье, убирайтесь к черту!
        - Еще ругаются!  - загалдели ребята.  - Они, верно, Нечетные, они, верно, с Семнадцатой!
        - Ю из зе грет ослы и уши холодные!  - строго сказал Толька, и с этого началась драка.
        Толька отбивался старательно, я тоже дрался по мере сил - я был неуклюж, но не слаб. Однако под давлением превосходящих сил Четных нам пришлось отступить. Мы побежали за проходящим в это время трамваем, и Толька успел вскочить на заднюю площадку - и сразу как в воду канул. Я же вскочить на площадку не успел. Трамвай увез Тольку; впоследствии выяснилось, что он попал прямо в объятия кондуктора, а денег у него не было, и его довезли до кольца и сдали в пикет.
        Я побежал к Смоленке и повернул направо. Здесь Четные прижали меня к воде, и я отбивался на краю берега. Вдруг я поскользнулся на свае и упал в речку. Враги мои сразу же убежали, а я остался барахтаться в воде. Но плавать я умел, так что ничего опасного в этом не было. Берег у Смоленки низкий - ведь при наводнениях эта речка первая в Ленинграде выходит из берегов,  - и я ухватился за сваи и быстро вылез на сушу.
        Народу, к счастью, на набережной не было, так что никто - как мне казалось - не видел моего позора. Возле берега, чуть подальше от того места, где я выкупался, стояло на цепях несколько частных шлюпок, и я решил забраться в одну из них и там выжать одежду. И вдруг со дна первой же шлюпки, к которой я подошел, поднялась какая-то не то девчонка, не то девушка в синем платье и захохотала. В руках у нее был черпак, она, видно, только что вычерпывала им воду из этой шлюпки. А теперь она сидела на кормовой банке, размахивала черпаком и смеялась.
        - Глупый смех,  - сказал я.  - Ничего тут нет смешного. Это со всяким человеком может случиться.
        - Я все видела,  - сказала не то девчонка, не то девушка.  - Ты плюхнулся в воду, как старая жаба. Я даже хотела спасать тебя.
        - Меня не надо спасать, я сам кого угодно спасу,  - ответил я.  - А что это за дурацкая шлюпка у тебя? В первый раз такую вижу!
        Действительно, шлюпка была странная. Один борт у нее был выкрашен белой краской, и на носу было написано «Магнолия». Другой борт был черного цвета, и на нем красовалось название «Морж».
        - Эта шлюпка не дурацкая,  - обиженно сказала не то девчонка, не то девушка.  - Это шлюпка моего брата Кольки и одного его товарища.
        И пояснила, что Колька и его товарищ оба копили деньги на шлюпки, каждый на свою. Но настало лето, а денег было мало. Тогда они объединились и купили одну. Но так как у них разные вкусы, то они никак не могли прийти к соглашению о цвете и названии. Поэтому они разделили ее на две части. Они считают, что у них разные шлюпки - у каждого своя.
        - Ну, я пойду,  - сказал я.  - С меня довольно этих мучений. Тут у вас то в воду падаешь, то какие-то шлюпки двойные. Пока.
        - Глупый, куда ж ты пойдешь, ты мокрый весь,  - с неожиданной теплотой в голосе сказала не то девчонка, не то девушка.  - Идем к нам, тебе надо высохнуть. И возьми весла. Ты их понесешь, и тебе не так стыдно будет идти. Все будут думать, что ты спортсмен. Это даже красиво.
        - Красивого тут очень немного,  - ответил я, беря весла.
        Мы зашагали по набережной в сторону Пятнадцатой линии и вскоре через низкую подворотню вошли во двор, а потом - на черную лестницу, на второй этаж. Здесь на лестничном подоконнике сидел большущий рыжий кот с очень хитрой мордой. При виде нас он мяукнул и подошел к двери.
        - Здравствуй, Лютик,  - сказала девчонка или девушка, открыв дверь и первым впустив в квартиру кота.  - Это очень умный кот,  - пояснила она мне.  - Если б все коты были такие умные, многое на свете было бы по-другому.
        Я очутился в небольшой кухне-прихожей, где на стене висел большой отрывной календарь, прикрепленный к картине, на которой было изображено бурное море и плот со спасающимися людьми; вдали виднелся тонущий парусный корабль.
        - Иди сюда, ставь весла и раздевайся, а я высушу и выглажу твое имущество,  - сказала не то девчонка, не то девушка. Она повела меня по коридору и втолкнула в небольшую кладовушку с маленьким окном, потом ушла, закрыв за собой дверь. Я быстро разделся и бросил ей одежду. Стало слышно, как в кухне гудит примус.
        Я стоял голый и рассматривал кладовку. В ней находился большой сундук, а на сундуке лежал разобранный лодочный мотор, мерцали баночки с суриком и тавотом, поблескивали гаечные ключи. На стене висело четыре отрывных календаря, один из лих был на каком-то непонятном языке, с непонятными буквами, вроде арабских. Мне вдруг показалось, что все это было уже - и эта кладовка, и лодочный мотор, и я стою голый и гляжу на календари. Позже я прочел где-то, что такое бывает со всеми, и называется это ложной памятью. Но тогда я очень удивился этому. Мне стало даже немножко страшно. Может быть, я все-таки сойду с ума из-за этого давнишнего падения с карниза? Я решил проверить свой ум и стал про себя читать стихи Лермонтова, а потом некоторые произведения дяди Бобы. Затем я начал повторять таблицу умножения - теперь я ее хорошо знал. Когда я дошел до семью восемь равняется пятьдесят шесть, послышались шаги, и девчонка или девушка сказала сквозь дверь:
        - Ты, наверно, замерз как крыса?
        - Не как крыса, а замерз,  - ответил я.  - Но ведь ничего не поделаешь.
        - Нет, поделаешь. Я тебе Колькины лыжные брюки принесла и еще тапочки. И свою футболку.
        - Давай,  - сказал я, просовывая руку в приоткрытую дверь. Потом я оделся и пошел на кухню. Примус шипел вовсю, на нем нагревался утюг, а над ним висели на веревке мои выжатые брюки и футболка. Девчонка или девушка зажгла еще и керосинку и поставила на нее кастрюлю с водой.
        - Ты, наверно, голоден как собака,  - сказала она.
        - Не как собака, а голоден,  - ответил я.  - И что это ты со всякими зверями меня сравниваешь? Думаешь - очень умно!
        - Ничего я не думаю,  - засмеялась она.  - Я тебе сейчас есть дам.
        Она взяла с полки корзинку, в которой лежали обрезки разных сортов колбасы - от собачьей радости до дорогой мозаичной,  - и стала ссыпать эти обрезки в кастрюлю.
        - Папа на колбасном заводе работает, целой колбасы оттуда выносить нельзя, а обрезки от проб - можно,  - пояснила она.  - Сейчас будет готов суп. Он очень вкусный.
        Суп действительно был очень вкусен. Мы сидели с ней друг против друга за кухонным столиком и ели этот суп.
        - А как тебя зовут?  - спросила вдруг она. Я ответил и спросил, как зовут ее.
        - Маргарита.
        - Хорошее имя,  - сказал я.  - Не то что какая-нибудь Лиза.
        - А мне мое имя не нравится. Какое-то старорежимное. У нас в доме девочка есть, ее Электрофикацией назвали. Электрофикация Валентиновна. И мальчик Трактор есть.
        - У тебя зато выгодное имя,  - утешил я ее.  - На какую-нибудь там Нину или Лизу рассердятся - ну и обзывают Нинкой или Лизкой. А тебя если Маргариткой обозвать - то это цветок получается.
        Скоро моя одежда была высушена и выглажена. Маргарита повела меня в комнату и сказала: «Переодевайся», а сама ушла. Я встал перед зеркалом и увидел себя в Маргаритиной футболке. В те времена все мальчишки и девчонки, парни и девушки и даже многие взрослые носили такие футболки - одноцветные или полосатые, с длинными рукавами, со шнуровкой на груди. Это была мода поневоле. Маргаритина футболка состояла из продольных желтых и белых полос. Я снял ее и надел свою - из черных и зеленых полос. Когда я окончательно переоделся, то оглядел комнату. Здесь на стенках я насчитал семнадцать отрывных календарей на разных языках. На комоде стояло еще три календаря - это были металлические, механические, вечные, универсальные календари.
        Вошла Маргарита и объяснила, что календари собирает ее отец. Одни собирают марки, другие - монеты, третьи - еще что-нибудь, а вот отец ее собирает календари. Он сам по утрам отрывает на всех календарях листки и никому не доверяет это делать. У него целый сундук с листками. Он даже эсперанто выучил, чтобы переписываться с заграницей - ведь у него много заграничных календарей. Мать даже боится, что его сошлют в Соловки за связь с заграницей.
        - Я тоже одно время коллекционировал папиросные коробки,  - сказал я.  - Потом надоело. Детское занятие.
        - Сейчас ты синяки коллекционируешь,  - засмеялась Маргарита.  - У тебя на лбу и под глазами синяки.
        - Я и сам чувствую,  - ответил я.  - Чего ты мне о них твердишь? Мне домой пора.
        - Ну и иди. Мы вместе выйдем, мне в булочную надо.
        Она накинула себе на плечи легкую серую курточку, взяла провизионную сумку. Мы пошли по Пятнадцатой до Малого, по Малому до Двенадцатой, по Двенадцатой до Среднего и по Среднему до Восьмой.
        Мы разговаривали о разных мелочах, о том, что попадалось на глаза. Если шел навстречу трамвай - мы говорили о трамвае, если ехал ломовик - мы говорили о ломовике, если грузовик - о грузовике, а если легковая машина - о легковой машине. Когда навстречу не попадалось никакого транспорта, мы говорили о прохожих.
        - Ну, я пойду обратно, я уже пять булочных из-за тебя пропустила,  - сказала Маргарита.  - А ты умеешь грести?
        - Конечно, умею! Только дураки не умеют грести. А что?
        - Так. Я сейчас напишу. Я так напишу, что ты только дома прочтешь.
        Она вынула из кармана куртки блокнотик и карандаш, сунула мне в руки провизионную сумку, а сама приложила блокнотик к стене и стала в нем что-то быстро-быстро писать левой рукой.
        - Ты разве левша?  - удивился я.
        - Нет, я могу и левой, и правой писать,  - ответила Маргарита, вырывая листок из блокнота и подавая его мне.  - Я сама не знаю, как это у меня получается.
        Я заглянул на листок. Там было написано что-то непонятное. Ничего прочесть я не мог.
        - Это я все наоборот написала,  - засмеялась Маргарита.  - Ты приди домой и прочти все в зеркале.
        Вернувшись домой, я первым делом поднес листок к зеркалу. В зеркале отразилось вот что:

        «Если хочешь, приходи послезавтра к нам на Смоленку утром, в одиннадцать. Мы поедем на шлюпке. Приходи на то самое место, где ты в воду плюхнулся.
    Маргарита.»

        - Что это ты в зеркале рассматриваешь?  - спросила меня тетя Аня.
        - Это записка. Это мне Маргарита написала. Она умеет писать и левой рукой и правой и умеет наоборот писать.
        - Час от часу не легче,  - сказала тетя Аня.  - То ты с каким-то лунатиком дружил, теперь с этим двуликим Толькой дружишь, и с этим рифмоплетом дядей Бобой,  - а тут еще какая-то Маргарита, которая пишет все наоборот! Что это за Маргарита? Где ты с ней познакомился?
        - Это такая не то девочка, не то девушка. Я с ней познакомился случайно.
        - На улице? Ты начинаешь заводить уличные знакомства?  - с тревогой спросила тетя Аня.
        - И совсем не на улице, а на набережной я с нею познакомился. Это никакое не уличное знакомство, а набережное.
        - Господи, как ты еще глуп!  - с печальной улыбкой сказала тетя Аня.  - Трудно тебе придется на тернистом пути жизни!
        Я пошел на кухню и вытащил из глубины кухонного стола стеклянную вазу для цветов. Войдя в комнату, я поставил ее на стол перед тетей Аней.
        - Тетя Аня, это я купил тебе подарок,  - сказал я.  - Только вот на цветы не хватило.
        - Спасибо. Очень милая ваза,  - растроганно сказала тетя Аня.  - Ты сам ее выбрал?
        - Сам!.. А Лиза говорит, что только дуб-физкультурник мог такое выбрать. А ты еще хвалишь эту Лизу!
        - Лиза - очень милая девушка, она очень хорошо к тебе относится,  - задумчиво ответила тетя Аня.  - Ты просто многого еще не понимаешь.  - И она откинулась на спинку кресла, продолжая чтение романа «Свидание в горах», где на обложке была изображена женщина, стоящая над пропастью.

        5. Гибель «Магнолии» и «Моржа»

        Когда через день я пришел на берег Смоленки, двухименной и двухцветной шлюпки там не оказалось. Но Маргарита была там.
        - Колька взял да уехал,  - сказала она.  - Он мотор пробует. Он этот мотор из разного утиля собрал. Он у нас будущий полярный механик. А ты кто будущий?
        - Я в мореходку пойду.
        - А я еще не знаю, кем буду. Это плохо?
        - Нет, ничего. Только не становись какой-нибудь очень серьезной.
        - Ну, серьезной я не стану. А ты давно был в зоосаде? Идем туда. На билеты у меня хватит.
        - У меня тоже хватит. Идем.
        - Только идем пешком. Ты любишь ходить по городу?
        - Очень. Мы с Толькой часто шляемся, весь город исходили.
        - Я тоже люблю город. В прошлом году я летом в деревне жила, там хорошо, но скучно. Через какой мост пойдем?
        - Давай через Биржевой.
        Мы дошли до Среднего и прошли по нему до Малой Невы. Когда мы шагали между Шестой и Пятой линиями мимо парикмахерской, я сказал Маргарите:
        - Вот сюда я стричься хожу. Здесь один старый парикмахер есть, у него левый глаз обыкновенный, а в правом зрачок продолговатый, как у кошки. Это единственный такой человек в городе. Хочешь, пойдем посмотрим на него?
        Я взял Маргариту под руку и подтолкнул ее к дверям парикмахерской.
        - Нет, не пойду,  - сказала Маргарита.  - Ведь это мужская парикмахерская.
        И мы пошли дальше, но уже под руку. Это было очень приятно - идти с Маргаритой под руку. До этого я ни с кем так не ходил. Парикмахерская эта и поныне существует. Вообще парикмахерские - самые прочные заведения. Все другие магазины и учреждения меняются, закрываются, переезжают, переименовываются, а парикмахерские остаются на месте. Если я захочу назначить кому-нибудь свидание через сто лет, то назначу его у парикмахерской.
        Проходя мимо Толькиного дома, я сказал Маргарите, что вот здесь живет мой друг Толька. Он выучил меня курить.
        - Разве ты куришь?  - удивилась Маргарита.
        - Курю по мере надобности,  - ответил я.  - Не дымить же мне все время. Когда мне надо о чем-то серьезно подумать, тогда я и курю. Вот Толька - тот все время курит. Ты знаешь, как мы с ним познакомились?  - и я начал рассказывать о дочери Миквундипа.
        - Постой,  - перебила меня Маргарита.  - У меня она тоже была. Только не такая уж она красивая, как ты расписываешь.
        - А к тебе-то зачем из МИКВУНДИПа приходила? Ты разве была отстающей? Что-то не похоже.
        - Она ко мне из-за того приходила, что я умею обеими руками писать, и умею наоборот писать, зеркальным письмом. Она узнала - вот и пришла. А потом она из пистолета стреляла и дала мне тест-анкету заполнить. После этого она у меня нашла математический идиотизм и ранний сексуальный крен. Я не знала, что это такое, записала и показала нашей учительнице. Та очень рассердилась на эту миквундипиху и сказала, что никакого крена у меня нет. Там, понимаешь, в анкете был вопрос, хочется ли иногда поцеловаться. Ну, я и ответила, что иногда хочется. Ведь это правда? Правда! Вот миквундипиха к правде и придралась. А у тебя был в детстве какой-нибудь крен?
        - У меня был крен к компоту. Но теперь это пройденный этап.
        - А у меня в детстве такой крен был; у нас лампа над столом висит, так если она качнется, мне сказалось, что весь мир качается, я очень пугалась. Колька нарочно иногда раскачает, а я кричу вовсю. Но это тоже пройденный этап.
        В зоосаде народу было мало. Звери важно и спокойно сидели в своих клетках. Казалось, они сами забрались за решетку посмотреть, что из этого получится. Казалось, захотят они - возьмут и выйдут и пойдут куда им угодно.
        - Ты каким зверем хотел бы быть?  - спросила Маргарита.  - Я бы зеброй.
        - Ты и так как зебра. Только у тебя полосы на футболке вдоль, а у нее поперек. А я бы - леопардом. Тигр очень уж громоздкий, а леопард - в самый раз. А потом он на вид не такой злой.
        - А по-моему, это все буржуазные выдумки, что звери злые. Кто-то когда-то сказал - и все, как попугаи, повторяют. А звери не от злости на других зверей охотятся, а просто есть хотят, а по-другому они еду себе добывать не умеют. Ты любишь американские горы?
        - Люблю, только у нас, наверно, денег не хватит.
        Мы подсчитали, сколько надо за вход в сад Госнардома и сколько - на американские горы. Не хватало восьми копеек.
        - Идем, походим и будем все время смотреть вниз,  - предложила Маргарита.  - Может, и найдем какую-нибудь монетку.
        Мы так и сделали. Вскоре возле клетки барсука мы нашли двугривенный.
        - Спасибо, дорогой товарищ барсук!  - с поклоном сказала Маргарита.
        Над американскими горами стоял визг. Некоторые катающиеся визжали так, для интереса, а некоторые взаправду. Мы с Маргаритой молча сидели в открытом вагончике, в первом ряду, и прямо под ноги нам летела пропасть; а потом мы вдруг ехали прямо в небо. Но все окончилось слишком быстро, а больше денег у нас не было. На оставшиеся от находки двенадцать копеек мы купили три арапчика и съели их на ходу. Арапчиками называются отбракованные, битые, почерневшие яблоки; стоили они очень дешево.
        Мы вышли из сада Госнардома и пошли проспектом Максима Горького к памятнику «Стерегущему». Когда мы поравнялись со зданием Биржи труда, мы заметили, что перед ним почти никого нет. В прошлом году здесь еще толпились безработные, а теперь их почти что и не было.
        - Скоро Биржу труда закроют,  - сказала Маргарита.  - Когда мы пойдем работать, нам уже никакой Биржи труда не понадобится. Папа мой говорит, что теперь уже от ворот принимают. Прямо на завод приходит человек - и его оформляют. Вот здорово!
        - У нас в квартире один бывший безработный живет, он слесарь-инструментальщик,  - сообщил я.  - Он уже два года работает, даже на мотоцикл копит. Он уже себе подержанного «Индиана» присмотрел. И ты знаешь, как он зимой копит деньги на это дело?
        - Ну как?
        - Он на себя не надеется, боится растратить. Он после каждой получки стучится к нам и бросает деньги в форточку - не за окно, конечно, а между рамами. Он знает, что до весны тетя Аня раму ни за что не откроет.
        - А по-моему, это буржуазная выдумка - рабочему покупать себе мотоциклет,  - серьезно сказала Маргарита.  - Ведь мотоциклет - это вроде как бы половина автомобиля, а автомобиль - это заграничная буржуазная роскошь. И значит, этот твой сосед хочет стать полубуржуем.
        - А я о велосипеде мечтаю,  - сознался я.  - Это ведь ничего?
        - Велосипед - это другое дело,  - ответила Маргарита.  - Это - спортивный прибор, ты на нем своими ногами вертишь. Папа мой говорит, что в будущем у всех велосипеды будут, как сейчас носовые платки.
        Я схватился за карман и убедился, что у меня сегодня носовой платок есть. Ну, значит, и велосипед со временем будет, подумал я.
        Тем временем мы дошли до Кировского проспекта, который тогда именовался улицей Красных Зорь и был покрыт не асфальтом, как сейчас, а деревянными торцами. Свернув к памятнику «Стерегущему», мы долго смотрели на него. Он и тогда был таким же, как теперь,  - ведь на то это и памятник. Только вода из открытого кингстона тогда не текла - воду провели позже.
        - А страшно все-таки умирать так,  - сказал я Маргарите, глядя на бронзовых моряков.  - Хотя, знаешь, лучше уж так, чем как-нибудь по-другому.
        - Лучше уж так, чем по-другому,  - согласилась Маргарита, и мы пошли домой.
        На обратном пути, когда мы опять шли по Среднему, я показал Маргарите киоск, где торгует папиросами дядя Боба.
        - Это замечательный человек,  - сказал я Маргарите.  - Стихи пишет за пять минут, и о чем угодно. У него даже справка о невменяемости есть. Жаль, что мы все деньги истратили, а то бы я купил сейчас папирос, а он бы стихотворение к папиросам добавил.
        За эти годы дядя Боба заметно постарел, но был еще бодр. Ларек его теперь был не оранжевого цвета, а зеленого. И папиросы теперь тоже были другие. Уже не было никаких «Сафо», «Американов», «Сальве» и «Трезвонов». Папиросы теперь назывались «Блюминг», «За индустриализацию», «Шарикоподшипник», «Трактор», «Беломорканал», «Кузбасс».
        Едва мы миновали ларек дяди Бобы, как нам навстречу попалась змея Лиза. Она шла с черной папкой для нот, вид у нее был очень деловитый. Когда она увидела нас, вид у нее стал еще деловитее. Она быстро прошла мимо.
        - Ты видела Эту, которая нам навстречу попалась?  - спросил я Маргариту.  - Это мой враг номер первый. Я тебе еще расскажу о ней.
        - По-моему, она симпатичная,  - сказала Маргарита.  - Чего ты к ней придираешься?
        - Слишком много я от нее вытерпел, чтобы считать ее симпатичной,  - ответил я.  - Вот она нас заметила и теперь дома будет надо мной издеваться, что я с кем-то под ручку хожу.
        - Что ж тут такого, что под ручку?
        - Для нас - ничего такого, для нее - все такое. Она слишком серьезная. Я потому и говорил тебе, чтобы ты не становилась слишком серьезной.
        - Ты в субботу приходи опять к Смоленке,  - сказала Маргарита.  - Может быть, Колька мотор наладит, и мы под мотором в залив поедем. Приходи к одиннадцати.
        На следующее утро, когда я умывался в кухне, Лиза сказала:
        - Рано ты начинаешь бегать за Всякими. Думаешь, я тебя вчера не видела с Какою-То Там?
        - С кем хочу - с тем и шучу,  - ответил я.  - Ты мещанка, ты не понимаешь товарищеских отношений.
        - Это ты мещанин недорезанный. Под ручку гулять - это не товарищеские отношения, это мелкобуржуазный уклон.
        - Катись колбаской по улице Спасской со своим уклоном!
        - Ты глуп, как рыбий пуп!
        - Что за шухер на бану?  - спросил пришедший на кухню Шерлохомец.  - Кто тут на хавире малину размалинивает?  - последнее время, чтобы в будущем лучше выслеживать преступников, Шерлохомец изучал блатной язык. Он даже сошелся с Васей Нашатырем, известным ширмачом, недавно выпущенным из тюрьмы.
        Но Лиза Шерлохомцу ничего не ответила. Она презрительно посмотрела на него и ушла в свою комнату, хлопнув дверью.
        - Серьезная девочка!  - сказал Шерлохомец и красиво сплюнул в кухонную раковину.
        В субботу с утра было ветрено. Ветер дул с моря. Когда я пришел на берег Смоленки, Маргарита была уже там. Ее брат возился на корме двухцветной и двухименной шлюпки.
        - Вот это Коля, мой брат,  - сказала мне Маргарита.
        - Здорово,  - сказал я ему.  - Скоро отваливаем?
        Тот в ответ качнул головой, но не сказал ни слова.
        - Ты с ним не разговаривай,  - сказала Маргарита.  - Он не говорит.
        - Глухонемой, бедняга?
        - Нет, он нормальный,  - объяснила Маргарита.  - Но он хочет стать полярным путешественником, вроде Амундсена. Там, на Севере, может, месяцами не придется ни с кем разговаривать. Он молчит уже девять дней.
        Маргаритин брат вынул из нагрудного кармана блокнот, что-то написал там и передал Маргарите. Маргарита прочла и передала блокнот мне.
        «А этот твой не сдрейфит? Вада пребывает, ветер бала читыре» - вот что было нацарапано в блокноте.
        - Он не сдрейфит,  - сказала Маргарита.  - Ты же не сдрейфишь?
        - Чего мне дрейфить?  - ответил я.  - Я и в большое наводнение не испугался.
        В большое наводнение 1924 года мне, признаться, пугаться было нечего, так как в это время я болел скарлатиной и лежал в темной комнате; о наводнении узнал я день спустя.
        Наконец мы с Маргаритой погрузились на шлюпку. Маргаритин брат завел мотор.
        - А весла-то забыли взять,  - вспомнил я.
        - Правда, весла-то, Коля?  - сказала Маргарита. Маргаритин брат вынул блокнот и написал:
        «Вы что, в технику не верите? Техника в период реконструкции решает все! Мой мотор не подведет!» Мы уже двигались узкой Смоленкой мимо кладбища - вниз к заливу. Ветер гнул ветви деревьев, надгробные ангелы глядели хмуро и предостерегающе. Они как бы хотели сказать: «Нам-то что, у нас работа не пыльная, где поставили, там и стоим. Вот посмотрим, что с вами-то будет».
        Вдруг какой-то живой человек закричал нам с кладбищенского берега:
        - Эй, на «Магнолии»! Вертайте назад, перевернуться хотите, что ли?
        Потом с правого берега, с огорода на острове Голодае, тоже кто-то закричал:
        - Эй, на «Морже!» Куда к морю претесь, дураки! Там волна сильная!
        Но мотор работал хорошо, и вскоре мы вышли в Маркизову лужу, в залив. Здесь действительно шла сильная волна. Ветер дул толчками и гнал валы с белыми гребнями. Когда мы миновали Вольный остров, впереди уже ничего не было. Только море в белоголовых валах. Там, где полагается быть Кронштадту, висели серые полосы - шел дождь. Ветер нарастал. Нас подбрасывало, раскачивало, но мотор работал хорошо.
        - Ты любишь море?  - спросила вдруг меня Маргарита.
        - Люблю,  - ответил я.
        - Вообще любишь - а сейчас?
        - И сейчас. Сейчас тоже неплохо.
        Она сидела на носовой банке, лицом ко мне. У нее был очень независимый вид. Я смотрел на нее и думал, что с ней мне в этом бурном заливе не страшно, хотя, если что случится, меня она не спасет, а, наоборот, я ее буду спасать.
        - Коля, давай к Лахте повернем,  - сказала вдруг Маргарита.  - А потом - домой. Мне что-то холодно становится.
        Маргаритин брат нажал на румпель, шлюпка сразу повернулась левым бортом к ветру и очутилась в ложбине между двумя волнами. Толстая, темная волна не спеша перевесилась через борт и плюхнулась в шлюпку. Шлюпка сразу осела, ногам стало холодно. Я начал вычерпывать воду, но толку от этого было не много.
        - Ты, Коля, слишком круто повернул,  - мягко сказала Маргарита. Она сняла туфельки и положила их возле себя.
        Маргаритин брат молча стал выправлять курс. Теперь мы шли кормой к ветру. Волны догоняли шлюпку и переваливались через корму. Мотор работал честно, но ему трудно было тащить шлюпку с людьми и водой. Это был старательный, но слабый мотор, и вскоре он заглох. И тогда волны и ветер стали вертеть и крутить нас, а мы ничего не могли сделать. Весел у нас не было. Шлюпка все больше наполнялась водой.
        «Теперь мне в голову должны идти какие-то красивые мысли,  - подумал я.  - Я должен думать что-то благородное и необыкновенное». Но в памяти у меня почему-то вертелись стихи сочинения дяди Бобы - из тех, что он вывешивал дома на стену: «Сегодня имеем капризы и многого хочем достичь. А завтра случайно с карниза по черепу трахнет кирпич. Сегодня имеем зарплату и в бане кричим: „Поддавай!“, а завтра, быть может, к закату на нас наезжает трамвай».
        Я силился вспомнить продолжение этого бодрого стихотворения, как будто от этого зависело наше спасение. Но никак не мог вспомнить. У меня было такое чувство, будто я держу хвост ящерицы, а сама она ускользнула.
        - Вспомнил!  - сказал я вдруг.  - Вспомнил!
        - Что ты вспомнил?  - испуганно спросила Маргарита.
        - Вспомнил!  - повторил я и забормотал стихи дяди Бобы:  - «Сегодня имеем мы булки и платим за даму в кино, а завтра на водной прогулке пойдем утюгами на дно».
        - Какая-то чепуха,  - торопливо и невыразительно сказала Маргарита.  - Шлюпка тонет, а ты несешь чепуху.
        И действительно, шлюпка пошла ко дну. Но, вопреки прогнозу дяди Бобы, мы остались на плаву, побарахтались на месте и поплыли к берегу. Маргарита плыла в середине, а мы с Колькой - справа и слева от нее. Берег был далек, плыть в одежде нелегко. В ложбинах между волнами вода казалась совсем черной, чувствовалась ее беспощадная глубина. Впереди виднелась полоса желтой воды - отмель. Мы понимали, что нам надо скорее доплыть до отмели, иначе нас унесет течением - и тогда нам крышка.
        - Ну, как ты?  - спросил я Маргариту.
        - Я ничего,  - отфыркиваясь, ответила она.  - А ты?
        - Я ничего,  - ответил я.  - А как он?
        - Он тоже ничего,  - ответила Маргарита. Мы доплыли до отмели и встали на дно. Обычно здесь было совсем мелко, а теперь по грудь. Волны шатали нас и били в лицо, а некоторые, самые нахальные, перекатывались через наши головы. Мы замерзли и не знали, что же будет дальше. Отмель была совсем небольшая, между ней и берегом опять шла глубина с сильным течением.
        - Надо все-таки к берегу плыть,  - сказал я.  - Что же нам тут стоять.
        Колька закивал головой, соглашаясь со мной, но Маргарита сказала, что она не доплывет.
        - Мы же тебя будем поддерживать,  - сказал я, и Колька утверждающе помотал головой.
        - Нет, я все равно не доплыву,  - грустно сказала Маргарита.  - Я уж знаю.
        Мы остались на отмели, а вода между тем прибывала. К тому же начали плыть дрова - где-то, видно, смыло склад. Поленья плыли, глупые и бесчувственные, волны швыряли их как попало. Недаром говорят: глуп как полено! Мы с Колькой выбрали по чурке подлиннее и защищали ими Маргариту и себя от остальных чурок. А они все лезли на нас, норовя стукнуть по голове. У Кольки из носу шла кровь, у меня вся голова была уже в синяках. Потом дровяное стадо прошло, а взамен его поплыл на нас всякий мусор - какие-то разбитые ящики, доски, щепки. Приплыла и дохлая собака, которую унесло с какой-то свалки. Дохлая собака долго моталась возле нас и один раз даже перекатилась через наши головы. Затем ее унесло, а у нас началась тошнота, нас всех прямо выворачивало наизнанку из-за этой дохлой собаки. Но потом, когда нас перестало тошнить, нам стало еще хуже, потому что теперь у нас уже не оказалось никакого дела. А стоять без всякого дела и ждать неизвестно чего - это самое плохое.
        Так мы простояли час или полтора. Потом со стороны залива показался буксирный пароход. Он шел в нашу сторону. Мы с Маргаритой начали кричать, а Колька только махал руками - он ведь должен был молчать. А пароход все приближался, и на его носу уже можно было прочесть его имя. Он назывался «Бурун». Когда-то давно я выдумал для тети Ани пароход с таким названием, и вот теперь этот «Бурун» явился собственной персоной. Очевидно, в детстве надо больше выдумывать - в наш трудный час выдуманные вещи и люди вспоминают о нас и приходят на помощь.
        Буксир забрал нас, а потом прямо с него мы попали в больницу. Нас бил озноб, и мы плохо соображали, что делается вокруг, но у меня все-таки хватило соображения соврать в приемном покое, что мне шестнадцать лет. Я очень боялся, что меня отправят в какую-нибудь там детскую больницу - не хватало мне еще этого позора. А Колька в приемном покое молчал, но ему и на вид, и на самом деле было полных шестнадцать. Нас с ним поместили в одну палату, а Маргариту - в женскую, этажом выше. Мы с Маргаритой пролежали в этой больнице довольно долго - у нее получилось воспаление легких, а у меня - плеврит. У Кольки же оказалась простая простуда, и его довольно быстро выписали. В этот день он написал на бумажке: «Скажи мне чесно бредил я или нет?» Я ответил Кольке, что он не бредил, и он очень обрадовался моему ответу. Перед уходом он написал мне: «Я думал с начала ты трепачь а ты ничего из тебя выйдет Моряк».
        На Колькину кровать положили нового больного. Это был молодой человек лет двадцати двух. Болен он был легко, и когда дело у него пошло совсем на поправку, мы с ним однажды разговорились о том, о сем, о пятом-десятом. Узнав, что я интересуюсь поэзией, он очень обрадовался и спросил, видел ли я когда-нибудь настоящего, живого поэта. В ответ я рассказал про дядю Бобу и прочел некоторые его произведения.
        - Твои дядя Боба - графоман, пошляк и эклектик, вот кто твой дядя Боба!  - строго сказал мой новый знакомый.  - Если ты будешь плестись в кильватере его творческого влияния, тебя ждет крушение. Хорошо, что ты еще молод и у тебя все впереди. Счастье твое, что ты встретился со мной. Ты знаешь, кто я?
        - Нет, не знаю,  - ответил я.
        - Я Иоанн Манящий.
        - Кто?  - переспросил я.
        - Я Иоанн Манящий. Раз ты интересуешься поэзией, это имя тебе должно быть знакомо.  - И Манящий пояснил мне, что он поэт и что стихи его печатаются.
        Я впервые увидел настоящего печатающегося поэта и, понятно, был ошеломлен. Только подумать: вот я лежу в больнице, и вот рядом со мной лежит человек. Но этот человек - не просто человек, а поэт, стихи которого печатаются! Я долго не мог прийти в себя от этого чуда. У меня даже повысилась температура.
        На следующее утро я робко попросил Иоанна Манящего прочесть мне какие-нибудь стихи. Он согласился и сказал, что прочтет свое новое, нигде не опубликованное произведение, которое называется «Орангутанг». И он тихо, но выразительно прочел мне это стихотворение. Оно было довольно длинное, и я запомнил только начало: «Орангутанг с улыбкой квелой шагал по рытвинам судьбы, и самолюбия уколы его вздымали на дыбы. Бледнели вдруг его ланиты, кричал он недругам: „Уйди!“ - и, словно тонны динамита, взрывался гнев в его груди».
        Далее описывался тропический лес, в котором почему-то стояли киоски с пивом, зернистой икрой и разными промтоварами, торговали в этих киосках прекрасные девушки, но к ним (к киоскам и девушкам) нельзя было подступиться из-за всяких лесных зверей. Затем очень сильно и подробно было изложено избиение орангутангом «очкастых кобр, мартышек мелких, завистливых болотных псов». Здесь употреблялись разные сильные слова в духе дяди Бобы.
        Мне стихотворение понравилось, и я честно сказал об этом Иоанну Манящему, но добавил, что мне не все здесь понятно.
        - Это тебя твой дядя Боба испортил своими примитивными виршами,  - ответил Манящий.  - В моем стихотворении многое условно, но если вникнешь в суть моей образной системы, то все поймешь. Орангутанг - это я. Тропический лес - это жизнь. Киоски и девушки - это блага жизни.
        Далее он пояснил, что под очкастыми кобрами можно угадать критиков, под мартышками мелкими - читателей, не понимающих хороших стихов, а завистливые болотные псы - это некоторые поэты, они мешают ему творчески расти.
        - А у вас из напечатанного ничего с собой нет?  - робко спросил я.
        - Кое-что есть,  - ответил Иоанн Манящий.  - Правда, пока это стихотворение напечатано только на машинке, но, возможно, оно будет опубликовано и в широкой печати.
        И он подал мне листок бумаги, на котором действительно было напечатано стихотворение. Далее Манящий пояснил мне, что он работает техническим штатным сотрудником в одной заводской многотиражке и его там собираются печатать. А напечататься нелегко. Дело в том, что у завода специфический профиль - там изготовляют фаянсовые умывальники, писсуары и унитазы. Поэтому в стихах приходится избегать точного наименования продукции.
        Выслушав это предисловие, я своими глазами прочел стихотворение, которое называлось «Мой санфаянс»:
        «О фаянс, белизной ослепляющий взор, на тебя я с волненьем гляжу! За тебя я с улыбкой пойду на костер, о тебе свои песни сложу! Пусть другие впадают в лирический транс, наблюдая сверкание льдин,  - я же знаю одно: санитарный фаянс человечеству необходим!» Читая стихотворение, я с восхищением глядел то на лист бумаги, то на Манящего. Впервые в жизни я видел одновременно и поэта, и его напечатанное (пусть пока на машинке) произведение.
        - Ну как, впечатляет?  - спросил Манящий.
        - Очень здорово!  - ответил я.
        - У тебя есть вкус,  - одобрительно сказал он.  - Твой дядя Боба, значит, еще не совсем тебя угробил. Но ты не воображай, что нам, поэтам, легко живется,  - закончил Манящий.  - Трижды подумай, прежде чем встревать в это дело.
        Меня часто навещали. Приходила тетя Аня, приходил Толька. Приходила и Маргарита - она начала поправляться раньше меня. Она входила в палату в больничном сером халатике, степенно садилась на табурет возле моей койки и рассказывала новости. Ее уже выпускают гулять в сад при больнице. Там всегда бегает пес, по кличке Хитер. Это уборщица о нем все говорила: «Такой проходимец, такой хитер!» - вот его так и прозвали. А Колька уже перестал молчать, его месячный зарок кончился.
        Скоро он должен навестить нас, он придет уже говорящим. Интересно, правда?
        Потом Маргарита делала серьезные глаза и спрашивала:
        - А тебе все-таки страшно было тогда, а?
        - Не совсем страшно, но частично страшно,  - отвечал я.  - Мы ведь и в самом деле могли утонуть.
        Я не любил вспоминать об этой отмели. Лежа на койке, я мог думать о чем угодно, но как только мои мысли доходили до аварии, памятью моей овладевала какая-то лень, и я направлял мысли на что-нибудь другое, и мысли очень охотно повиновались мне.
        Маргарита некоторое время сидела молча, потом говорила: «Ну, поправляйся скорее» - и уходила с довольным видом, будто выполнила какое-то задание.
        - Хорошая девочка,  - говорил вслед ей Иоанн Манящий.  - Умная девочка, сразу видно.
        - Хорошая,  - соглашался я.  - А вы бы видели, как она левой рукой пишет! Ведь она владеет зеркальным письмом!
        Но - странно - когда Маргарита уходила, я почти не вспоминал о ней. Мне теперь казалось, что мы знаем друг друга давным-давно, что мы старые друзья, которые даже слегка поднадоели друг другу. Все то тайное, непонятное, еле ощутимое, что началось между нами в ее доме и продолжалось в зоосаде и в заливе, словно оборвалось на песчаной отмели и навсегда отлетело с приходом буксира. И ближе всего мы были друг другу тогда, когда рядом плыли к мели, не зная, что будет дальше. А потом мы стали просто друзьями.
        Одно меня удивляло - почему не навещает меня Шерлохомец. Конечно, он занят своими делами, но не такой уж он дрянной парень, чтобы не навестить товарища. В чем же дело?
        Зато совсем нежданно-негаданно ко мне заявилась Лиза. Она принесла мне яблок. Свое посещение она объяснила так:
        - Хоть голова у тебя мякиной набита, а все-таки ты человеческое существо. Вот я и принесла тебе яблок. И нечего на меня глаза пялить. Если б ты утонул, то мир только бы выиграл от этого, но раз ты не утонул, то тебя надо навещать.
        - А почему Шерлохомец не заходит?  - спросил я.
        - Тетя Аня не велела мне говорить тебе о нем,  - ответила Лиза.  - Она думает, что тебя это взволнует и повысится температура. Тетя Аня плохо знает тебя - ты бесчувственный, тебя ничем не прошибешь. Так вот знай, что Шерлохомца могут отдать под суд. Его могут даже посадить. Вот какой этот Шерлохомец!
        И она рассказала, что Шерлохомец, чтобы глубже вникнуть в психологию преступника, сговорился с Васей Нашатырем, и ночью они ограбили цветочный магазин на Среднем. Нашатырь взял в кассе деньги, а Шерлохомец забрал букет хризантем и похоронный венок и принес свою добычу домой. И сыщицкая собака привела агента угрозыска к нам на квартиру. И главное, Шерлохомец не хочет выдавать этого Нашатыря, всю вину он взваливает на себя. Он теперь вошел во вкус, ему очень хочется попасть в тюрьму, чтобы изучить весь путь преступника.
        Но вот Лиза, бывшая змея, ушла. От нее в палате остался слабый, горьковатый запах духов. Только подумать: еще недавно она утверждала, что духи - это мелкобуржуазный дурман, темный пережиток проклятого прошлого!
        - Везет тебе,  - задумчиво сказал после ее ухода Иоанн Манящий,  - пресимпатичные девчонки к тебе ходят. И еще какими-то хорошими духами душатся!
        - Девчонки как девчонки,  - ответил я.  - А духи она у своей мамаши сперла. Нет, слишком много испытал я от этой, как вы говорите, пресимпатичной девчонки! Ну и подумаешь - пришла! Пришла просто так, вот и все.
        - Женщина ничего не делает просто так, если даже ей шестнадцать лет,  - назидательно сказал Манящий.  - Это мы, мужчины, простотаки.
        Я притворялся сам перед собой, что мне все равно, приходила Лиза или нет. Но на самом-то деле ее посещение меня обрадовало. Я вдруг увидел ее такой, какою она никогда не была. А быть может, наоборот,  - такою, какой она всегда была на самом деле. Да и вообще после аварии, после отмели, после болезни я почувствовал, что теперь все вокруг другое и сам я - другой. Не то чтобы совсем взрослый и совсем умный - но другой. И все люди - другие. Не то чтобы они стали лучше или хуже, а просто они не те, что были. И Лиза стала другой, и эта другая Лиза - какая-то необыкновенная, непохожая на всех остальных.
        Вскоре выписался Иоанн Манящий. Он оставил мне свой адрес, и потом я часто бывал у него. Но это уже другая часть моей жизни, и о ней я расскажу когда-нибудь потом. А пока что я выздоравливал, и мне уже разрешили ходить по палате. Палата теперь опустела - вернее, я стал ее единственным обитателем. Очень уж хорошая и ясная погода установилась после того штормового дня, и никто в городе не хотел болеть.
        Однажды ранним вечером я сидел у открытого окна и смотрел в больничный сад. Оттуда тянуло запахом осенней листвы, и мне казалось, что здесь, в палате, этот запах смешивается с запахом тех духов, которыми надушилась Лиза, когда приходила навестить меня. Хоть я и знал, что это мне только кажется, но я не противился этому, мне нравилось так думать. Мне было грустно - не тоскливо, а именно грустно, как бывает перед отъездом или отплытием куда-то далеко-далеко. Мне очень захотелось написать об этом: о том, что мне грустно, что падают листья, и о том, что я все-таки счастлив и мне легко дышится этим осенним вечером, а впереди еще много хорошего, много неизвестного.
        Где-то там, за стенами, начиналось море, а кругом был город, тоже большой как море. Этот город был моим другом номер один.
        Это был гигантский друг. Казалось, что он всегда будет защищать меня, сам не нуждаясь в защите. Так мне тогда казалось. Я ведь не знал, что ждет нас впереди, не знал, что будет война и блокада и что мне придется защищать своего друга номер один. Но об этом - в другой раз. А сейчас я сидел у открытого окна, и мне так легко дышалось, и было грустно и радостно, как перед отплытием.
        Я сбегал в дежурку, выпросил у сестрички какие-то бланки и стал писать на их обратной стороне. То, о чем я писал, казалось бы, не имело отношения к тому, что вот я сижу у открытого окна, что в окно тянет запахом осенних листьев, что мне грустно, но не тоскливо,  - и в то же время стихотворение имело какое-то тайное отношение ко всему этому. Я писал о том, что стоит в гавани большой корабль «Бурун», который должен погибнуть в море,  - но никто не знает об этом. Все готово к отплытию, вся команда в сборе, нет только одного матроса. «Где он, этот парень?» - спрашивает капитан боцмана. «У него, верно, опять какая-нибудь неудача,  - отвечает боцман.  - Это же наш Неудачник».  - «Черт с ним,  - говорит капитан,  - подождем еще десять минут». В последнее мгновение, когда уже убирают сходни, на борт прыгает Неудачник. «Опять мне не повезло на берегу,  - говорит Неудачник.  - Я там споткнулся о пробку». И вот корабль уходит в море, и потому, что он опоздал на десять минут из-за Неудачника, он минует плавучую мину, на которой обязательно подорвался бы, выйди он вовремя. Но никто не знает об этом. Никто об
этом не знает, кроме меня.

        Человек с пятью «не», Или исповедь простодушного

        1. Введение

        Наберусь литературной смелости и расскажу вам, уважаемые читатели, правдивую историю своей жизни. Некоторым фактам моей биографии вы вправе не поверить, потому что даже в наш век космонавтики, электроники и психотерапии они граничат с чудесами. Но это уж ваше дело, верить или не верить мне, а моё дело - без прикрас и без утайки поведать вам, что происходило со мной.
        Я буду описывать всё, как было на самом деле, и только не стану упоминать фамилий действующих лиц, чтобы одни из них не возгордились, а другие не обиделись. О своей настоящей фамилии я тоже умолчу. Дело в том, что сейчас я пользуюсь уважением начальства и товарищей по работе и боюсь, что недавно наладившаяся жизнь может пошатнуться, если окружающие узнают, что это именно я пережил такие приключения. А некоторым населённым пунктам, с коими связаны мои воспоминания, я буду давать условные названия, чтобы их жители не возымели ко мне претензий.
        Имени же своего скрывать я не стану. Имя моё - Стефан, что в переводе с древнегреческого языка означает «Венок» (или «Увенчанный венком»). Но Стефан я только в паспорте, а в быту меня все зовут Степаном Петровичем.

        2. Домашняя обстановка

        А Стефаном (то есть Венком) меня назвали для моего будущего утешения. Дело в том, что мой старший брат родился в мирном 1913 году и за свой здоровый внешний вид, а также за громкий голос был по инициативе отца окрещён Виктором, что значит «Победитель». Родители считали, что Виктор далеко пойдёт и станет известным учёным, в чём они нисколько не ошиблись. Я же родился в разгар первой мировой войны, да ещё в високосном 1916 году, а всё это ничего хорошего не предвещало. Родители мои сразу догадались, что толку от меня не будет. У отца для меня было припасено имя Леонид, что значит «Подобный льву», но никакого, ни морального, ни физического, сходства со львом у меня при рождении не обнаружилось. Я только всё время хворал, пищал, и вообще было неизвестно, выживу я или нет. Поэтому отец постановил окрестить меня Стефаном. Так и было сделано, причём попу пришлось дать взятку за букву «ф», ибо Стефан - имя иностранное. Отец, проявляя заботу обо мне, рассуждал так: если младший сын умрёт в младенчестве, то всё-таки, не простым человеком, а уже Увенчанным венком. Если же я выживу, то в дальнейшем это имя
будет утешать меня в жизненных водоворотах и неудобствах. И даже при моих похоронах не потребуется лишних расходов на венки, ибо я сам и есть Венок.
        Вы можете поинтересоваться, почему это так получается: шла первая мировая, все мужчины были мобилизованы, а мой отец находился в тылу и занимался придумываньем имени для сына? Но дело в том, что хоть отец мой Пётр Прохорович физически и умственно был всецело здоров, но от рождения на правой руке у него не хватало одного пальца, поэтому его и не взяли на военную службу.
        Этот маленький недостаток не мешал отцу быстро щёлкать на счётах и точно выдавать деньги. Он был-счетоводом-кассиром и работал на разных мелких частных предприятиях - крупных в нашем городке и не было. Кстати, нашему городку я дам такое условное наименование: Рожденьевск-Прощалинск. В знак того, что в этом городке я родился и в нём же надеюсь проститься с жизнью.
        После революции отец остался при своей специальности, только теперь он служил на государственных предприятиях и имел дело не с царскими денежными знаками, а с советскими. На моей памяти он работал в бухгалтерии гардинной фабрики, потом на спиртозаводе, потом некоторое время был безработным, а затем устроился на мукомольный комбинат. Увы, он нигде не мог долго удержаться, хоть спиртного не пил, дело своё знал отлично и в работе был безукоризненно честен.
        Его беда заключалась вот в чём: он любил рассказывать о том, чего не было и быть не могло, и очень сердился на тех, кто выражал ему недоверие. Рассказывал он главным образом охотничьи истории, в которых он якобы играл главную роль, а ведь все в Рожденьевске-Прощалинске знали, что он никогда и ружья в руках не держал, тем более что на правой руке его отсутствовал именно тот палец, которым спускают курок. Отец очень угнетал сослуживцев своими историями, а всех сомневающихся считал личными врагами, переставал разговаривать с ними, выискивал в их работе недостатки и даже жаловался на них начальству. Поэтому в тех бухгалтериях, куда он устраивался, вскоре возникала многосторонняя склока, эпицентром которой был он сам, и в конце концов от его услуг отказывались. Но на прощанье ему всегда давали отличную характеристику, так как, повторяю, работником он был хорошим.
        Дома отец тоже любил рассказывать свои охотничьи вымыслы. Мать, всецело находясь под его влиянием, никогда не делала ему критических замечаний, а брат мой Виктор всегда тактично поддакивал отцу и с вежливым видом расспрашивал, что же случилось дальше. Поэтому отец, а глядя на него и мать, души в Викторе не чаяли. Ко мне же отец относился с холодком. Он был на меня в обиде за то, что я не подавал никаких надежд, и ещё за то, что я очень любил правду.
        Помню, когда я выучился читать, то однажды нашёл на чердаке дореволюционную «Ниву» и притащил её в комнату. Меня заинтересовал крупный, во всю страницу, рисунок, где была изображена снежная поляна и лежащий на ней убитый медведь. Возле зверя стояло несколько важных господ в роскошной охотничьей одежде, а один из охотников стоял спиной к зрителям и, как можно было догадаться, рассматривал медвежью шкуру, проверяя её качественность. Под картинкой была подпись: «Его Высочество Великий князь Николай Николаевич со своей свитой на медвежьей охоте».
        - Папа, почему это все дяденьки стоят лицом сюда, а один стоит задом?  - спросил я отца.
        Отец вгляделся в рисунок и тихо сказал:
        - Моё счастье, что художник так изобразил охотника. Если б он нарисовал его лицо, то по лицу бы узнали, кто он, и арестовали бы за связь с царским домом. Знай: этот человек - я. Это я и убил медведя.
        - Папа, ты сам убил медведя?  - удивился я.
        - Да, я сам. Помню, помню этот случай. Сам великий князь пригласил меня на эту охоту, и я убил зверя. Но медведя приписали князю, а меня вызвали в Зимний дворец, выбрали в президиум и премировали отрезом на пальто.
        - Папа, а страшно охотиться на медведей?  - спросил я.
        - Нет, я нисколько не боялся. У меня свой метод был. Я ждал, когда выпадет глубокий снег, и затем на лыжах шёл к берлоге. Я смело просовывал лыжную палку в берлогу и будил медведя. Тот, ничего спросонок не соображая, выходил - и тут на него кидалась моя собака, чтобы отвлечь зверя от меня. А я в это время стрелял. Один меткий выстрел - и зверь падает, сражённый пулей отважного охотника.
        - Папа, а собака-то как шла по глубокому снегу? Ты на лыжах, а собака?..
        - Для собаки я тоже сделал лыжи. Она на них очень даже резво ходила.
        - А сколько лыж надо для собаки: две или четыре?
        - Две,  - ответил отец.  - Двух вполне достаточно.
        Насчёт приглашения к царскому двору и насчёт медведя я не сомневался, но собака на лыжах меня насторожила, и то не сразу, а дня через два, когда я вплотную задумался над этой проблемой. Червь сомнения закрался в моё детское сознание, и, чтобы убить этого червя, я решил проделать опыт над нашим домашним псом Шариком: я попытался привязать к его лапам свои лыжи. Но Шарик, который никогда ни на кого не лаял и был очень добрым, на этот раз обозлился и даже укусил меня. А когда я сообщил об этом опыте отцу, тот рассердился на меня.
        - Нытик и маловер!  - воскликнул он.  - Как ты смеешь не верить мне! Сегодня будешь без сладкого!
        В другой раз отец рассказал, как он охотился на рысей - тоже своим способом. Рысь, как известно, всегда кидается на шею. Отец наматывал на шею полотенце, а поверх него - мелкую рыболовную сеть. Вместо ружья он брал наган. Он шёл в лес и становился под деревом. Рысь, видя безоружного человека - лёгкую добычу, прыгала на него. Когти её вязли в сети. Отец вынимал из кармана наган и приставлял его к виску разъярённого зверя. Выстрел - и рыси нет.
        А для охоты на волков у него тоже был свой метод. Узнав, что где-то появилась волчья стая, отец отправлялся туда с ружьём и лестницей-стремянкой. Разыскав стаю, он выманивал её из леса. Стая бежала за ним, надеясь растерзать его и съесть, а он выбегал в поле, моментально раздвигал стремянку и становился на верхнюю ступеньку. Волки толпились внизу и пытались добраться по лестнице до него, и он бил их поочерёдно, пока не гибла вся стая, скошенная губительным свинцом.
        Каждую такую историю я сперва принимал на веру, а дня через два-три начинал сомневаться. А ещё через несколько дней я догадывался, что это неправда. Тогда я объявлял об этом отцу, а он сердился. А мать сердилась на меня за то, что я сержу отца. Она всегда ставила мне в пример Виктора, который никогда не перечит родителям.
        Вообще все надежды возлагались на Виктора, а обо мне отец однажды выразился, что я ЧЕЛОВЕК С ПЯТЬЮ «НЕ». И далее он взял листок бумаги и письменно пояснил, что я
        не - уклюжий
        не - сообразительный
        не - выдающийся
        не - везучий
        не - красивый.
        Самое печальное, что все эти пять «не» действительно относились ко мне, и я понимал, что больших успехов и достижений в жизни у меня не предвидится. Я не собирался в будущем стать учёным, как Виктор, и не строил больших планов. Я старался получше учиться, чтобы хоть в этом деле не огорчать своих родителей, и это мне, в общем, удавалось. Несмотря на все мои отрицательные данные, память у меня была хорошая.
        Хорошая память - это, пожалуй, единственное, что роднило меня с Виктором, с его положительными качествами. Он тоже запоминал всё быстро. Так, чтобы скорее приблизиться к карьере учёного, он брал в городской библиотеке научные книги и запоминал оттуда серьёзные слова. Этими словами он нередко объяснялся в домашнем быту, что облегчало его жизнь и радовало родителей.
        Например, когда мать говорила нам: «Ребята, наколите-ка дровец!»,  - Виктор отвечал так: «Полигамный антропоморфизм и эпидемический геоцентризм на уровне сегодняшнего дня порождают во мне термодинамический демонизм и электростатический дуализм, что создаёт невозможность колки дров».
        Отец и мать горделиво переглядывались, радуясь научной подкованности Виктора, и посылали колоть дрова одного меня. Я же хозяйственные работы выполнял старательно, чтобы хоть чем-нибудь искупить свои пять «не».
        А между тем печальная весть о том, что я человек с пятью «не», давно распространилась по Рожденьевску-Прощалинску: несмотря на все свои достоинства, Виктор не умел держать язык за зубами. Соседи поглядывали на меня с сожалением, а в школе некоторые ребята прямо-таки задразнивали меня этими пятью «не», и иногда я был вынужден вступать в драку. Девчонки тоже вели себя ехидно и подстраивали мне всякие каверзы. Так, например, соседка по парте Тося однажды позвала меня на первое свидание в городской сад под четвёртую липу справа от входа. Но когда я пришёл в точно назначенное время, Тоси на месте не оказалось. Зато прятавшийся на дереве её младший брат, с которым у неё была договорённость, облил мне сверху голову смесью разведённого клея и чернил, использовав для этого резиновую медицинскую клизму. Когда же я схватился за голову, из-за беседки выбежали чуть ли не все мальчишки и девчонки нашего класса и коллективно смеялись надо мной.
        Дома мне тоже было иногда несладко, в особенности в те дни, когда я проявлял недоверие к рассказам отца. Но дома, как говорится, и стены помогают. У меня же были в полном смысле слова помогающие стены.
        Дело в том, что обоев в те годы в продаже не имелось, и, когда старые, дореволюционные обои у нас совсем выгорели и пообшарпались, отец достал где-то много рулонов реклам, оставшихся от царского режима. Ими мы и оклеили комнаты. На нашу с Виктором комнату ушло немало таких неразрезанных рулонов, на каждом из которых было по шестнадцать рекламных объявлений, и на каждом таком объявлении была изображена очень красивая девушка с нежной улыбкой, обращённой к зрителям, то есть, значит, и ко мне лично. Одной рукой красавица поправляла распущенные по плечам белокурые волосы, а в другой руке держала флакон. Под картинкой было напечатано крупными золотыми буквами: ЛЮБИ - МЕНЯ!
        Ниже мелким шрифтом шёл рекламный текст:

        Всем одеколонам дамы и девушки
        предпочитают одеколон «Люби - меня!».
        Нежный и стойкий аромат, напоминающий запах
        цветущего луга, изящная упаковка, недорогая цена
        делают наш одеколон незаменимым.
        Требуйте ВЕЗДЕ только одеколон «Люби - меня!»
        фирмы поставщика Двора Е. И. В. «Бланшар и С-вья».

        На текст я особого внимания не обращал, но часто любовался этой девушкой, и на сердце у меня становилось легче и веселей. Она глядела на меня со всех четырёх стен комнаты. Каждый её портрет был размером с те объявления, которые нынче расклеивают в трамваях, и я подсчитал, что всего в комнате имелось 848 её изображений. Глядя на «Люби - меня!», я размышлял, есть ли в жизни такие красавицы, и если есть, то за кого они выходят замуж. За такую я бы с радостью бросился в огонь или в воду - по её личному выбору.

        3. Дальнейшие события

        В те годы в школах было девять классов. Виктор окончил восемь, а девятого решил не кончать, чтобы скорее погрузиться в науку. Родители целиком одобрили эту мысль и снарядили его в Ленинград, снабдив одеждой и отдав ему все наличные деньги. Вскоре от Виктора пришло письмо. Оно было такой формы и содержания:

        ЗАЯВА
        Гражданину Петру Прохоровичу
        Гражданке Марии Владимировне.
        Настоящим заявляю и удостоверяю своё почтение почтённым родителям и имею намерение сообщить, что благополучно намерен поступить старшим лаборантом-энергетиком в Научный Институт Физиологии и Филологии, где намерен круто продвигаться по научной лестнице и где с моим участием будет крупно протекать и провёртываться научная работа.
        Во второй части своей заявы хочу заявить, что гибридизация и синхронизация в условиях урбанизации и полимеризации требуют аморализации и мелиорации, в связи с чем прошу срочно откликнуться переводом в 50 (пятьдесят) рублей на 86 почт. отд. до востреб.

    Ваш талантливый сын - Виктор.

        Родители мои с трудом достали требующуюся сумму и послали Виктору. В целом же письмо их обрадовало. Мать охотно читала его соседям, и те хвалили моего брата за учёность, а на меня поглядывали с укором и сожалением.
        Вскоре пришла ещё одна «заява», а потом ещё и ещё. С деньгами дома стало совсем плохо. Чтобы избавиться от меня как от лишнего едока, а также чтобы хоть немного пополнить семейную кассу, родители нашли мне временную работу.
        Но хоть на работу меня устроили временно, однако в глубине души я чувствовал, что теперь не скоро вернусь в родной дом. Уходя из своей комнаты, последний взгляд бросил я на одно из изображений очаровательной незнакомки, которая красовалась на стенах в количестве 848 экземпляров… «Люби - меня!» - с грустью прочёл я под её изображением и подумал: «Такую, как ты, полюбит всякий, но кто полюбит меня, человека с пятью „не“?»… С этими мысленными словами я поклонился ей и со слезами на глазах вышел из комнаты.
        Должен сознаться, что, покидая родителей, я не испытывал тогда должной грусти. Очень уж огорчали меня попрёки матери и частая ложь отца. Но, оставляя своего лгущего отца, знал ли я, что окунусь в такие события, правдиво повествуя о которых рискую прослыть ещё большим лжецом!

        4. Тётя Лампа

        Рожденьевск-Прощалинск стоит на реке Уваге, а в восьми километрах ниже по течению этой реки находилась усадьба бывшего помещика Завадко-Боме. После революции помещик сбежал, и земля перешла к крестьянам, а большой барский дом, стоявший на живописном взгорье, поступил в ведение уездного ОНО. В дальнейшем там предполагалось устроить образцово-показательный музей-заповедник отошедшего в прошлое помещичьего быта. Но пока что у ОНО не было средств на экскурсоводов и на содержание музея, и это здание за скромную зарплату сторожила некая Олимпиада Бенедиктовна, женщина пожилых лет. В городке и окрестных деревнях она была известна под именем Тёти Лампы.
        Эта Тётя Лампа была женщина старорежимного склада и даже знала французский язык, но, несмотря на это, она не была какой-нибудь контрой. Наоборот, она до революции служила у Завадко-Боме семейной гувернанткой и отчасти в чём-то пострадала от его помещичьего деспотизма, чем и объяснялись некоторые её странности.
        Мать привела меня к Тёте Лампе в летний день. Они договорились, что я буду помогать Тёте Лампе по хозяйству, взамен чего мне полагается питание и ещё десять рублей в месяц, которые будет получать на руки моя мать без моего постороннего вмешательства. Заключив этот устный договор, мать ушла, пожелав мне на прощанье вести себя прилично и как можно реже проявлять свои пять «не».
        - Явленья имеешь?  - по-деловому спросила меня Тётя Лампа, когда моя мать скрылась за воротами.
        - Какие явленья?  - удивился я.
        - Какие? Самые обыкновенные!  - пояснила Тётя Лампа.  - Вот ты идёшь, скажем, а тебе навстречу какой-нибудь там святой идёт, или змий, или мало ли кто.
        - Нет, явлений не имею,  - честно признался я.  - А это плохо?
        - Плохо. Мне бы с явленьями надо помощника, чтобы вдвоём смотреть и делиться впечатлениями… Ну, может быть, ещё научишься.
        Но смотреть явленья я так и не научился. Зато Тётя Лампа видела их чуть ли не каждый день. С некоторыми явленьями она даже беседовала по-французски, для практики, чтоб не позабыть этот иностранный язык. Первое время мне было немножко не по себе, когда она начинала вдруг разговаривать неизвестно с кем, глядя через мою голову, но потом я привык к такому свойству её характера.
        Вообще же Тётя Лампа была добрая. Она никогда меня не бранила, а по воскресеньям давала 20 копеек на кино (сверх тех денег, что вручала моей матери), и я на попутной подводе ехал в Рожденьевск-Прощалинск и там смотрел картины с Мери Пикфорд, Гарри Пилем и Монти Бенксом. Сама Тётя Лампа в кино не ходила, так как явленья вполне заменяли ей любое кино.
        Работой ома меня не перегружала. В мои обязанности входило помогать ей кормить кур, разнимать петухов, следить, чтобы кошки не воровали цыплят, чтоб собаки не обижали кошек, и вообще поддерживать мирное равновесие между курами, кошками и собаками.
        Дело в том, что Тётя Лампа очень любила животных, а точнее - собак и кошек. Она собирала их со всей округи, обеспечивала трёхразовым питанием и предоставляла им кров - благо жилплощади в бывшем барском доме хватало. Своих подопечных она звала не по кличкам, а давала им звучные имена и от меня требовала, чтобы я каждую кошку и собаку звал полным именем. Помню, были у неё собаки Мелодия, Прелюдия, Рапсодия, Элегия, Мечта; был пёс Алмаз и пёс Топаз, пёс Аккорд и пёс Рекорд. Сейчас такие красивые наименования дают радиолам и телевизорам, но в те годы никакой радиотехники не было, так что Тётя Лампа спокойно присваивала их собакам.
        У кошек тоже были художественные имена: Маргарита, Жозефина, Клеопатра, Магдалина, Демимонденка, Меланхолия. Не были обижены и коты. Был кот Валентин и кот Константин, кот Адвокат и кот Прокурор, кот Фармазон и кот Демисезон. Всех собачьих и кошачьих имён я не запомнил, так как собак у Тёти Лампы имелось девятнадцать персон (это её выражение), а кошачье поголовье перевалило за сорок единиц.
        Вы, наверно, уже заинтересовались: а как же Тётя Лампа, эта бедная одинокая женщина, содержала столько животных? На какие такие шиши? Но я уже упоминал, что у неё было много кур. Под курятник она отвела бывший барский каретный сарай, а корм покупала у окрестных крестьян. Кур и яйца она продавала в Рожденьевске-Прощалинске и на получаемые деньги вполне могла содержать собак и кошек. Налога с её куроводческой фермы не брали, так как Тётя Лампа считалась инвалидом умственного труда, пострадавшим от помещичьего гнёта.
        Жизнь моя у Тёти Лампы текла спокойно, я потолстел и окреп. Конфликты, иногда возникавшие между собаками и кошками, я улаживал мирным путём, никогда не прибегая к побоям и даже не повышая голоса. Я вообще уважаю всяких животных, и они, как правило, относятся ко мне хорошо.
        У всех собак и кошек были разные характеры и свои достоинства и недочёты. Среди собачьего персонала особенно выделялся маленький пёс Абракадабр из породы крысоловов. Это был добросовестный и творчески растущий пёс. Все коты обленились от хорошего питания, а Абракадабр ежедневно обходил комнаты барского дома, вынюхивая, нет ли крыс. Этот обход он делал в порядке профилактики, не надеясь на реальную добычу, так как крысы давно ушли из-за обилия кошек. Кроме того. Абракадабр считал, что он должен добывать себе еду с риском, чтоб не утерять охотничьей инициативы. Поэтому иногда он воровал мясо у кошек, а иногда похищал пищу, готовящуюся для собак, с топящейся плиты, когда Тётя Лампа выходила из кухни. Перед тем как взобраться на горячую плиту, он шёл на берег реки, на глинистый откос, и там погружал лапы в мокрую глину, чтобы она облепила их. Потом он ложился на спину лапами вверх, чтобы глина подсохла. Таким образом у него получались огнеупорные сапожки. В них он забирался на плиту, быстро отодвигал крышку кастрюли, ловко вылавливал кусок мяса, а затем задвигал крышку на место, будто так и было. Я
описываю этого небольшого пса Абракадабра так подробно потому, что он послужил как бы детонатором к взрыву дальнейших событий.
        Мирное течение моей летней жизни нарушилось только одним происшествием.
        Однажды, когда Тёти Лампы не было дома, во двор бывшей барской усадьбы пришла цыганка.
        - Мальчик, как тебя зовут?  - спросила она, и я назвал своё имя.
        - Значит, тебя, Стёпочка, мне и надо,  - обрадовалась цыганка.  - Я сейчас встретила твою хозяйку, и она сказала мне: «Приди к мальчику Стёпочке и скажи, чтобы он дал тебе двух кур: одну черненькую, другую рябенькую. Это я тебе дарю за хорошее гаданье».
        Цыганки этой я прежде и в глаза не видел, но сразу же поверил ей. Ведь Тётя Лампа не просто подарила ей двух кур, а указала конкретно, каких именно: одну рябенькую, а другую черненькую. Поэтому я помог цыганке поймать кур, и она положила их в свой мешок.
        Затем цыганка сказала:
        - А теперь я тебе погадаю, и совершенно бесплатно. Предъяви мне левую руку.
        Тут она предсказала мне вот что:
        - Линии говорят о том, что ты очень доверчив, и уже не раз страдал от этого, и даже сегодня, быть может, пострадаешь. А в будущем тебя на этой почве ждут ещё более крупные неприятности, вплоть до казённого дома. Но в конечном итоге эта самая доверчивость сослужит тебе добрую службу. В тот день, когда ты поверишь в то, во что ни один нормальный человек не поверит, и совершишь свой самый дурацкий поступок,  - именно в этот день и окончатся твои неудачи и ты найдёшь счастье с бубновой дамой.
        Сделав это заявление, цыганка исчезла, будто её и не было, и мне даже показалось, что это сон. Но, с другой стороны, это был не сон, потому что двух кур всё-таки не хватало.
        Когда вернулась Тётя Лампа и я ей сообщил, что её приказание об отдаче кур выполнено полностью, она рассердилась и сказала, что я поддался на обман, как слабоумный. В первый раз за всё моё пребывание у неё она велела мне стать в угол, стоять там час и думать о том, что люди бывают хитры и коварны. Я же, стоя в углу, размышлял о том, что цыганка хоть и обманула меня с курами, но в основном была права: я проявил доверчивость и влип на этом деле в неприятность,  - ведь это самое она и предсказала. Ещё я думал о том, что раз сбылась её сводка на текущий день, то, возможно, сбудутся и её долгосрочные прогнозы.
        Когда настала зима, родители не взяли меня домой, а велели продолжать работать у Тёти Лампы и перевели меня из городской школы в сельскую. Возвращаясь из школы, я приступал к своим обязанностям - носил еду курам, помогал кормить собак и кошек, а в свободное время в сопровождении пса Абракадабра бродил по холодным комнатам огромного барского дома и рассматривал портреты, висевшие на стенах. Там было много красавиц, но ни одна не могла сравниться с «Люби - меня!», которой были украшены стены моей комнаты в родном доме. А иногда я глядел в большие зеркала, стоявшие в простенках, и, видя в них своё невзрачное отражение, с печалью думал, что меня, человека с пятью «не», не полюбит ни одна девочка, а когда я подрасту, то меня не полюбит ни одна девушка, а когда я стану взрослым, то меня не полюбит ни одна женщина. И когда я помру, то, если есть ад и я буду в нём гореть, меня не полюбит ни одна чертовка, а если есть рай и меня туда вселят, меня не полюбит ни одна ангельша.
        Но вот настала весна.
        В одно воскресное утро я проснулся от шума, доносившегося с реки. Это начался ледоход. Наскоро поев, я спустился под изволок и стал смотреть на плывущие льдины.
        Вдруг со стороны усадьбы послышался сердитый кошачий визг и собачий лай. Обернувшись, я увидел, что пёс Абракадбр бежит к реке с куском мяса во рту, а за ним гонятся собаки Прелюдия, Элегия, Мелодия и пёс Аккорд, а также коты Константин, Демисезон и Прокурор, а сзади бегут ещё две кошки - Жозефина и Меланхолия. Я понял, что дело плохо, если против Абракадабра объединились и кошки и собаки.
        Но я не успел ничего предпринять для примирения. Абракадабр в ужасе прыгнул с берега на плывущую льдину, с неё - на другую, с другой - на третью. Собаки же и кошки успокоились и побежали домой.
        Видя, что пса уносит на льдине вниз по течению, я понял, что он погибнет, если я по-товарищески не приду ему на помощь. Тогда я поспешил к нему, прыгая со льдины на льдину. В одном месте я прыгнул недостаточно и выкупался в ледяной воде, но сумел вскарабкаться на следующую льдину и вскоре очутился рядом с Абракадабром, который всё ещё держал в зубах кусок мяса. Только когда я взял пса на руки, он выронил мясо на лёд и стал жалобно выть.
        Оглядевшись, я увидел, что барская усадьба скрылась за поворотом реки. Кругом были одни льдины, и нас уносило неизвестно куда.

        5. Дальнейшие события

        Нас с Абракадабром сняли с льдины только вечером, когда мы проплывали мимо большого села, которое я условно назову Спасительско-Больничное. В пути я так продрог и простыл, что почти ничего не соображал. Спасшим меня людям я успел сообщить адрес Тёти Лампы и свой домашний, а затем впал в беспамятство, и меня положили в местную больницу. Когда недели через две я очнулся, сиделка мне рассказала, что, пока я лежал без сознания, пёс Абракадабр всё время находился возле меня. Приехавшая Тётя Лампа увезла его силой.
        Ещё выяснилось, что за это же время меня навестил отец. Он рассказал больным несколько охотничьих историй, после чего у них повысилась температура, так что врачи попросили его сократить срок своего посещения. Уехал он в большой обиде.
        Выслушав эти новости, я снова впал в бессознательное состояние, и продолжалось оно два месяца. А короче говоря, я проболел всю весну, лето и всю зиму и чудом остался в живых. Я думаю, что если бы я был болен какой-нибудь одной болезнью, то помер бы наверняка. Но у меня их было целых три: менингит, радикулит и двусторонний плеврит. Пока эти болезни спорили между собой, какая из них отправит меня на тот свет, я взял и незаметно выздоровел.
        Когда настала весна, к главврачу приехал в отпуск его брат Андрей Андреевич. Он прибыл из Крыма, где заведовал детской колонией. Главврач же относился ко мне очень хорошо, и вот он посоветовал Андрею Андреевичу взять меня в Крым, чтобы там я мог окончательно прийти в себя и укрепить здоровье. Андрей Андреевич поговорил со мной, выслушал краткую историю моей жизни и предложил мне ехать с ним. Я с радостью согласился, но честно предупредил его, что я человек с пятью «не». Однако он сказал, что там, в колонии, это не имеет значения, там есть ребята, у которых по пятьдесят «не» - и ничего, живут.
        Вскоре вместе с Андреем Андреевичем я покинул Спасительско-Больничное и очутился в Крыму.

        6. Вася-с-Марса

        Детская колония помещалась в бывшем графском дворце на берегу моря, на окраине маленького городка, который я условно назову так: Васинск-Околоморск. Первое время я только загорал на пляже и купался, а когда настала осень, меня зачислили в школу при колонии. Временно меня поместили в класс для переростков, то есть для умственно отсталых. Но я туда попал только потому, что пропустил учебный год из-за болезни и ещё потому, что в этом классе был некомплект. Учились в нём самые разные ребята: были и моего возраста, а были и много старше - это те, которые долго беспризорничали. Жили мы дружно, и меня никто не обижал и не корил моими пятью «не». Учился я старательно и даже стал первым учеником как по дисциплине, так и по успеваемости, за что меня ставили в пример другим.
        Однажды в колонию привели парня моих лет. Он спустился откуда-то с окрестных гор в голодном состоянии и попал на базар. Там он подошёл к торговке пирожками, взял с лотка пирожок и стал его есть бесплатно. Тогда все торговки хотели его бить, но в дело вмешался милиционер и отвёл парня в детприемник, а оттуда его направили в колонию. Здесь его зачислили в наш класс как недоразвитого. Его посадили за парту рядом со мной и поручили мне взять над ним шефство и дополнительно проводить с ним занятия, так как он не знал русского языка, а говорил на языке, никому не понятном. Когда мы стали ударять сами себя в грудь и называть свои имена, он тоже ткнул себя в грудь и произнёс что-то вроде Ваосаоуууосо, и поэтому мы прозвали его Васей.
        Вася оказался необыкновенно способным и уже через две недели свободно говорил по-русски. Так как обучал его разговорной речи не только я, но и остальные ребята, а среди этих ребят было много недавних беспризорных и несколько бывших малолетних преступников, то попутно Вася освоил и блатной жаргон. Вместо слова «вокзал» он говорил «бан», вместо «дом» - «хавира», вместо «пиджак» - «клифт» и так далее. А ещё недели через две он выучился читать и стал ежедневно прочитывать по нескольку книг - всё больше словари и энциклопедии. Замечу ещё вот что: когда он выучился говорить и писать по-нашему, то сразу выяснилось, что математику, физику и химию он знает отлично. Вскоре он стал первым учеником, оставив меня на втором месте. Но я ничуть не завидовал ему, так как очень с ним сдружился. Вася оказался хорошим парнем, «своим в доску», как тогда говорилось.
        Не знал Вася только географии, и все удивлялись, почему такой культурный ученик отстаёт в этом предмете. Однажды учитель географии принёс на урок большой атлас и стал вызывать нас к кафедре. Каждый должен был показать место, где он родился. Я сразу же нашёл свой Рожденьевск-Прощалинск, другие ребята тоже, хоть приблизительно и предположительно, но всё-таки указали, откуда они родом. Но когда дошла очередь до моего друга Васи, он уставился в карту Советского Союза, помялся немного, а затем сказал, что он здесь не рождался.
        - Выходит, ты иностранец,  - улыбнулся учитель и стал разворачивать перед ним страницы с Африкой, Австралией и Америкой. Но Вася всё твердил, что он родился не здесь.
        - Ты, видно, в такой далёкой стране родился, что на неё карты не хватило,  - снова пошутил учитель.
        - Он с Луны свалился!  - крикнул кто-то с парты.
        - Он с Венеры слетел!  - крикнул кто-то другой.
        - Он с Марса скатился!  - высказался кто-то третий.
        Других предположений никто не высказывал, так как других небесных тел мы тогда и не знали.
        Учитель, слыша эти голоса с мест, раскрыл страницу с картой звёздного неба.
        - Может, ты действительно где-нибудь на другой планете родился?  - в шутку спросил он Васю.
        Вася ткнул пальцем куда-то в звёздное небо и сказал:
        - Кажется, вот здесь.
        Учитель одобрил остроумный ответ Васи, но всё-таки поставил ему «неуд» и прикрепил к нему первого ученика по географии Колю Косого. Этот Коля долго был беспризорным и знал географию на практике, так как на крышах вагонов изъездил всю страну.
        С этого дня моего друга стали звать Васей-с-Марса. Это было тем более уместно, что он стал в нашем классе четвёртым Василием. Кроме него имелись: Вася-псих, Вася-фрайер и Вася-конь. Благодаря прозвищам ни одного Васю нельзя было спутать с другим. Мой друг нисколько не стеснялся своей клички и охотно отзывался на неё.
        Из колонии я несколько раз писал родителям, сообщал подробности своей новой жизни, но ответа всё не было. Наконец пришло гневное письмо отца, в котором он негодовал, что я учусь в классе переростков наряду с беспризорной шпаной и что, в то время как мой талантливый брат Виктор подаёт надежды, я являюсь позором семьи. «Не смей возвращаться в родной дом, пока не изживёшь свои „не“!» - так кончалось послание.
        К своему письму отец приложил очередное письмо Виктора, чтобы я мог почувствовать, как низок мой моральный и умственный уровень по сравнению с братом.

        ЗАЯВА
        Многоуважаемые родители!
        Настоящим заявляю вам и удостоверяю своей подписью, что моё будущее восхождение в научную сферу продолжается с глубоким успехом. Во вверенном мне Институте Терминологии и Эквилибристики будет в широких масштабах концентрироваться и консервироваться обширная научная мысль, в результате чего кривая моего авторитета будет неколебимо двигаться вверх.
        Также сообщаю вам интимно и консультативно, что эротизация гранулированных интегралов и пастеризация консолидированных метаморфоз вызвали во мне высокомолекулярный атавизм и асинхронный сепаратизм, что может привести к адюльтерному анабиозу и даже к инвариантному эпителиальному амфибрахию, во избежание чего прошу вас срочно прислать мне 15 (пятнадцать) рублей на 24-е почт. отд. до востреб.

    Ваш талантливый сын Виктор.

        Строгость отца очень огорчила меня, и я ходил как в воду опущенный. Когда Вася-с-Марса спросил, что это со мной творится, я показал ему оба письма. К моему удивлению, мой друг никак не реагировал на отцовское послание, а о Викторе даже сказал одно неприличное слово. Я из-за этого чуть было не полез в драку, но потом догадался, что Вася просто оговорился, потому что он ещё плохо знает земной язык.
        Так как я очень затосковал, то мой друг сказал мне, что он покажет мне мой родной дом. С этой целью он повёл меня в колонистскую баню, которая в тот день не топилась.
        Мы вошли в пустую парилку, Вася-с-Марса взял таз и наполнил его холодной водой из-под крана. Затем он вынул из кармана куртки маленькую бутылочку, а из той бутылочки выкатил на ладонь голубую пилюльку с горошину величиной. Эту пилюльку он бросил в таз с холодной водой. Вода помутнела, потом стала похожей на студень, а затем стала гладкой и блестящей, как металл.
        - Думай о том, что хочешь увидеть,  - приказал Вася.
        И вдруг в тазу возникла моя комната, и в ней отец и мать. Отец стоял на стремянке, а мать подавала ему кусок обоев, намазанный клейстером. Мои родители заново оклеивали комнату, и 90 процентов из 848 изображений «Люби - меня!» были уже погребены под дешёвыми зелёными обоями. Оставался только один узкий просвет, откуда на меня глядели ещё незаклеенные портреты красавицы. Казалось, «Люби - меня!» смотрела персонально на меня и просила не забывать её. Но вот отец поднёс к стене последний кусок обоев, провёл по нему тряпкой, чтобы сгладить складки,  - и всё было кончено.
        - Комната как новенькая,  - удовлетворённо сказал он матери, спускаясь со стремянки.  - Теперь мы сможем сдать её жильцам, а деньги будем посылать нашему Виктору, нашей гордости. Пусть он смело двигается по научному пути!
        Факт заклеиванья обоями красавицы «Люби - меня!» настолько огорчил меня, что Вася стал опасаться за моё здоровье.
        - Кореш мой земной!  - обратился он ко мне однажды.  - Не могу ли я чем утешить тебя? Может, тебе надоело жить в колонии?
        - Увы,  - ответил я,  - горе моё не поддаётся исправлению. А в колонии жить мне не так уж плохо, и ребята здесь хорошие. Единственно, что меня огорчает, так это то, что некоторые из них любят врать. Ведь ты и сам знаешь, что стоит вечером воспитателю уйти из спальни, как они начинают рассказывать такие приключения из своей жизни, что я краснею за них всем телом. Я с детства не выношу лжи.
        - Попробую помочь тебе,  - сказал Вася-с-Марса.
        Как раз в то самое время у нас проводилась силами колонистов побелка потолков. Когда дошла очередь до нашей спальни и в ведре была разведена белая литопонная краска, Вася вынул из кармана маленькую плоскую коробочку, а из коробочки - конвертик с каким-то порошком. Он объяснил, что у них такой порошок примешивают к бумажной массе, но для чего - я так и не понял. Вася же этот порошок высыпал в ведро с краской.
        Едва мы побелили потолок, как выяснилась интересная подробность: теперь, когда кто-нибудь, рассказывая о своих приключениях, начинал лгать, белый потолок нашей спальни моментально краснел. И чем сильнее была ложь, тем сильнее он краснел, вплоть до густо-пунцового цвета. Затем, когда рассказчик переходил к правде, потолок опять становился белым. Благодаря этому мероприятию ребята стали гораздо правдивее.
        Что касается меня, то я ни разу не заставил краснеть потолок.
        Однажды я заметил, что Вася-с-Марса, койка которого находилась рядом с моей, спрятал под матрас пайку сухарей, которую ему полагалось съесть за завтраком. На мой вопрос, зачем ему сухари, он ответил, что скоро собирается домой и поэтому делает заначку на дорогу. Ведь в пути ему понадобится пища.
        Тогда и я стал откладывать для него утренние пайки, и вскоре у моего друга получился довольно солидный запас.
        И вот как-то рано утром Вася тихонько разбудил меня и сообщил, что пора ему в отлёт. Тогда я снял с подушки наволочку, в неё мы уложили сухари и бесшумно вылезли через окно в парк. Вскоре мы поднялись в горы, затем спустились в безлюдную долину, а потом опять взошли на гору, поросшую кустарником. Здесь Вася отыскал пещеру, совсем незаметную снаружи, и мы вошли в неё, раздвигая кусты.
        В глубине пещеры я увидал большой металлический предмет. По форме он напоминал бидон для молока, только очень большой по размеру.
        - Помоги мне выкатить это средство сообщения,  - сказал Вася.  - В нём-то я и отлечу.
        Я нажал плечом на эту штуку, но она и не пошевелилась, она весила много тонн.
        - Ах, мать честная, чуть не забыл,  - спохватился Вася и громко произнёс какое-то слово на непонятном языке. Баллон сразу стал лёгким, и мы без труда выкатили его из пещеры.
        Здесь Вася-с-Марса сказал другое слово, и в борту баллона открылась дверца. Вася вошёл внутрь, вытряхнул сухари в какой-то ящик и честно вернул мне казённую наволочку. Внутри баллона были сплошь кнопки и кнопки, и ещё я заметил там кресло, вроде зубоврачебного. Затем мы встали с моим другом на площадке, у самого обрыва, и Вася сказал:
        - Когда я войду внутрь средства сообщения и закрою за собой люк, ты кати меня в этой штуке к обрыву и смело сбрасывай вниз. Это необходимо для взлёта. Не бойся, со мной ничего не случится. А чтоб не подумали, что я погиб, я приготовил документ, ты его отдай в колонии.  - И он подал мне бумажку, на которой было написано:

        СПРАВКА
        В отлёте моём прошу никого не винить. Отбываю в полном здравии, умственном и физическом. Сердечно благодарю за гостеприимство.

    Ваш в доску - Вася с/М.

        - Вася!  - воскликнул я с волнением.  - Теперь, когда мы расстаёмся, скажи мне точно, откуда ты явился и куда возвращаешься?
        - Не скажу тебе об этом для твоей же пользы,  - ответил мой друг.  - Ибо если ты мне поверишь, то ты можешь сойти с ума.
        - Вася, но ты, надеюсь, не ангел?  - спросил я.  - Ведь если ты ангел, то я могу впасть в религиозный дурман.
        - Гад я буду, если я ангел!  - воскликнул мой друг на беспризорничьем жаргоне.  - Можешь быть спокойным: ангелов нет и не предвидится.
        В заключение нашей беседы Вася спросил, нет ли у меня каких-либо заявлений и пожеланий. В ответ я высказал такое желание:
        - Пусть мой талантливый брат Виктор твёрдо станет на путь науки! Пусть он радует своими достижениями родителей и меня лично. Пусть ни родители, ни я никогда не разочаруемся в талантливом Викторе!
        Друг мой Вася почему-то поморщился, услышав эту просьбу, но затем сказал:
        - Э, не он первый, не он последний, как у вас на Земле говорится… Ладно, обещаю тебе, что твой братец сделает научную карьеру. Ещё имеются пожелания?
        Тогда я обратился к Васе с комплексным пожеланием:
        - Пусть мои родители не хворают и живут долго! Пусть наш дом стоит долго, пусть он не сгорит от молнии, войны или неисправности печей, дабы портрет красавицы «Люби - меня!», находящийся под обоями в количестве 848 экземпляров, не пострадал до конца моей жизни и даже дольше!
        - Принимаю к исполнению,  - ответил Вася.  - Выкладывай следующую просьбу.
        - Последняя моя просьба такая,  - сказал я.  - Если где-нибудь, когда-нибудь, кто-нибудь ко мне обратится с просьбой и если я обращусь к тебе с просьбой выполнить эту просьбу, то пусть эта просьба будет выполнена.
        - Замётано,  - ответил Вася.  - Я знаю, какая это будет просьба, и охотно её выполню.
        - Как же ты можешь знать, когда я и сам ещё не знаю, что это будет за просьба?!  - удивился я.  - Ведь это я про запас, на всякий пожарный случай.
        - А я вот знаю,  - повторил Вася-с-Марса.  - И охотно выполню.
        - А как с тобой связаться?  - спросил я.
        - Очень просто,  - ответил мой друг.  - Ты подойдёшь к телефону, снимешь трубку…
        - А что я скажу телефонной барышне?  - перебил я его.
        - Телефонных барышень уже не будет. Будут АТС. Ты наберёшь на диске одиннадцать единиц и пять пятёрок - у меня очень простой номер, его легко запомнить… Ну а теперь нам пора расставаться.
        Мы пожали друг другу руки, Вася влез в свой баллон, и дверца за ним захлопнулась.
        Я покатил баллон к обрыву и сбросил его вниз, туда, где шумело Чёрное море. Баллон вначале падал как камень, но, не долетев до воды, вдруг замедлил падение, потом на миг застыл в воздухе и вдруг рванулся вверх. Он исчез в небе так быстро, что я даже не успел рукой помахать ему вслед.
        Когда я вернулся в колонию и показал Васину записку, мне не поверили, что Вася отлетел. Все решили, что справку он написал в шутку, а сам, с моего ведома, убежал из колонии, чтобы вплотную заняться бродяжничеством. Однако я потребовал, чтобы все сомневающиеся пошли со мной в спальню и выслушали меня там. Когда я снова изложил всё по порядку и потолок ничуть не покраснел, большинство мне поверило. Но некоторые поверили не целиком, а только до того места, где я столкнул Васину посудину в море. Они решили, что Вася рехнулся и я не должен был сталкивать его, ибо он, конечно, утонул. Напрасно я втолковывал, что он не утонул, а отлетел - в это маловеры не могли поверить. И вот они стали меня считать отъявленным лгуном и чуть ли не убийцей.
        Отношение этих ребят ко мне резко изменилось. Мне начали подстраивать всякие мелкие неприятности. То, ложась спать, я обнаруживал под подушкой дохлую мышь; то, обуваясь утром, находил в своих ботинках козьи катышки. Жизнь моя стала невыносимой. Меня огорчали не столько все эти каверзы, сколько тот факт, что меня, ненавидящего ложь, считают лжецом.
        Кончилось тем, что я пошёл к Андрею Андреевичу и, не называя имён своих обидчиков, заявил, что больше жить в колонии не могу.
        Выслушав меня, этот добрый человек сказал, что мне чертовски не везёт. Но в утешение он поведал мне историю древнего грека Поликрата, которому с молодых лет чертовски везло, зато под старость так не пофартило, что с него живьём содрали кожу. И от души пожелал мне, чтобы у меня было всё наоборот.
        Затем Андрей Андреевич спросил меня, кем бы я хотел быть. Я ответил, что в смысле профессии я хотел бы пойти по стопам отца, то есть стать счетоводом. Тогда мой наставник сказал, что колония имеет право посылать своих питомцев в техникумы, где им несколько облегчаются условия приёма и предоставляется общежитие. Но прежде я должен окончить семь классов школы в колонии и временно примириться со своими моральными трудностями, на что я ответил согласием.
        И вот наконец настал день, когда я, снабжённый документами и деньгами на дорогу, отбыл в Ленинград. В кармане моём имелась путёвка в Ленинградский четырёхгодичный счётно-финансовый техникум.
        Не буду описывать вам свои впечатления от этого прекрасного города, в котором я очутился впервые. Об этом полнее и лучше сказано у классиков, а также у некоторых современных писателей. Что касается меня, то я безболезненно был принят на первый курс. Экзамен оказался нетрудным по случаю недобора. Устроилось дело и с общежитием, где я получил койку.
        Приступив к учёбе, я написал отцу о перемене в своей жизни. Вскоре он прислал мне ответное письмо, в котором одобрил мой выбор. Он советовал мне учиться старательно, чтобы хорошей успеваемостью хоть немного затушевать свои пять «не». Далее он намекнул, что хоть я теперь и имею счастье жить с Виктором в одном городе, но мне не следует посещать брата, дабы не уронить его во мнении окружающих. К своему посланию отец приложил очередную «заяву» Виктора, чтобы я мог порадоваться его успехам.

        Многоуважаемые родители!
        Настоящим заявляю, что мои творческие поиски привели меня к подлинным успехам. Прошу вас примкнуть к моему торжеству и спеть со мною песнь торжествующей любви! Не так давно я имел факт вступления в фактический брак с незабвенно полюбившей меня Перспективой Степановной, дочерью общеизвестного профессора антропофагии, ведущего кафедру анималистической лингвистики и хореографии в Институте Меланхолии и Вкусотерапии, каковой фактический морганатический брак был, для большей прочности, оформлен мной и Перспективой в райзагсе и в церквах православной и католической, а также в мечети, синагоге и буддийском храме.
        Нокаутированный торжествующими фактами, профессор предоставил мне жилищную площадку для творческого взлёта и обязался оказать помощь в продвижении в науку, дабы муж его дочери был достоин её отца.
        Р.S. Ввиду того, что пиротехнические геосинклинали и идиосинкразические трипанозомы имеют тенденцию к миокардической инфляции, а также принимая во внимание, что конвергенционные инкунабулы и психомоторные константы требуют трёхфазной варикозной турбулентности, присылаю вам 50 (пятьдесят) рублей для ваших личных трат и увеселений.

    Ваш талантливый Виктор.

        Должен сознаться, что я не всё понял в письме своего талантливого брата, но главное для меня стало ясно: он твёрдо вступил на путь науки, и теперь я могу быть за него спокоен. Вася-с-Марса честно сдержал своё слово!
        За три учебных года я не пропустил ни одной лекции и, тщательно переходя с курса на курс, заслужил репутацию старательного студента. Жизнь моя текла спокойно, и никаких странных происшествий со мной больше не случалось. В свободное время я читал научно-фантастическую литературу, а иногда посещал кино, куда ходил совместно с одной студенткой по имени Сима, которая обратила на меня внимание. Иногда она приглашала меня к себе домой, и мы танцевали под патефон. Родители её сочувствовали нашим отношениям и смотрели на меня как на жениха.
        Однажды пришло ко мне письмо от отца, который сообщил мне радостную весть, что мой брат разрешает мне навестить его. Отец тактично дал мне в письме дружеский инструктаж, как я должен вести себя в гостях у Виктора: не задерживаться более часа; не задавать научных вопросов, так как в науке я всё равно ничего не смыслю; не сморкаться громко; не налегать на еду и вино; воздержаться от посещения уборной, и ещё ряд указаний, которые я принял к сведению.
        Предварительно созвонившись с братом по телефону, я явился к нему в точно назначенное время. Дверь мне открыла представительная домработница и повела в кабинет, обставленный солидной мебелью. На стенах висели портреты Стефенсона, Пастера, Ломоносова и многих других крупных учёных и изобретателей; среди них находился и большой поясной портрет моего талантливого брата. Сам же Виктор сидел за большим письменным столом, а перёд ним лежали толстые научные книги, и он из них что-то выписывал на красивую глянцевитую бумагу авторучкой с золотым пером.
        Увлечённый процессом научного творчества, Виктор заметил меня не сразу. Но, заметив, ответственно улыбнулся, задал мне несколько наводящих вопросов о моей жизни и выразил одобрение моим скромным успехам.
        Потом домработница провела меня на чистую кухню, где уже стояла бутылка ликёра «бенедиктин» и тарелка с закуской. Я выпил стопку ликёра и закусил её отличными маринованными грибами, после чего домработница отвела меня в гостиную. Сюда же пришёл и брат и снова деликатно задал мне несколько вопросов, не касающихся науки. Жена его, Перспектива Степановна, тоже находилась в гостиной. Одетая в красивую голубую пижаму, она полулежала на кушетке в изящной заграничной позе. В разговор она не вступала, так как была от рожденья глухонемой, но смеяться она умела и изредка оживляла нашу беседу мелким приятным смехом. Затем она встала, подошла к роялю и взяла несколько звучных аккордов.
        Вскоре время моё истекло. На прощанье брат пожелал мне дальнейших скромных успехов и сказал, что теперь я могу посещать его ежеквартально. Я ушёл, очарованный отдельной квартирой и научной атмосферой, и с нетерпением стал ждать следующего своего посещения.
        Но, увы, скоро благоприятная полоса моей жизни прервалась неожиданными событиями.

        7. Почётный шерстеноситель

        Так как я считался старательным и беспрогульным студентом четырёхгодичного счётно-финансового техникума, то после окончания третьего курса мне дали бесплатную путёвку в санаторий общего типа, который находился в ста двадцати вёрстах от Ленинграда. При санатории имелся пункт велопроката, и скоро я выучился ездить на велосипеде. Пользуясь хорошей погодой, я часто совершал индивидуальные велосипедные вылазки.
        Во время одной из таких приятных поездок я свернул с шоссе и довольно долго ехал по незнакомой лесной дороге, а затем свернул на тропинку. Вскоре я очутился на поляне, посреди которой стояла изба, окружённая огородом. Так как день был весьма жаркий и меня уже давно томила жажда, я подошёл к избе и постучал в дверь.
        - Хозяина дома нет,  - послышался из-за двери мужской голос.
        - Это не имеет значения,  - ответил я.  - Дайте, пожалуйста, попить.
        Послышались шаги, и вскоре дверь приоткрылась. Оттуда высунулась рука с кружкой воды. Но какая рука! Это была рука человеческая, но вся покрытая густой и длинной зеленоватой шерстью. Мне стало не по себе, но, чтобы не обижать дающего, воду я выпил. Однако, возвращая кружку, я сделал неловкое движение и распахнул дверь.
        Передо мной стояло существо с немолодым человеческим лицом, но в остальном целиком и полностью поросшее густой шерстью. Одежды на нём не было - да, учитывая густоту шерстяного покрова, существо это в одежде и не нуждалось. Мне вспомнились легенды о леших, и я отпрянул и едва не свалился с крыльца.
        - Не бойтесь меня,  - сказало существо.  - Я такой же человек, как и вы. Пройдёмте со мной в комнату, и я конспективно изложу вам всю правду о себе.
        С некоторой опаской прошёл я за ним через сени в комнату. Мне казалось, что всё это происходит во сне. Но существо нормально село на стул и заявило, что его зовут Валентином Валентиновичем.
        Далее Валентин Валентинович поведал мне свою персональную историю.
        С молодых лет он работал в аптеке провизором, и его всегда огорчало, что он ничем не может помочь лысым людям, обращавшимся к нему за лекарством для восстановления волос. Те патентованные лекарства, которые порой рекламировались в журналах, были сплошным шарлатанством и никуда не годились. Настоящего же средства для восстановления волос не было. Обладая роскошной шевелюрой, но будучи человеком отзывчивым, Валентин Валентинович от души сочувствовал всем лысым и был в обиде на медицину, которая не захотела пошевелить мозгами для решения этой проблемы. И вот после долгих размышлений Валентин Валентинович решил своим умом изобрести средство для борьбы с безволосьем. Этой научной проблемой он стал заниматься по ночам и в полной тайне от всех, чтобы не быть осмеянным в случае неудачи. Прошло много лет, и сам он от усиленных умственных трудов облысел, но вот настал великий день, когда им была найдена верная и точная формула лекарственного средства для ращения волос. На основе этой формулы он составил порошок для приёма внутрь, которому дал наименование «Прогресс-волосатин».
        Но хоть правильность формулы была несомненна, «Прогресс-волосатин» нуждался в проверке опытом. Естественно, что в первую очередь Валентин Валентинович решил испытать препарат на самом себе. Поэтому, когда настал его очередной отпуск, он попросил ещё месяц за свой счёт и прибыл сюда, в укромный домик лесника. Отсюда он надеялся вернуться в свою аптеку и в широкий мир уже с густой шевелюрой и объявить людям о крупной медицинской победе. Он заранее предвкушал радость всех лысых людей, которым он своим открытием вернёт их бывшую красоту.
        Приняв порошок «Прогресс-волосатин», Валентин Валентинович стал ждать результатов. Эти результаты начались на третий день: у подопытного выпали последние остатки волос. Но сразу же после этого начали расти новые волосы. Однако росли они не только на голове, но равномерно на всём теле, и притом они были почему-то зеленоватого цвета. Строго говоря, это были даже не волосы, а шерсть, причём по фактуре - мягкая и шелковистая. Ещё через несколько дней растительность стала такой густой и длинной, что Валентину Валентиновичу оказалась не нужна его одежда. Он стал ходить так, причём благодаря уединённости места и отсутствию прохожих и посетителей никому не причинял испуга, исключая хозяина-лесника. Лесник был пьющим и, увидев аптекаря в новом обличье, решил, что это просто алкогольный мираж, и самокритически отправился в районную больницу для излечения от белой горячки, где его и госпитализировали.
        Вначале странное действие «Прогресс-волосатина» повергло Валентина Валентиновича в отчаянье. Он считал, что рухнула мечта его жизни. Однако он утешил себя тем, что действие порошка рассчитано на два месяца, а после этого шерсть опадёт. Так что хоть он и не одарит человечество новым препаратом, но его неудача останется тайной, и он вернётся в город, сыграв вничью. Поэтому отчаяние его сменилось лирической грустью. Так, в состоянии лёгкой печали, в спокойном ожидании срока, когда опадёт его зеленоватая шерсть, провёл он несколько дней, бродя по окрестным лесам и собирая грибы и ягоды.
        Вскоре он заметил, что шерсть удобнее одежды, так как не стесняет движений и хорошо предохраняет тело от жары. В то же время он констатировал факт, что шерсть хорошо предохраняет и от холода. А однажды, попав под ливень, Валентин Валентинович нисколько не промок, ибо струи стекали по шерсти, не доходя до тела. Когда же ливень кончился, Валентин Валентинович встряхнулся - и стал совсем сухим.
        И вот однажды его, как удар грома, озарила мысль: то, что он счёл неудачей, на самом деле - великое открытие. И он мысленно сравнил себя с золотоискателем, который в поисках крупинок золота открыл мощные залежи платины.
        Он понял, что началась новая эра цивилизации. Благодаря ему, Валентину Валентиновичу, людям теперь не нужна будет одежда. Достаточно любому человеку через каждые два месяца принимать «Прогресс-волосатин», и он будет ходить в своей шерсти, не нуждаясь ни в нижнем белье, ни в верхнем платье. Гигиеничная личная лёгкая ворсистая шерсть будет беречь людей от зноя и холода. Колоссально сократятся расходы человечества. Деньги, которые раньше люди тратили на одежду, они смогут теперь расходовать на культурные нужды. В сельском хозяйстве произойдёт переворот: не нужно будет сеять ни хлопок, ни лён; поля, где прежде росли эти технические культуры, будут засеваться пшеницей и прочими злаками, и человечество будет всегда обеспечено зерном. Не нужны станут ткацкие, швейные и трикотажные фабрики, и освободившиеся производственные площади можно будет использовать более целесообразно, что вызовет расцвет промышленности. Охотники-промысловики избавятся от своей трудной работы и перестанут убивать зверей. Ибо кому, спрашивается, нужны будут лисьи или бобровые шкуры, если каждый сам себе станет и бобром и
чернобуркой.
        Я внимательно слушал Валентина Валентиновича, и предо мною мелькали светлые картины будущего, когда человечестве оденется в свою персональную шерсть. Но меня смущала мысль, что, в то время как одежда даёт возможность каждому проявлять свой личный вкус, люди, носящие шерсть, будут все похожи друг на друга. Этим сомнением я поделился с моим собеседником.
        В ответ Валентин Валентинович сообщил мне, что он тоже думал об этом. В дальнейшем он разработает рецептуру гормональных добавок к «Прогресс-волосатину», и каждый человек сможет растить на себе шерсть любого цвета. Девушкам пойдёт шерсть оранжевая, розовая и небесно-голубая, дамам на выбор будет предоставлена богатая гамма цветов - от жёлтого и нежно-лилового до электрик и маренго. Мужчин вполне удовлетворят скромный серый, тёмно-синий и коричневый цвета. Любой шерстеноситель через каждые два месяца сможет менять цвет своего покрова, следуя моде или личному вкусу. Более того, со временем Валентину Валентиновичу, быть может, удастся дать возможность каждому шерстеносителю носить пятнистый покров, комбинируя по своему вкусу расположение различных цветовых пятен. Кроме всего этого, следует учесть, что шерсть легко поддаётся завивке, и поэтому перед женщинами открывается широкий простор для творческого соревнования и проявления индивидуальных вкусов. Правда, количество парикмахеров и парикмахерских придётся удесятерить, так как в связи с увеличением площади завивки длительность обработки клиента
возрастёт во много раз.
        Валентин Валентинович ненадолго умолк, а потом привёл новые доводы в пользу шерстеношения. Он сказал, что надо помнить и о морально-этической стороне дела. Когда все женщины станут носить шерсть, они перестанут завидовать друг другу в отношении одежды, ибо таковой не будет. В первую очередь это благоприятно скажется на жёнах. Ведь сейчас иные из них готовы разорить своих мужей в погоне за модными тряпками. Жена-шерстеносительница будет идеальной женой.
        - Да, теперь я понимаю, что вы сделали великое открытие,  - сказал я своему новому знакомому.  - Даже не верится в такое чудо!
        - Но это чудо существует,  - с достоинством возразил Валентин Валентинович.  - Чтобы убедиться в этом, вы можете погладить меня по спине. Не бойтесь, погладьте. Вы убедитесь в полноценности моей шерсти.
        Я с некоторой опаской провёл рукой по его спине. Действительно, шерсть была мягкая, пушистая, качественная.
        - Прекрасная шерсть!  - воскликнул я.  - Вы сделали ценный подарок человечеству!
        - Увы, этот подарок ещё не сделан,  - с грустью в голосе ответил Валентин Валентинович.  - Опыт я провёл только на самом себе, и мне могут не поверить, могут счесть за шарлатана. Мне нужны люди, которые согласились бы повторить на себе мой эксперимент и подтвердить моё открытие. Тогда весь мир поверит в «Прогресс-волосатин», и начнётся новая эпоха.
        Затем мой собеседник пристально посмотрел мне в глаза и заявил, что он с первого взгляда различил во мне добросовестного, смелого и прогрессивного человека и что такие-то ему и нужны. И он предложил мне принять дозу «Прогресс-волосатина» и проверить его действие на себе. Услышав это предложение, я слегка растерялся, так как предвидел некоторые трудности.
        - Может быть, вы беспокоитесь за свою внешность?  - тактично спросил меня мой собеседник.  - Но могу вам честно сказать, что сейчас вы не очень красивы, в шерсти же вы будете оригинальны. Вам пойдёт это зеленоватое одеяние, как бы дарованное самой матерью-природой. Подумайте только: прежде у дворян была голубая кровь, а у вас, простого студента, будет своя зелёная шерсть! И ведь это ради науки!
        Мне стало стыдно-своей нерешительности. Я подумал о том, что мой талантливый брат целиком отдал себя науке, а я, человек с пятью «не», ещё ничего для неё не сделал.
        - Согласен!  - сказал я Валентину Валентиновичу. И он тотчас дал мне порошок, который я принял, запив его водой. Затем я поспешил в санаторий, но перед уходом договорился со своим собеседником, что буду регулярно посещать его в его уединении, дабы он мог наблюдать происходящие во мне (вернее, на мне) перемены. На прощанье он дружески пожал мне руку и сказал, что население земного шара будет мне благодарно и присвоит мне звание почётного шерстеносителя.
        Я вернулся в санаторий, и жизнь потекла прежним порядком. На следующий день мне даже показалось, что моя встреча с Валентином Валентиновичем - это лишь прекрасный сон, ибо где уж мне, человеку с пятью «не», стать участником великих событий.
        Но ещё через день волосы с моей головы начали интенсивно опадать. Товарищи по палате выражали мне сочувствие, не понимая, что тут надо только радоваться. А ещё через пару дней на мне пробились первые шерстинки. Короче говоря, через неделю всё моё тело было покрыто длинной высококачественной зелёной шерстью. Она была настолько густа и пышна, что одежда теперь не налезала на меня, да я и не нуждался в одежде. Шерстяной покров не только оберегал меня от холода и зноя, но и отлично укрывал то, что должно быть укрыто. Однако для соблюдения приличий я ходил в трусиках. В таком виде я посетил Валентина Валентиновича; он был очень рад, что опыт удался.
        К сожалению, в санатории моё преображение не встретило должного отклика. Новое всегда трудно внедряется в быт, и к преимуществам шерстеношения никто не отнёсся серьёзно. Врачи считали, что я заболел какой-то странной болезнью, и пичкали меня лекарствами, а некоторые отдыхающие отказались обедать со мной за одним столом. Наименее сознательные даже дёргали меня за шерсть, проверяя её реальность, так как не могли поверить в это достижение научной мысли. Но самое обидное, что почти у всех мой вид вызывал приступы неуместного смеха, и за мной ходили толпы зрителей, вследствие чего резко упал авторитет штатного санаторского затейника. Этот-то затейник и внушил директору санатория мысль, что от меня надо избавиться. И вот директор вызвал меня в свой кабинет и, сославшись на то, что мой внешний вид несовместим с правилами внутреннего распорядка, предложил мне досрочно покинуть вверенный ему санаторий.
        Забрав свои манатки, я направился к Валентину Валентиновичу, которого застал на чемоданах. Он готовился к возвращению в город и ждал подводы, которая должна была доставить его на станцию. Был он в одежде и без шерсти - шерсть опала, так как уже прошло два месяца со дня приёма им «Прогресс-волосатина».
        Я поведал Валентину Валентиновичу свои невзгоды, и он стал утешать меня, напоминая о том, что я служу науке, а наука требует жертв. Далее он намекнул, что, когда ему воздвигнут памятник, то, возможно, рядом поставят и мою небольшую статую. Я буду изображён в шерсти и с факелом познания в руке.
        Когда прибыла подвода, лошадь почему-то очень испугалась меня и даже пыталась стать на дыбы. Возница с трудом уговорил её постоять спокойно, чтобы дать возможность Валентину Валентиновичу сесть в телегу и погрузить свои вещи. Возница разрешил и мне положить на подводу мой чемодан, но меня лично попросил идти пешком позади телеги, чтобы не смущать неразумную лошадь.
        Когда мы прибыли на станцию и вошли в вагон, среди пассажиров возникло острое недовольство. Хотя на мне были сандалии, трусики и кепка, ясно указывающие на то, что я человек, одна гражданка, ребёнок которой испугался и заплакал, потребовала моего ухода. Тогда Валентин Валентинович взял мой билет и побежал в кассу. Вернувшись, он вручил мне квитанцию и возвратил часть денег.
        - Вот видите: уже начинаются выгоды вашего положения,  - сказал он.  - Я оформил вас по багажной квитанции, как домашнее животное, так что проезд вам обойдётся вдвое дешевле, чем мне.
        Ехать в багажном вагоне было плохо, так как там, кроме различной клади и лично меня, находились две собаки. Они отнеслись ко мне недоверчиво, всё время лаяли и норовили вцепиться в мою шерсть. Мне пришлось забаррикадироваться сундуками и чемоданами.
        Когда я прибыл в Ленинград, то началась целая серия неприятностей, всех их и описывать не буду. Сима, студентка, которой я отчасти нравился, обозвала меня гориллой и сказала, что ошиблась во мне. Когда я явился на лекцию, преподавателя никто не слушал, а всё смотрели на меня. Чтобы не срывать занятий, я был вынужден временно отказаться от посещения техникума и ждать, когда опадёт моя шерсть.
        Ожидая психологической помощи, я пошёл к Виктору, но, увидя мою шерсть, брат встретил меня сурово. Он сказал, что это выявилась моя внутренняя звериная сущность, и просил впредь не являться к нему в таком антиобщественном виде. Далее он выразил пожелание, чтобы я в частных разговорах и анкетах не упоминал о своём родстве с ним, дабы не бросить на него несмываемую моральную тень. Я ушёл от своего талантливого брата, глубоко огорчённый тем, что доставил ему неприятность своим посещением.
        В конце концов я решился на беспринципный поступок и пошёл на дом к Валентину Валентиновичу с просьбой дать мне какое-либо снадобье, которое досрочно освободило бы меня от шерстеношения. Но, увы, изобретатель «Прогресс-волосатина» признался мне, что такого средства нет.
        Во время этого посещения я заметил, что Валентин Валентинович снова в шерсти, однако вид у него был грустный. Я его спросил, почему он невесел, ведь теперь, когда на практике доказано безошибочное действие «Прогресс-волосатина», ему надо только радоваться за себя лично и за всё человечество в целом. Но в ответ он скорбно улыбнулся и нервным шёпотом поведал мне о кознях своей жены.
        Оказывается, жена изобретателя, узнав о замечательных свойствах «Прогресс-волосатина», решила извлечь из этого препарата личную выгоду. Она заставила Валентина Валентиновича уйти с работы, чтобы он сидел дома и непрерывно отращивал на себе шерсть, которую она систематически снимала с него при помощи ножниц для стрижки овец. Из этой шерсти она научилась вязать свитеры, джемперы и кофточки, которые сбывала на толкучке и через комиссионные магазины. Так было опошлено и скомпрометировано замечательное научное открытие, и с тех пор я ничего больше не слыхал ни о Валентине Валентиновиче, ни о его «Прогресс-волосатине».
        Что касается лично меня, то и мне «Прогресс-волосатин» не принёс радости. Когда через положенные два месяца шерсть с меня опала, восстановился нормальный волосяной покров и я снова начал посещать техникум, выяснилось, что я очень отстал и продолжать учёбу уже нет смысла. Я был отчислен из техникума со справкой об окончании трёх курсов и поступил работать кассиром в одну из бань на Петроградской стороне. Зарплата была невелика, но выгода заключалась в том, что при бане мне предоставили отдельную комнатку в семь квадратных метров. Комнатка была тёплая, и для полного уюта в ней не хватало только портрета «Люби - меня!» - хотя бы одного из тех 848, что покоились в моём родном доме под слоем обоев.
        Вскоре началась война, на которую я ушёл рядовым. Я имел два лёгких ранения, но никаких странных происшествий, подобных тем, которые я описал, на войне со мной не было. Поэтому не буду описывать этот период своей жизни, а сразу перейду к послевоенным годам.

        8. Большая бутылка

        После демобилизации я вернулся в Ленинград и снова поступил работать кассиром в баню. Комнатка, в которой я прежде жил, была уже занята, но мне предоставили жилплощадь в другом доме, тоже на Петроградской стороне. Квартира, куда я въехал, состояла только из двух комнат - из моей шестиметровой и из двадцатидвухметровой, где жила одна симпатичная супружеская пара. Муж, которого звали Георгием Васильевичем, был контролёром ОТК на каком-то предприятии; ему было уже за сорок. Жена его, Марина Викентьевна, работала в библиотеке; ей было за тридцать. Жили мои соседи очень дружно, а ко мне относились приветливо, так что в их присутствии я забывал о том факте, что я - человек с пятью «не». В дни крупных календарных дат они даже приглашали меня за праздничный стол.
        Мне нравилось их взаимное уважение друг к другу. Они никогда не ссорились, и ни разу я не видел их не только пьяными, но и «под мухой». По праздникам на столе у них стояла бутылка кагора - это был единственный спиртной напиток, который они признавали, ибо кагор полезен для желудка. Но выпивали они за весь вечер не больше рюмки на брата, и всё потчевали меня. Но я, как и они, будучи человеком непьющим, тоже больше одной рюмки не выпивал. И так мы жили в дружбе и добром согласии четыре года.
        Но, увы, настал день, когда я, помимо своей воли, внёс в дружную семью раздор и смятение, в результате чего был вынужден со скандалом и даже с лёгким увечьем покинуть эту квартиру.
        Расскажу всё по порядку.
        В той бане, где я работал кассиром, честно трудилась одна пожилая банщица предпенсионного возраста. Звали её Антонина Антоновна. Работала она в первом женском классе с паром, и обязанности её состояли в том, что она следила за порядком в предбаннике, принимала билеты и указывала посетительницам шкафчики для белья. Она считалась очень добросовестным работником и всегда выполняла план по вежливости.
        Однажды Антонина Антоновна не явилась на работу, а затем известила начальство, что она серьёзно простудилась и находится на бюллетене. А так как знали, что живёт она одиноко, то решено было проявить к ней чуткость товарищей по работе, то есть написать ей коллективное письмо с пожеланием скорого выздоровления и навестить её с каким-либо пищевым подарком. Отнести письмо и подарок поручили мне. Такие общественные задания по линии заботы о людях давались мне и прежде, так как всем было известно, что человек я холостой и времени свободного у меня больше, нежели у других.
        В ближайший выходной я с утра пошёл в гастроном, где приобрёл небольшой торт, коробку конфет «Красный мак», а также несколько апельсинов. Затем я направился по адресу, который был указан на конверте письма.
        Дверь мне открыла Антонина Антоновна. Когда я пояснил ей причину своего посещения, она была тронута заботой о человеке и пригласила меня выпить в её обществе стаканчик чаю. Как оказалось, жила она в отдельной квартире, состоявшей из комнаты, прихожей и кухни. Это была часть бывшей большой старинной квартиры, разделённой на две или даже на три и перестроенной.
        За чаем я рассказал Антонине Антоновне последние банные новости и передал ей, кроме письма, устные приветы от всех общих знакомых. Разговаривая, я невольно разглядывал комнату. Потолок был лепной, и на нём виднелись летающие херувимы и лебеди, а что касается обстановки, то она не соответствовала скромному заработку хозяйки, ибо имелось несколько кресел, обтянутых натуральной кожей, и много шкафов с книгами в богатых переплётах. Вдобавок ко всему, в правом углу стояло пианино.
        За чаем Антонина Антоновна поинтересовалась моей жизнью, и я изложил ей свою краткую биографию, которая, по-видимому, произвела на неё положительное впечатление, хоть я и не утаил, что являюсь человеком с пятью «не».
        - Ваше простое лицо и искренняя речь внушают мне доверие,  - сказала вдруг Антонина Антоновна.  - А так как жизнь моя уже на излёте, то я хочу поведать вам одну секретную тайну, которая не должна скончаться вместе со мной. Но прежде задам вам один интимный вопрос: вы не пьёте?
        Я откровенно ответил, что я непьющий. В уме же я подумал, что, вероятно, сделал упущение, не принеся с собой, в числе прочих продуктов, пол-литра портвейна или вермута. Поэтому я добавил, что если Антонина Антоновна хочет выпить, то я могу немедленно слетать за угол и купить за свой счёт бутылку какого-либо вина.
        Но моя собеседница ответила, что она никогда спиртного не пьёт и что её вопрос, пью ли я, сделан ею из желания предложить мне выпить, так как у неё есть неплохой ассортимент вин.
        Тогда я ответил, что из уважения к ней я всегда готов выпить рюмочку за её здоровье.
        - Подойдите к этой стене, снимите с неё картину, откройте потайной шкаф и выберите себе бутылку вина по своему вкусу,  - сказала Антонина Антоновна, указав на левую стену комнаты.
        Я подошёл к картине, изображавшей красивого молодого человека с восточными усиками и в белой чалме, снял эту картину со стены и увидел в стене медную ручку, находившуюся на уровне моей головы.
        - Нажмите на ручку четыре раза,  - распорядилась Антонина Антоновна.
        Я сделал так, как она велела, и вдруг обои с треском лопнули, по стене побежала вертикальная трещина, и открылась тяжёлая металлическая дверь. Моему взору предстал потайной шкаф. В этом шкафу на полках из красного дерева стояли ряды бутылок. На каждой из них имелась аккуратная бумажка с наименованием вина, и каких только названий там не было!.. Но, увы, все бутылки были пусты, о чём я доложил Антонине Антоновне.
        - Это ничего не значит,  - ответила она.  - Выберите себе бутылку с подходящим ярлыком и далее действуйте по моим личным указаниям.
        Тогда я выбрал бутылку с надписью «Кагоръ», ибо знал, что это вино способствует пищеварению.
        - Теперь сходите на кухню и наполните эту бутылку водой из-под крана,  - распорядилась моя собеседница.
        Я удивился такому указанию, но, чтобы не огорчать пожилого человека, направился на кухню. Там, отерев пыль, я обнаружил, что бутылка эта сделана из обыкновенного стекла. Внутри можно было заметить какой-то красноватый налёт, который не исчез и после того, как я, сполоснув бутылку, наполнил её водой.
        - Что теперь с ней делать?  - спросил я Антонину Антоновну, входя в комнату.
        - Поставьте бутылку на подоконник, и пусть она там стоит семнадцать минут ноль-ноль секунд,  - ответила моя собеседница, взглянув на часики.  - А вы тем временем выслушайте краткую историю моей жизни и моего уникального научного открытия.
        И вот что она мне поведала. Родилась она в Петербурге в зажиточной аристократической семье и училась в гимназии закрытого типа, где обнаружила большие данные ко всем наукам, а в особенности к химии. После окончания гимназии девушка, проявившая необыкновенные способности, была послана родителями за границу, где она блестяще окончила два университета. Вернувшись в Петербург, Антонина Антоновна всецело погрузилась в научные исследования. В то время как её высокопоставленные подруги проводили время на балах и у модных портних, она дни и ночи продуктивно трудилась в химической лаборатории, которую оборудовала в особняке своих родителей. Будучи очень красивой, она тем не менее категорически отвергала ухаживания и предложения рук и сердец, которые исходили от различных блестящих офицеров, помещиков и крупных фабрикантов. Некоторые из них кончали с собой не в силах выдержать такого удара судьбы.
        Ещё в глубоком детстве, проходя на уроке закона божия евангелие, юная Антонина обратила внимание на то, что известный Иисус Христос во время свадьбы в Кане Галилейской сумел превратить обыкновенную воду в вино и напоить им всех присутствующих. Этот легендарный факт прочно запал в её детскую душу, и теперь, став взрослой, она решила при помощи науки осуществить древнюю легенду. Она хотела, чтобы все люди получили возможность пить полезные и вкусные вина взамен водки, которая, как известно, до добра не доводит.
        В течение нескольких лет Антонина Антоновна день за днём искала формулу, при помощи которой она смогла бы осуществить свою мечту. И вот однажды глубокой ночью моей собеседнице удалось синтезировать универсальный состав, который преобразовывал обыкновенную Н^2^О в вино. Добавляя к этому составу некоторые микродобавки, можно было варьировать вкус, цвет и градусность вина.
        Далее Антонина Антоновна изложила мне, что для получения «вечной» бутылки необходимо развести синтетический состав в специальном растворителе и налить его в обыкновенную бутылку. Затем, поставив её в муфельную печь и постепенно повышая температуру, нужно выпарить растворитель, чтобы состав плотно осел на стенках и дне бутылки и навсегда приварился к ним. И вот вечная бутылка готова! Теперь, если налить в неё воды и поставить на свет, вода немедленно вступает в реакцию с химическим составом - и через семнадцать минут в бутылке будет вино. Его можно выпить сразу, а можно и сохранить, поставив в тёмное место.
        - Позвольте задать вам один вопрос,  - обратился я к своей собеседнице.  - Сколько наливов может выдержать такая бутылка?
        - Бутылки хватает приблизительно на пятнадцать тысяч наполнений,  - ответила Антонина Антоновна.
        - Антонина Антоновна, вы сделали великое открытие!  - воскликнул я.  - Почему вы до сих пор храните его в тайне? Почему вы не внедряете его в производство, чтобы широкие массы пьющих могли перейти с водки на почти бесплатное и безвредное вино?!
        - Слушайте дальше историю моей жизни и деятельности, и вы поймёте, почему я храню в тайне секрет производства волшебных бутылок,  - с грустью в голосе ответила мне Антонина Антоновна.  - Увы, моё открытие не принесло мне счастья!..
        Далее моя собеседница поведала мне, что, едва она сообщила своему отцу, видному землевладельцу и аристократу, об этом великом открытии, тот, вместо того чтобы обрадоваться, разгневался на неё. Он сказал, что это изобретение нанесёт ему лично крупный ущерб, ибо на юге у него имеются виноградники и винные заводы. И ещё он сказал, что если люди перестанут пить водку, то этим они нарушат интересы государственной спиртной монополии. Затем он вызвал священника, и тот провёл с Антониной Антоновной собеседование о том, что она совершает великий грех, желая повторить чудо, совершённое персонально Иисусом Христом. Священник пригрозил ей отлучением от церкви и обещал ей вечное местожительство в аду, если она не засекретит формулу своего изобретения. И тогда, будучи верующей, она дала клятву, что в течение пятидесяти лет будет хранить своё открытие в тайне и лишь потом передаст эту тайну честному доверенному лицу.
        Только раз за истёкший период времени нарушила она клятву, и это повлекло за собой роковое несчастье. Дело в том, что после разговоров с отцом и священником Антонина Антоновна прекратила всякие научные занятия и стала выезжать в свет. На великосветском приёме у аргентинского посла она, танцуя танго, познакомилась с молодым персидским князем, в результате чего между ними возникла любовь с первого взгляда и до гробовой доски. Вскоре она уехала с ним в Персию и там, приняв мусульманство, вступила в законный брак и стала персидской княгиней. Князь был сказочно богат, он одевал её как куколку, дарил ей бриллиантовые колье, фермуары и диадемы и всегда был безукоризненно трезв, так как твёрдо придерживался шариата, который запрещает правоверным пить не только водку и коньяк, но и все другие напитки, имеющие градусность. Но однажды он выпил - и погубил себя.
        Дело в том, что, частично нарушив свою клятву, Антонина Антоновна взяла с собой в Персию одну из своих волшебных бутылок. Однажды, когда юная княгиня совместно со своим мужем проводила лето в роскошной единоличной вилле на берегу Каспийского моря, ей пришло в голову угостить князя вином, чтобы он веселей переносил жару. Князь принял из её рук бокал, затем второй - и, почувствовав прилив новых сил, решил пойти искупаться. Когда он отплыл от берега на пятьдесят метров, раздался его крик - и князя не стало. К вечеру волны выбросили на берег его труп. При вскрытии обнаружилось, что алкоголь, принятый князем впервые в жизни, оказал своё роковое действие, в результате чего в воде произошёл инфаркт миокарда со смертельным исходом…
        Молодая вдова вернулась в Петербург, где немедленно подала заявление в женский монастырь, желая поступить в монахини. Но так как в Персии она стала мусульманкой, то в монастырь её не приняли. Пока она оформляла документы на обратный переход в христианство, началась первая мировая война, а затем произошла революция, и идти в монастырь Антонине Антоновне уже расхотелось. Тогда она решила пойти работать в баню,  - тем более что тёплый воздух предбанника частично напоминал ей знойный берег Каспийского моря, где она сперва нашла своё счастье, а затем потеряла его через роковую бутылку… И вот теперь, по прошествии многих лет, когда предвидится переход на пенсию, а в дальнейшем и в потусторонний мир, она хочет безвозмездно опубликовать свою формулу. Но она опасается, не принесёт ли людям вред её открытие.
        - Я дарю вам эту бутылку для испытания,  - закончила она разговор.  - Вы можете пользоваться ею лично, а можете передарить какому-нибудь достойному человеку. Если в течение года этот сосуд никому не принесёт беды, я опубликую свою формулу… Кстати, вино уже готово.
        Взглянув на стоящую на подоконнике бутылку, я убедился, что она полна тёмно-красного вина. Я налил стопку и попробовал. Вино было густое и сладкое, с натуральным вкусом и ароматом. Это был типичный кагор высшей марки.
        Вскоре, поблагодарив свою собеседницу, я аккуратно закупорил бутылку, завернул подарок в газету и отправился домой.
        Через несколько дней я был приглашён моими соседями по квартире на день рождения Георгия Васильевича. Считая, что лучшего объекта для подарка мне не найти, я вручил вечную бутылку юбиляру, предварительно объяснив способ получения вина. Супруги были обрадованы таким интересным подарком, но Марина Викентьевна сразу же заявила, что часто использовать им этот сосуд не придётся, ибо они, слава богу, люди непьющие. Однако к концу нашего скромного праздника Георгий Васильевич сделал высказыванье, которое меня несколько встревожило.
        - А ведь винцо-то теперь, выходит, у нас бесплатное,  - произнёс он, обращаясь к своей супруге.  - В магазине за такой кагор 22 рублика отвалить надо, а тут пей - не хочу!
        - Странная логика,  - засмеялась в ответ Марина Викентьевна.  - Шутник ты у меня.
        Однако на следующий день выяснилось, что Георгий Васильевич не шутил. Вернувшись с работы и увидев своего соседа в кухне, я вынужден был мысленно признать, что он находится подшофе. Глаза у него были красные, и язык слегка заплетался.
        - Сегодня двадцать два рубля сэкономил,  - радостно объявил он мне.  - А если выпивать ежедневно две бутылки, можно в день сорок четыре рубля экономить! Значит, за месяц выходит тысяча триста двадцать рублей экономии! Замечательное изобретение!
        Вскоре он натренировался выпивать по две бутылки в день, а потом перешёл на три. Когда жена говорила ему, что это вредно, он доказывал ей, что вред невелик, зато сегодня он сберёг шестьдесят шесть рублей. Такие деньги на улице не валяются!
        Однажды утром, собираясь на работу, я заметил, что сосед мой на производство не пошёл.
        - Хочу сегодня восемьдесят восемь рублей сэкономить,  - подмигнул он мне.  - Но чтобы поставить этот рекорд, придётся на день остаться дома.
        Вскоре Георгии Васильевич вообще перестал ходить на работу. Марина Викентьевна, огорчённая его поведением, вынуждена была уехать на месяц в санаторий, чтобы подлечить нервы.
        Пользуясь отсутствием жены, сосед мой развернулся вовсю. Теперь он ежедневно одолевал пять бутылок. Завелись у него и алкогольные дружки-приятели и даже весёлые девицы. Бутылка всё время была в действии. Каждые семнадцать минут кто-нибудь нетвёрдыми шагами топал на кухню и наполнял сосуд водопроводной водой. Так как процесс превращения воды в вино требовал дневного света, то это лимитировало пьющих, но вскоре один из собутыльников Георгия Васильевича притащил откуда-то сильную лампу дневного света, и ночью бутылку стали ставить под эту лампу. Так бутылка перешла на круглосуточную работу. Вдобавок ко всему вышеизложенному дружки моего соседа додумались разливать кагор в обыкновенные бутылки и продавать его на рынке, а на вырученные деньги стали покупать водку, что привело к ещё большей алкоголизации. Посетители день и ночь кричали, пели бурные лирические песни, с притопом танцевали западноевропейские танцы и всё время провозглашали тосты за мудрого владельца Большой Бутылки. Когда я вежливо стучал в стену и просил тишины, они смеялись надо мной и даже угрожали физической расправой.
        Но вот, отбыв срок в санатории, Марина Викентьевна вернулась домой и застала на своей жилплощади такую печальную картину, что всё лечение пошло насмарку. В повышенном нервном состоянии она вырвала из рук мужа вечную бутылку и побежала в мою комнату.
        - Это ты, негодяй, подсунул моему мужу эту проклятую посудину!  - воскликнула она.  - Это ты, изверг, споил моего мужа!  - И с этими словами она гневно швырнула в меня Большую Бутылку, в результате чего та разбилась о мою голову, и я упал, обливаясь кровью.
        Осознав свою ошибку, Марина Викентьевна со слезами кинулась ко мне и начала оказывать первую помощь при несчастных случаях. Но это бутылочное ранение было настолько серьёзно, что тут требовалось вмешательство специалиста, и я, обмотав голову махровым полотенцем, двинулся в районную поликлинику. Там мне сделали перевязку. Когда врач стал писать историю болезни, он спросил, при каких условиях состоялось повреждение моей головы. Чтобы не подвести соседку, я заявил, что на меня напали уличные хулиганы, которые затем безболезненно скрылись. Врач этому вполне поверил, потому что хулиганов у нас хватает.
        Когда я явился на работу с перевязанной головой, меня увидела Антонина Антоновна, изобретательница Большой Бутылки. Она спросила меня, что случилось, и я поведал ей всю печальную правду.
        - Увы, теперь я понимаю, что моё уникальное открытие может принести людям только вред,  - печально сказала она.  - Рано ещё человечеству переходить на бесплатное вино.
        Вскоре я ушёл из бани и поступил работать в другое место и больше не встречал Антонину Антоновну. А не так давно я узнал, что она скончалась. И так как о Большой Бутылке нигде ничего не слышно, то ясно, что свой секрет изобретательница унесла в могилу.
        Что касается моих соседей по квартире, то сразу же после того, как бутылка была разбита, Георгий Васильевич перестал пить, вернулся на работу и честным трудом загладил свои вынужденные прогулы. Между супругами восстановился мир, но меня на семейные торжества уже не приглашали. Я же, сознавая себя виновником невзгод, обрушившихся на эту дружную семью, решил уехать, чтобы не напоминать своим присутствием о печальных событиях, связанных с Большой Бутылкой. Совершив обмен, я переехал в шестиметровую комнату, которая находилась в многонаселённой коммунальной квартире в другом доме и на другой улице.
        Я всё о себе да о себе, а ведь вас, уважаемый читатель, наверно, интересует мой высокоталантливый брат Виктор.
        После того как явился я к брату в виде шерстеносителя и тем вызвал его законное недовольство, я к нему больше не заходил, чтобы не мешать его научной деятельности. Но с отцом я поддерживал регулярную переписку и время от времени посылал ему небольшие суммы из личного скромного заработка. В своих наставительных письмах отец каждый раз сообщал мне о продвижении Виктора и о его семейных делах.
        Во время войны мой талантливый брат, как ценный корифей науки, был эвакуирован вместе с женой в глубинный тыл, где он мог, не подвергая ненужной опасности свою жизнь, смело двигать вперёд науку. После войны он вернулся в Ленинград с повышением. Вскоре отец сообщил мне, что Перспектива Степановна подарила Виктору двух полновесных близнецов - мальчика и девочку. Виктор лично зарегистрировал их в загсе, дав им научно обоснованные имена. Имя мальчика - Дуб! (Дуб! Викторович); имя девочки - Сосна! (Сосна! Викторовна). Эти наименования должны свидетельствовать всем окружающим о высокой сознательности отца, а в дальнейшем помочь детям в повышении их авторитета в быту и в учёбе.
        Я очень обрадовался за брата - теперь у него есть достойные наследники - и написал ему поздравительную открытку. Правда, меня несколько удивили древесные имена, которые мой талантливый брат присвоил моим племянникам, и встревожили восклицательные знаки, документально прикреплённые к каждому имени. Своими мыслями я письменно поделился с отцом, и вскоре он прислал мне очередное письмо, где рассеял эти мои сомнения. Мягко упрекнув меня в том, что я ещё не избавился от своих пяти «не» и, в частности, от недогадливости, отец просто и доходчиво пояснил мне суть дела. Имя Дуб!  - это не просто дуб, а сокращённый призыв: «Даёшь улучшенный бетон!» Имя Сосна!  - это не просто какая-то там сосна, дико растущая в лесу, а тоже призыв: «Смело овладевайте современной научной агротехникой!» Таким образом, мои племянники Дуб! и Сосна! если взять их порознь, представляют собой: он - промышленность, она - сельское хозяйство. А вкупе они знаменуют союз города и деревни.
        В конце своего письма отец призывал меня скорее избавляться от пяти «не» и множить скромные успехи, чтобы моему брату не было стыдно за меня.

        9. Звучащий человек

        Переселившись в другую квартиру и переменив место работы, я надеялся, что в новых условиях жизнь моя потечёт без всяких срывов и пертурбаций. Я теперь работал помощником завскладом бракованных силикатных изделий; должность эта была спокойная и малоответственная. Что касается быта, то квартира, несмотря на многонаселенность, отличалась сравнительной тишиной, и в целом жильцы в ней жили дружно. Таким образом, теперь я отдыхал от недавних передряг. Однако для моего корабля судьба готовила новые мели и подводные камни. Неожиданно склад закрылся на капитальный ремонт, мне дали длительный отпуск, и я устроился на временную работу в одну геологоразведочную экспедицию.
        Наша экспедиция трудилась в горах Кавказа, а базировались мы в небольшом горном ауле. В мои обязанности входило готовить пищу, а также выполнять разные вспомогательные работы. В помощь мне был придан местный горец, парень по имени Орфис. Он был способный и старательный работник и к тому же хорошо говорил по-русски.
        Однажды началась сильная гроза с ливнем, и продолжалась она целый день. После этого одна из наших поисковых групп, состоящая из трёх человек, не вернулась в срок на базу, и от неё не было никаких вестей. Группа эта работала в дальнем ущелье, и возникло опасение, что с людьми случилось какое-нибудь несчастье.
        Так как пропавшая группа в день, когда застала её гроза, должна была находиться уже на обратном пути на базу, то точного её местонахождения никто не знал. Поэтому было решено послать две спасательные группы в разных направлениях. В основную спасательную группу вошли три квалифицированных геологоразведчика во главе с опытным проводником. Вторая группа, на которую возлагалось меньше надежд, составилась из меня и из Орфиса, ибо он отлично знал родные горы. Когда я добровольно попросился на это дело, то опасался, что меня, ввиду выполняемой мной работы, не отпустят, однако меня отпустили довольно охотно. Среди остающихся послышались даже грубые намёки на некачественное приготовление пищи и высказывания насчёт того, что люди хоть ненадолго отдохнут от моей стряпни.
        Взяв рюкзаки с консервами и медикаментами, мы с Орфисом вышли в северо-западном направлении и долго шли долиной, а затем мои вожатый круто забрал влево, и мы начали карабкаться в гору. К вечеру вышли мы на зелёный луг, расположенный среди высоких гор. Здесь стояла такая тишина, что от неё даже ломило в зубах, как от холодной воды.
        Вскоре на пологом склоне горы я увидал много серовато-жёлтых валунов, похожих на баранов. Среди них ходил человек и махал не то кнутом, не то палкой.
        - Что этот человек там делает?  - спросил я Орфиса.
        - Это мой прапрадедушка,  - ответил Орфис.  - Он пасёт камни.
        - Бедный старик,  - сказал я.  - Раз он свихнулся, то ему надо оказать медицинскую помощь.
        - Он не сумасшедший,  - с обидой в голосе возразил мой спутник.  - Он такой же здоровый умом, как и мы, только он очень старый. Всю жизнь он пас живых овец, а теперь ноги не те, и вот он пасёт камни. Он не может жить без дела.
        - Почему же он не спустится в долину?
        - Он привык к высоте, в долину он не хочет. Мои родные сто раз упрашивали его сойти вниз. Много лет назад ему приготовили лучшую комнату в доме, всю в коврах, а он ни разу в ней не был. Зимой и летом живёт он здесь в шалаше и спит на овечьей кошме.
        - Может быть, его обидели?  - спросил я.
        - Какое там! Все полны к нему почтения, да и сам он любит родню. Но ему нравится жить здесь.
        Мы подошли к человеку, пасущему камни, и почтительно поздоровались с ним. Это был глубочайший старик, но он не походил на ходячую развалину. Он был бодр и приветлив и быстренько сходил в свой шалаш за вином. Мы втроём сели на траву и стали поочерёдно пить сухое вино из бурдюка, закусывая каким-то вкусным волокнистым сыром. По-русски старик знал плохо, но Орфис служил нам переводчиком, и я, воспользовавшись этим, изложил почтённому старцу свою краткую биографию, которую тот выслушал с интересом и сочувствием. Затем он передал мне через Орфиса, что всё плохое - к лучшему и что скоро я найду ту, которой я предназначен и которая предназначена персонально мне. А перед этим я прыгну в пропасть, но в миг падения у меня вырастут крылья.
        За вином и разговором старик не забывал и своего дела. Время от времени он вставал, брал кнут и быстрым шагом подходил к какому-нибудь из камней, окружавших нас. Он цокал языком, что-то строго выкрикивал и замахивался кнутом на камень. Проделывал он всё это всерьёз, но как бы и играя.
        - Что он говорит этому камню?  - спросил я Орфиса в один из таких моментов.
        - Говорит: «Хитрый баран, отбиться хочешь?» - пояснил Орфис.
        Когда мы насытились, я откинулся на траву и задремал, а мой спутник и старик завели какой-то длинный разговор. Потом Орфис сказал мне, что пора идти на поиски. Старик посоветовал ему держать путь на гору, синевшую вдалеке.
        - Но скоро ночь,  - возразил я.  - Мы можем заблудиться.
        - Я знаю здешние горы,  - спокойно ответил мне мой проводник.
        Попрощавшись с гостеприимным стариком, пасущим камни, мы двинулись в путь. Вскоре мы вошли в горную котловину и пошли среди нагромождений камней. Меж тем стемнело.
        - Мы не потеряем друг друга,  - сказал вдруг мой спутник, словно угадав мои тайные мысли. И с этими словами он вынул из кармана небольшой брусок какого-то вещества, похожего на воск. Этим веществом он вдруг стал натирать свой лоб.
        - Что это такое?  - спросил я.
        - Сейчас узнаешь,  - ответил Орфис.
        И вдруг послышалась негромкая, но довольно приятная музыка, напоминающая звук пастушеского рожка. Можно было подумать, что в кармане у моего спутника спрятан маленький транзисторный приёмник. Но я-то знал, что никакого приёмника у него нет.
        - Откуда это слышна музыка?  - удивлённо спросил я.
        - От меня,  - ответил Орфис.  - Это я звучу. Я натёр свой лоб секретной пастой - и вот я звучу и буду звучать восемь часов подряд. Чтобы возобновить звучание, достаточно снова натереть лоб.
        Далее он объяснил мне, что у каждого человека свой жизненный музыкальный ритм и каждый живёт согласно этому ритму, но сам его не слышит и окружающие его тоже не различают. Секретная паста как бы превращает человека в музыкальный инструмент, переводя его внутренний ритм в звуковую мелодию. Мелодия у каждого своя; отчасти она выявляет внутреннюю сущность человека. Нет двух людей с одинаковой мелодией, как нет двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев. В древние времена эту секретную пасту применяли пастухи, чтобы не заблудиться в горах. Кроме того, на звучащего человека не нападают хищные звери, а если он уснёт на траве, то к нему не подползёт ни одна змея.
        - Но это же замечательное открытие!  - воскликнул я.  - Почему о нём ничего нет в печати?!
        - Секретная паста - тайна нашего древнего пастушеского рода,  - тихо сказал Орфис.  - Способ её приготовления известен с глубокой древности и переходит от старика к старику. Ныне последним хранителем тайны является знакомый вам старик, пасущий камни. Он передаст её своему сыну, когда тому стукнет сто двадцать лет. Знайте, что не только секрет приготовления, но и сама секретная паста никогда никому из посторонних не передавалась, не продавалась и не дарилась.  - Орфис сделал паузу и продолжал: - Но вы очень понравились старику, пасущему камни, ваши постоянные неудачи тронули его сердце, и он дарит вам брусок этой пасты в вечное личное, индивидуальное пользование, с правом давать этот брусок во временное пользование только кровным родственникам.
        И с этими словами мой спутник вынул из кармана второй кусок пасты, завёрнутый в чистую бумагу, и вручил его мне.
        Я был глубоко взволнован этим ценным подарком, но мне было как-то страшновато испробовать на себе его действие. «А что если от меня, человека с пятью „не“, пойдёт такая музыка, что хоть святых вон выноси?» - подумал я.
        Но, преодолев свой страх, я старательно стал тереть лоб данным мне бруском - и вот я зазвучал! К моему душевному облегчению, мелодия, которая исходила от меня, оказалась хоть и не очень художественной, но и не неприятной. Она напоминала мотив не то быстрого фокстрота, не то румбы, не то краковяка, и, надо отдать справедливость, под неё было довольно легко шагать. От моего спутника слышалась более мелодичная музыка, но ритм у неё был медленнее, и звучала она тише.
        Благодаря секретной пасте и самозвучанию мы долго шли в глубокой темноте, не теряя друг друга из слуха (не скажу «из вида», ибо видеть мы ничего не могли), и вскоре вошли в глубокое ущелье. Вдруг раздался чей-то удивлённый выкрик: «И какой это кретин забрёл сюда с транзистором!»
        Так мы нашли пропавшую было группу геологов, и эти проголодавшиеся люди с радостью набросились на принесённые нами продукты, не дождавшись даже обеда, который я хотел приготовить им.
        Вернувшись на базу, я с огорчением узнал, что, воспользовавшись моим недолгим отсутствием, завхоз срочно подыскал повариху из местного населения, а меня зачислил на должность кухонного мужика, то есть её помощника, без права приготовления пищи. Обиженный этой несправедливостью, я попросил дать мне расчёт, который мне и дали без долгого сопротивления. Получив причитающиеся мне деньги, я направился в ближайший курортный город, который условно назову так: Отдыхалинск-Обманулинск. В этом городе был аэропорт, и оттуда я намеревался отбыть в Ленинград.
        Когда я стоял на аэровокзале в очереди за билетом, ко мне, плача, подошла симпатичная на вид курортница и, отозвав меня в сторонку, сказала, что её жестоко обокрали и у неё не хватает десяти рублей на билет до Владивостока, где её маленькая дочь лежит в больнице, так как попала под автомашину. Тронутый натуральным горем этой симпатичной курортницы, я решил ей помочь и дать взаймы недостающую десятку. На руках у меня имелось сто девять рублей, причём сто - одной купюрой, и поэтому я сказал незнакомке, что сейчас схожу в ресторан разменять эту бумажку и затем вручу ей нужную сумму.
        - О, не беспокойтесь, мой спаситель!  - воскликнула эта симпатичная на вид женщина.  - Я сама разменяю вашу сотнягу и моментально принесу вам сдачу.
        Взяв деньги, эта женщина пошла их разменивать. Но больше она не появлялась, и вскоре я понял, что под её симпатичной внешностью скрывалась аферистка и обманщица.
        Я прямо-таки не знал, что делать. Слать телеграммы о помощи своим ленинградским знакомым было как-то неловко. Обращаться к брату мне не хотелось в связи с тем, что в семье его теперь имелись Дуб! и Сосна! так что расходы, естественно, возросли; да и вообще нетактично было бы отрывать моего талантливого брата от его научных мыслей такой будничной просьбой. И вот я решился позаимствовать денег у отца, тем более что сам при всяком удобном случае помогал ему материально. Поэтому я послал в Рожденьевск-Прощалинск телеграмму такого содержания: «Потерял деньги прошу пятьдесят заимообразно востребования».
        Ночь я провёл в городском саду Отдыхалинска-Обманулинска, а утром явился на почтамт и, предъявив свой паспорт, спросил, нет ли мне перевода.
        - Вам ничего нет,  - сочувственно сказала девушка в окне.  - Но нам пришла одна странная телеграмма, и я каждого спрашиваю, не ему ли это? Она адресована так: «Человеку с пятью „не“».
        - Эта телеграмма именно мне!  - воскликнул я.  - Это я и есть человек с пятью «не».
        Текст телеграммы был такой: «Где потерял там и найди твой отец».
        Строгий, но справедливый ответ отца на мою бестактную просьбу ошеломил меня и погрузил в недоумение. Истратив на еду последние имевшиеся у меня деньги, я весь день пробродил по улицам Отдыхалинска-Обманулинска в состоянии печали, а когда стемнело, зашёл в сад при одном доме отдыха. Я надеялся заночевать там на скамье и решил ждать отбоя, когда отдыхающие перестанут гулять и развлекаться и пойдут на ночлег. Но пока что в саду было очень людно, и вокруг танцевальной площадки толпилось множество пар. Однако не слышалось никакой музыки, и это меня удивило.
        Вдруг на эстраду вышел администратор дома отдыха и заявил, что штатный баянист товарищ Ухоморов неожиданно заболел, в связи с чем танцы отменяются. Послышался гул недовольства. Раздавались даже конкретные угрозы по адресу администратора с обещанием побить его за плохое ведение культработы.
        И вот именно в этот момент мне стал ясен сокровенный мудрый смысл отцовской телеграммы. Пробившись сквозь толпу к эстраде, я поднялся на пять ступенек, подошёл к администратору и предложил ему свои услуги. Я честно заявил, что модных танцев, вроде рок-н-ролла и твиста, исполнять не могу, но для невзыскательной публики моя музыка вполне подойдёт.
        - Вас послал ко мне сам бог!  - в радости воскликнул администратор.  - Каковы ваши условия?
        - Я озвучу у вас пять танцевальных вечеров, а за это вы будете качественно кормить меня в течение пяти суток, а также предоставите мне кров, а затем купите авиабилет до Ленинграда,  - так заявил я.
        - Согласен, голубчик! Согласен! Приступайте к игре!.. Где ваш инструмент?
        - Я сам себе инструмент,  - ответил я и, вынув из кармана секретную пасту, начал натирать лоб.
        Когда я зазвучал, пары приступили к танцам. Музыка моя всем очень понравилась, и танцевальный вечер затянулся до поздней ночи. Он продолжался бы и дольше, но администратор вежливо увёл меня с эстрады, ибо отдыхающим пора было идти в свои спальни. Меня же накормили до отвала и поместили на ночлег в отдельный домик, где имелся бокс-изолятор. Это было сделано для того, чтобы я своей музыкой не мешал спать отдыхающим. Ведь секретная паста действует в течение восьми часов, и я всё ещё продолжал звучать.
        Весть о самозвучащем человеке быстро распространилась среди курортников, и когда на следующий день я явился на танцплощадку, она была переполнена. А ещё через день весь сад был битком набит любителями музыки и танцев, которые пришли сюда со всего Отдыхалинска-Обманулинска. И все три следующие дня, где б я ни появился, за мною следом шла толпа, слушая меня, распевая и пританцовывая на ходу. У людей уже успел выработаться условный рефлекс, и поэтому даже в те часы, когда я не звучал, людям казалось, что я звучу, и при виде меня они пускались в пляс и начинали петь и веселиться.
        Популярность моя стала настолько велика, что в меня влюбилась одна интеллигентная курортница по имени Муся. Она даже не прочь была пойти за меня замуж, но, когда я поведал ей свою краткую биографию, разговора о браке она больше не возобновляла. Увы, с женщинами мне всегда не везло, как, впрочем, и во всём остальном. Но в моей душе всегда жил мой идеал - прекрасная «Люби - меня!», портрет которой в количестве 848 экземпляров украшал когда-то стены моей комнаты.
        Когда миновало пять дней, администратор честно вручил мне билет на самолёт до Ленинграда, добавив три рубля на такси и на прочие дорожные расходы. В знак благодарности и сверх договора он подарил мне альбом с видами Отдыхалинска-Обманулинска, собственноручно расписавшись на его первой странице.

        10. Дальнейшие события

        Когда я вернулся в Ленинград, меня ждало радостное известие. Мой многоталантливый брат Виктор прислал мне письмо. Оно начиналось так:

        КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ
        Настоящим сообщаю и заявляю, что в субботу ко мне имеет честь прибыть отец, дабы порадоваться и отдать должное моим творческим достижениям в области науки и семейного быта, и пробыть на моём иждивении и пищевом довольствии 7 (семь) суток.
        Приглашаю и тебя явиться ко мне в субботу к 19:00 и пробыть до 20:00, присоединившись к ликованию отца и имея на своём организме ботинки, брюки, пиджак, рубашку и прочие принадлежности человеческого туалета…

        Дальше шли непонятные для меня научные фразы, но первая часть корреспонденции была совершенно ясна: я приглашён братом в гости!
        Тщательно подготовившись к посещению Виктора, я явился к нему точно в указанное время. Не буду описывать своей радости при виде отца и брата, которые оба выглядели очень молодо для своих лет. Мои племянники Дуб! и Сосна! тоже произвели на меня весьма приятное впечатление.
        В красивой квартире брата за эти годы стало ещё больше солидной мебели и ковров: кое-где ковры висели даже в два слоя. В кабинете тоже были перемены: прежде там висел один портрет Виктора в окружении портретов разных знаменитых учёных и изобретателей, теперь же на всех стенах висели только изображения Виктора в разных позах и вариантах, а все остальные учёные были аннулированы. Уже по одному этому факту я понял, как возросла роль моего брата в науке.
        Ужин прошёл в культурной и дружеской обстановке, причём я старался говорить поменьше и внимательно слушал отца и Виктора, которые давали мне дельные советы в порядке моего избавления от пяти «не». А когда я рассказал о секретной пасте, Виктор проявил к ней интерес и предложил мне продемонстрировать её действие.
        Вынув из кармана пасту, я тщательно натёр ею свой лоб и зазвучал. Отец и брат прекратили разговор и внимательно слушали меня. Только глухонемая Перспектива Степановна лежала на кушетке в красивой позе и не принимала участия в прослушивании.
        - Я тоже хочу звучать,  - сказал мне вдруг брат.  - Мне завтра доклад надо делать перед начальством, так я хочу, чтоб от меня не только слова шли, а и музыка. От тебя чечётка какая-то идёт, а от меня, по моему служебному положению, должна хорошая музыка выделяться. Я на Баха и Бетховена тяну.
        Я сказал брату, что, к сожалению, не имею права подарить ему секретную пасту, но с удовольствием одолжу её ему на один день.
        Через день, когда я зашёл к Виктору, он, возвращая мне секретную пасту, сердито сказал:
        - Ты мне вредную вещь подсунул! Навредить захотел крупному учёному! На тебя бы надо «заяву» куда следует написать!
        И далее брат гневно рассказал мне, что, прибыв в своё научное заведение, он, перед тем как делать доклад, натёр лоб этой пастой - и вдруг от него стала исходить такая неблагозвучная музыка, что ему пришлось поспешно уйти с кафедры и запереться в туалете и просидеть там не евши не пивши восемь часов, пока он не перестал выделять звуки.
        Этот неприятный случай с моим учёнейшим братом глубоко поразил меня. Я немедленно понял, что у секретной пасты имеется крупный недостаток: она не всегда вызывает ту музыку, которая заключена в данном человеке, и может создать о нём неверное впечатление, как это и случилось с Виктором. Поэтому я решил избавиться от этой пасты, чтобы впредь она никого не могла подвести. Завернув подарок старца, пасущего камни, в бумагу и привязав к этому пакету камень, я бросил секретную пасту в Неву с Дворцового моста. Совершая этот акт справедливости, я не испытал никакой радости, но считаю, что поступил правильно.

        11. ТНВ

        Вскоре я устроился на одно предприятие помощником агента по снабжению. Зарплата была невелика, но зато у меня оставалось много свободного времени, которое я мог посвятить самообразованию, то есть чтению научной фантастики. В нашей коммунальной квартире всё было в основном чинно и мирно. Правда, один из самых тихих жильцов выехал в порядке обмена, и теперь его комнату занял молодой холостяк, преподаватель математики. Звали его Алексей Алексеевич. Это тоже был очень спокойный человек, его и не слышно было. Днём он преподавал в каком-то институте, а вернувшись домой, до глубокой ночи сидел в своей комнате над бумагами и книгами и всё что-то там вычислял.
        Однажды, зайдя к нему, чтобы попросить пятёрку до получки, я успел разглядеть эту комнату. Обстановка поражала своей скромностью, но во всём был удивительный порядок, и очень много было книг. Рядом с письменным столом стоял другой стол, на котором красовалась какая-то машина - на манер пишущей, только много больше размером. Алексей Алексеевич объяснил мне, что это электронно-аналитический вычислитель его конструкции. Что касается стен комнаты, то их Алексей Алексеевич оклеил чистой белой бумагой, на которой затем своей рукой вывел бесконечные ряды чисел и многоэтажных формул.
        Новый жилец немедленно откликнулся на мою просьбу и безо всяких разговоров вручил мне пятёрку, а затем спросил меня, не нуждаюсь ли я в большей сумме, нежели пять рублей ноль-ноль копеек.
        Я ответил, что после некоторых неудач, перенесённых мною, я, конечно, хотел бы, в принципе, иметь на руках больше денег, нежели имею их в настоящее время. Однако я всегда беру взаймы ровно столько, сколько могу отдать. Пользуясь случаем, я рассказал Алексею Алексеевичу краткую историю своей жизни, которую он выслушал с должным вниманием.
        - Да, вам надо помочь,  - задумчиво сказал он.
        - Нет, с меня хватит пяти рублей,  - повторил я.  - Я не беру без отдачи.
        - Ради бога, не обижайтесь,  - успокоительно произнёс мой новый знакомый.  - Пятёрку вы мне вернёте, я вовсе не собираюсь заниматься частной благотворительностью. И всё же я вам помогу. Я вас поставил на очередь, зайдите ко мне через двадцать семь дней.  - Сказав это, он что-то записал в своём блокноте.
        - Но как вы мне поможете, если, как я вижу по вашей скромной обстановке, вы сами человек небогатый?  - с удивлением спросил я.
        - Я мог бы быть очень богатым в денежном отношении, но, во-первых, я считаю нечестным использовать для своего обогащения имеющиеся у меня возможности, а во-вторых, деньги меня просто не привлекают. Мне хватает того, что у меня есть. Чем проще моя пища, одежда и мебель, тем легче я себя чувствую, тем свободнее работает мой мозг…
        Выслушав эти слова моего собеседника, я подумал, что у него не все дома. Ну как это можно помогать людям деньгами, самому не имея денег?!
        Однако не прошло и недели, как я убедился в том, что Алексей Алексеевич сказал мне чистую правду. Более того: вскоре выяснилось, что он гениальный математик и изобретатель и, сверх того, замечательный человек.
        Выяснилось это вот как.
        Я уже упоминал о том, что коммунальная квартира, в которой я теперь жил, была тихой и состояла, в общем, из достойных людей. Но, к сожалению, нет такой бочки мёда, в которой не имелось бы хоть чайной ложки дёгтя. Жила в нашей квартире одна состоятельная женщина, которая, как говорили, нажила состояние нечестным путём. У неё было много денег, но она скрывала это и старалась жить скромно. При этом была она очень завистлива, и когда кто-нибудь приобретал себе какую-нибудь вещь, то от зависти она заболевала на день, на два, а то и на неделю, в зависимости от стоимости и качества вещи. Она ненавидела всех людей, и жители квартиры за глаза звали её Вредбабой.
        И проживала в квартире одна тихая пожилая женщина по имени Варвара Константиновна со своим сыном Валерием, студентом политехнического института. Варвара Константиновна уже двадцать лет была вдовой; работала она делопроизводителем в какой-то стройорганизации. И вот однажды, получив на работе премию, она купила в подарок сыну небольшой письменный стол ценой в сорок шесть рублей пятьдесят копеек. А чтобы освободить место для этого стола, она, с согласия жильцов, вынесла из комнаты старинный комод и поставила его в прихожей.
        Узнав о покупке, Вредбаба заболела на два дня, а выздоровев, стала ежедневно придираться к Варваре Константиновне, требуя, чтобы та убрала комод из прихожей.
        Варвара Константиновна и сама была бы рада избавиться от комода и даже вывесила объявление о продаже, но никто не торопился его покупать, потому что сейчас такие старинные вещи совсем не в моде. Однако напрасно втолковывала она это Вредбабе, и напрасно жильцы в один голос утверждали, что вещь им ничуть не мешает,  - нет, Вредбаба и слушать ничего не хотела и даже подала заявление в домохозяйство.
        И вот однажды вечером все жильцы собрались в прихожей и, позвав туда Варвару Константиновну, спросили её, во сколько оценивает она свой старинный комод. Та честно ответила, что больше двадцати рублей он не стоит.
        Тогда все жители квартиры скинулись кто по два, а кто и по три рубля и коллективно купили у Варвары Константиновны комод, а затем взяли его в топоры и дружно разрубили на части, чтобы легче было вынести в подворотню все доски и щепки.
        Вредбаба, выйдя на шум из своей комнаты, стала в стороне и, уперев руки в боки, с торжествующей усмешкой смотрела на всю эту процедуру.
        - Вот и вышло по-моему!  - громко сказала она, когда были вынесены последние обломки комода.
        Тогда Алексей Алексеевич строго посмотрел на Вредбабу, но ничего ей не сказал, а обратился к Варваре Константиновне и вежливо пригласил её зайти к нему в комнату. Меня он тоже попросил зайти к нему и быть его ассистентом на протяжении трёх-четырёх часов.
        Далее Алексей Алексеевич вежливо усадил Варвару Константиновну в своё единственное кресло и задал ей ряд устных вопросов.
        - Для чего это вы меня расспрашиваете?  - поинтересовалась Варвара Константиновна.
        - Я хочу помочь вам,  - ответил Алексей Алексеевич.  - Но помощь я оказываю только тем людям, которые не обратят её во вред ни себе, ни другим. Теперь я убедился, что вы честный и порядочный человек, и поэтому помогу вам. Прошу вас пока ни на что не тратить те двадцать рублей, которые вы получили за комод.
        Когда Варвара Константиновна вышла, Алексей Алексеевич включил свою электронно-аналитическую машину, нажав какие-то клавиши, а меня попросил сесть перед ней и записывать в три колонки числа, появляющиеся в трёх окошечках: зелёном, красном и голубом. Сам он разложил на столе какие-то таблицы и схемы и стал выводить всякие знаки и формулы и чертить кривые.
        Так продолжалось полтора часа. Я уже исписал 17 листов, как вдруг в аналитической машине что-то зафырчало, и свет в зелёном окошечке сменился жёлтым, в красном окошечке - синим, а голубое осталось голубым, но вместо цифр там появилась надпись: ВЕРОЯТНОСТЬ В ПРОСТРАНСТВЕ ИСЧЕРПАНА.
        - А теперь что делать?  - спросил я Алексея Алексеевича.
        - Ведите запись на новых листах в две колонки,  - распорядился математик.
        Через полчаса в синем окошечке появилась надпись: ВЕРОЯТНОСТЬ ВО ВРЕМЕНИ ИСЧЕРПАНА.
        - Теперь пишите в одну колонку на новых листах,  - сказал Алексей Алексеевич.
        Через двадцать три минуты машина выключилась сама. Алексей Алексеевич предложил мне стакан чаю и рассказал кое-что о себе. Оказывается, с детства его интересовали случайности. Уже в детском садике его привлекали не игры, а так называемая теория игр. Всё свободное время он занимался только тем, что подбрасывал пятачок, желая добиться, чтобы он пять раз подряд выпал решкой. Уже тогда юный Алёша пришёл к выводу, что все мы - пловцы в океане случайностей. Мы этого не замечаем потому, что как любое вещество состоит из атомов, так наша жизнь и всё окружающее нас соткано из случайностей. Случайность кажется нам случайностью только тогда, когда она выделяется из привычного ряда случайностей. Так, если плотно сложить остриями вверх 100 000 000 000 иголок, то мы сможем ходить по ним босиком и танцевать на них, не поранив ног. Но одна иголка, выделенная из этих 100 000 000 000, может больно вонзиться нам в тело.
        Далее Алексей Алексеевич объяснил мне, что в океане случайностей есть свои течения, и если изучить их, то можно плыть в бесконечную даль, открывая новые материки.
        Попив чаю и побеседовав, мы снова приступили к делу и работали ещё час, а затем мой собеседник сказал, что теперь он займётся этой проблемой единолично. Он взял листы с моими записями и начал их просматривать, подчёркивая одни числа красным карандашом, другие - зелёным, а третьи - синим. Затем он вынул из-под кровати большой и очень точный план Ленинграда и расстелил его на широкой чертёжной доске. На план он наложил чистую кальку и стал чертить на ней синей тушью какие-то сложные кривые. Затем на эту кальку он наложил вторую и начал чертить на ней красной тушью. Затем он наложил на эти чертежи третью кальку и работал на ней чёрной тушью, причём здесь линии были уже гораздо проще, и все они сошлись в одной точке.
        - Вот и найдена ТНВ,  - удовлетворённо сказал Алексей Алексеевич и, проткнув эту точку рейсфедером, снял все три кальки с плана Ленинграда. Затем, взяв лупу, обвёл на плане след укола маленьким зелёным кружком.  - ТНВ здесь,  - повторил он.  - На Выборгской стороне.
        - Что это за ТНВ?  - поинтересовался я.
        - ТНВ - это Точка Наибольшей Вероятности,  - ответил математик.
        И с этими словами он записал на бумажку улицу, номер дома и время: двенадцать часов восемь минут. Эту бумажку он передал мне.
        - Пусть завтра точно в указанное здесь время и точно по указанному здесь адресу, где должна находиться сберкасса, явится Варвара Константиновна и купит облигацию трёхпроцентного займа, серия которой кончается цифрой семь.
        На следующий день, выполняя совет Алексея Алексеевича, Варвара Константиновна отправилась на Выборгскую сторону, и на указанной улице нашла сберкассу, и точно в указанное время купила облигацию, которая кончалась на указанную цифру семь.
        Через неделю состоялся тираж, а когда через несколько дней после тиража появилась таблица выигрышей, Варвара Константиновна убедилась своими глазами, что она выиграла пять тысяч рублей. И разумеется, первым делом она кинулась благодарить Алексея Алексеевича.
        - Не стоит благодарности,  - вежливо ответил ей молодой математик.  - По мере сил я стараюсь исправлять ошибки Фортуны и направлять выигрыши тем людям, которые в них действительно нуждаются.
        На выигрыш Варвара Константиновна, кроме всякой одежды для себя и для сына, купила электрополотёр, электропылесос, телевизор «Волна», стиральную машину «Рига-55», радиолу «Мелодия» и магнитофон «Астра-2». Все жильцы были рады, что этой скромной женщине привалили такие деньги, а Вредбаба от зависти так серьёзно заболела, что её увезли в больницу, где она скончалась. На похоронах её присутствовали только два человека: дворничиха и паспортистка, да и то в порядке профсоюзной заботы о людях. А когда вскрыли комнату, где она жила, там обнаружили столько денег и драгоценностей, что на них можно было купить сто телевизоров и тысячу стиральных машин.
        Что касается меня, то мне Алексей Алексеевич помог выиграть 1000 (одну тысячу) рублей. Часть денег я послал отцу, а на остальные приоделся, купил кресло-кровать и почти целиком залечил свои финансовые раны. Более того, Алексей Алексеевич обещал к лету выиграть мне мотоцикл и посоветовал заблаговременно поступить на курсы водителей, что я и сделал.
        В последующие недели и месяцы Алексей Алексеевич не раз совещался со мной, следует ли оказывать помощь тому или иному человеку, и почти всегда принимал мои оценки во внимание. Но когда однажды я завёл речь о Викторе и, как умел, рассказал о его крупном научном значении, а также о том, что его дети Дуб! и Сосна! очевидно, вызывают дополнительные расходы, Алексей Алексеевич в довольно резкой форме отказался помочь моему талантливому брату, чем я был очень огорчён.
        Однажды я поинтересовался, каким путём пришёл Алексей Алексеевич к идее предсказания выигрышей. Он мне ответил, что идея эта побочная и третьестепенная по значению. Возникла она в процессе его работы над более важной проблемой. Тут он стал мне объяснять, что это за проблема, но я сидел как попка, ничего не понимая. Я ему честно сказал об этом и задал более простой вопрос: может ли он предсказывать то, что не имеет отношения к цифрам; короче говоря, не может ли он сделать мне прогноз моей будущей жизни и дать мне надежду, что мои вечные неудачи и неприятности когда-нибудь прекратятся.
        Молодой математик даже с некоторой обидой ответил, что он не гадалка и имеет дело только с числами. Но затем он заинтересовался моим вопросом и дал распоряжение, чтобы я составил ведомость своих минувших жизненных событий, и каждое неприятное событие оценил, как - 1; -2; -3; -4; -5, по степени его неприятности, а каждое радостное, как +1; +2; +3; +4; +5, по степени радости. Вскоре я представил ему такую рапортичку, и он запустил данные в свою счётно-аналитическую машину. Через полчаса она выдала результат, который читался так: -1; -2; -1; -2; -3; -4; -2; -3; (-5=+-5=+5) +5+5+5+5+5+5+5+5+5+5+5+5; 0.
        - Устами вашей бы счётно-аналитической машины да мёд пить!  - воскликнул я.  - Ведь, насколько я понимаю в цифрах, меня, после многих неприятностей, к которым я уже привык, ждёт безоблачная, счастливая жизнь! Но что означают эти пятёрки в скобках?
        - Сам не пойму,  - ответил Алексей Алексеевич.  - Возможно, тут учитывается какое-то очень кратковременное событие, в процессе которого пятёрка поменяет свой знак. Но точно я ничего сказать не могу, да и вообще прошу вас не придавать значения этому прогнозу.  - С этими словами он порвал бумажку с выданными машиной цифрами и перевёл разговор на другое. Мне показалось, что молодому математику этот прекрасный прогноз чем-то не понравился.
        К началу лета я успешно окончил мотокурсы. И вот однажды, незадолго до тиража денежно-вещевой лотереи, Алексей Алексеевич вывел мне ТНВ для приобретения лотерейного билета, по которому я должен был выиграть мотоцикл.
        Когда к пятнадцати часам тридцати восьми минутам я явился по указанному Алексеем Алексеевичем адресу на одну из улиц возле Варшавского вокзала, я с удивлением увидел, что в угловом доме, номер которого дал мне мой доброжелатель, сберкассы не имеется. Не было там и магазина, в кассе которого я мог бы приобрести лотерейный билет.
        Огорчённый тем, что система молодого математика дала осечку, я, понурив голову, медленно побрёл восвояси, но не успел сделать и двух шагов, как кто-то легонько потянул меня за рукав.
        - Слушай, друг, купи у меня лотерейный билет!  - услыхал я хриплый голос и, обернувшись, увидел мужчину средних лет с дымными от перепоя глазами.
        - Купи, друг, билет,  - снова обратился ко мне незнакомец.  - Мне кружка пива требуется, голова гудит!
        Я мгновенно понял, что и на этот раз ТНВ была верной и что система Алексея Алексеевича не даёт осечек. Вынув один рубль, я за так вручил его жаждущему опохмелки и дружески сказал ему, чтобы свой билет он никому не продавал, ибо по нему он выиграет мотоцикл.
        - Спасибо, милостивец!  - воскликнул незнакомец.  - Учту твои указания!
        Вернувшись домой, я рассказал об этом случае Алексею Алексеевичу, и тот вывел мне другую ТНВ, где я на следующий день купил билет, по которому выиграл мотоцикл с коляской.
        Коляска мне не так уж и нужна была, ведь я ходил в холостяках, и некого было мне возить в мотоколяске. Где-то там, под обоями, на стене комнаты моего детства, красовался в 848 экземплярах портрет прекрасной «Люби - меня!». Но я полагал, что мне, человеку с пятью «не», никогда не встретиться со своей мечтой.
        И всё-таки, когда мне дан был отпуск и я отправился в мотопутешествие на юг, я не отделил коляску от мотоцикла.

        12. ЭМРО

        …Я спешил вовремя вернуться в Ленинград из отпуска. Двое суток я гнал свой мотоцикл на полном газу, а ночевал в придорожных кустах. На третьи сутки я так устал, что, когда на пути мне попался город, я решил отдохнуть в нём. Город этот, ввиду того что в нём развернулись важные для меня события, условно назову так: Надеждинск-Исполнительск.
        На главной улице я остановил мотоцикл и спросил прохожего, как проехать к гостинице. Тот мне сразу же указал дорогу к новому одиннадцатиэтажному зданию, которое было видно со всех улиц и являлось гордостью жителей Надеждинска-Исполнительска.
        Хотя я пишу правдивую историю своей жизни, а вовсе не фантастику, и знаю, что свободных номеров в гостиницах никогда нет, но всё же я направился к этому зданию. Конечно, я не рассчитывал на койкоместо, но надеялся поставить мотоцикл в гостиничном дворе, а затем подремать в вестибюле. Это мне удалось, и вскоре я, положив у ног рюкзак, спал в уютном гранитолевом кресле среди командировочных, ожидающих очереди на проживание в номерах. И вдруг я почувствовал, что кто-то мягко коснулся моего плеча, и проснулся. Передо мной стоял человек на вид лет тридцати пяти с умным и симпатичным лицом.
        - Товарищ, идёмте ко мне в номер, там имеется свободная раскладушка,  - сказал незнакомец.
        - Но у меня нет командировочного удостоверения,  - ответил я, не смея верить в такую сказочную удачу.
        - Это ничего не значит. Сейчас вас оформят.
        Незнакомец подошёл со мной к окошечку администратора, и меня действительно оформили без всяких разговоров. И вот я с этим добрым человеком поднялся в лифте на одиннадцатый этаж, где находился его номер. По пути я спросил его, почему он захотел помочь именно мне, совсем незнакомому человеку.
        - В связи с наплывом туристов проводится уплотнение, и мне хотели подселить какого-то типа с гнусавым транзистором на боку, я же терпеть не могу этих безмозглых шарманщиков. А так как у меня номер одноместный, то я имею право выбирать себе соседа. И вот я спустился в холл и стал рассматривать людей. Честное и простодушное выражение вашего лица решило мой выбор… Но, надеюсь, в вашем рюкзаке нет транзисторов, магнитофонов и прочих шумовых приборов?
        - Нет,  - ответил я,  - я и сам люблю тишину.
        - Значит, я не ошибся в вас!  - с чувством сказал добрый незнакомец.  - А вот и наш номер.
        Мы вошли в небольшую комнату под № 1155, и мой вожатый указал мне на раскладушку.
        - Извините, что сам я буду спать не на этой жалкой раскладушке, а на нормальной кровати,  - вежливо сказал он.  - Но в этом для вас нет ничего обидного, так как я намного старше вас.
        - Вы… Вы старше меня?  - удивился я.  - Но мне сорок девять лет! А вам - от силы лет тридцать пять.
        - Мне шестьдесят три года,  - спокойно ответил мой новый знакомый.  - Если не верите, вот вам мой паспорт.
        Я заглянул в документ и своими глазами убедился, что мой собеседник, которого, судя по паспорту, зовут Анатолием Анатольевичем, действительно на четырнадцать лет старше меня.
        - Но почему вы так молодо выглядите?  - спросил я.  - Ведь даже на фотокарточке в паспорте вы выглядите значительно старше.
        - В паспорте - старый фотоснимок, это я снимался три года тому назад,  - сказал мой странный знакомый.  - За эти годы я помолодел.
        - Ничего не понимаю!  - воскликнул я.  - Все люди с годами стареют, а вы молодеете!..
        - Мой молодой и бодрый вид, а также молодая ясность моего ума - побочный результат действия ЭМРО,  - ответил мне мой однокомнатник.
        - Что это за ЭМРО?  - заинтересовался я.
        - ЭМРО - это ЭЛИКСИР МГНОВЕННОЙ РЕГЕНЕРАЦИИ ОРГАНИЗМА,  - веско ответил Анатолий Анатольевич.
        Так как я всю жизнь нарывался на всевозможных открывателей и изобретателен, то мой опыт подсказал мне, что и в данном случае передо мной находится сам автор ЭМРО. Когда я высказал это предположение, мой собеседник ответил утвердительно. Тогда я представил ему краткий обзор своей жизни с детских лет до текущего дня и был выслушан с интересом и сочувствием. В ответ учёный рассказал о себе и о том, как он открыл ЭМРО, а также о значении этого удивительного открытия.
        Родился Анатолий Анатольевич в одном большом городе. В школе он был первым учеником по химии, ботанике и биологии, однако никаких научных планов он в те годы не строил. Но когда он учился в последнем классе школы, его младший брат, заигравшись на окне без присмотра родителей, упал с высоты седьмого этажа и разбился насмерть. Это очень сильно подействовало на юного Анатолия, и он решил открыть такое средство, чтобы люди, случайно упав с высоты, не разбивались, а оставались живыми и здоровыми.
        Сознавая всю трудность и необычность своей задачи, Анатолий подошёл к её решению не сразу. Окончив школу, он поступил в медицинский институт, а после его окончания прослушал курс лекций в химическом институте, и затем целиком отдался ботанике, специализировавшись на лекарственных растениях.
        Он побывал во многих ботанических экспедициях и однажды в сибирской тайге услышал, как некоторые звери, будучи ранены, отыскивают какую-то невзрачную травку. Поев этой травки, животные быстро выздоравливают, раны как не бывало. Анатолий Анатольевич с превеликим трудом отыскал это растение и стал его культивировать. Затем, сделав экстракт из семян этой травы, он рекомендовал его для больниц «скорой помощи». Лекарство способствовало очень быстрому заживлению свежих ран и переломов и имело большой успех в медицинском мире. Однако это было не совсем то, чего искал учёный. Ему нужен был состав, который действовал бы мгновенно, в момент травмы. И вскоре он понял, что создать такой состав он сможет только путём синтеза. Посвятив всю последующую жизнь этим поискам, он проделал множество химических опытов, и вот три года тому назад, на шестьдесят первом году жизни, ему удалось добиться того, к чему он стремился с юношеских лет.
        Надо было убедиться на практике в силе действия ЭМРО. Будучи противником всяческих экспериментов на ни в чём не повинных животных, Анатолий Анатольевич задумал провести первый опыт на самом себе. А так как он жил всё в той же квартире, то первый прыжок он решил произвести из того же окна, из которого когда-то выпал его злосчастный младший брат.
        И вот летом, когда вся семья была на даче, он ровно в два часа ночи накапал в стакан воды семь капель ЭМРО и, приняв эликсир, стал на подоконник раскрытого окна. Через несколько секунд, преодолев страх, он кинулся вниз с высоты седьмого этажа…
        В миг падения ему показалось, что сердце вот-вот разорвётся, а затем он ощутил резкий, очень болезненный удар и на секунду потерял сознание. Затем он встал с камней живым и невредимым и притом с таким блаженным ощущением, будто искупался в целебном источнике. Но зато костюм его лопнул по швам, пуговицы отлетели, от ботинок оторвались подошвы, а ключ от квартиры вылетел из кармана, и его пришлось искать, ползая на четвереньках по тёмному двору.
        Так как шум от удара тела о камни был весьма громок, то многие жильцы дома проснулись и кинулись к окнам. Увидев в тусклом свете ночи какого-то подозрительного оборванца, ползающего по двору в поисках неведомо чего, они стали звать дворника. Дворник тоже не сразу узнал в этом гопнике почтённого учёного и хотел даже отвести его в милицию. Но потом всё кончилось благополучно, и, отыскав ключ, Анатолий Анатольевич вернулся в свою квартиру.
        В течение последующих двух недель самоотверженный труженик науки произвёл ещё восемнадцать выпрыгов из окна, окончившихся столь же благополучно, как и первый. Чтобы не портить костюмов, он придумал спецодежду для прыжков: брезентовую куртку, такие же брюки и обыкновенные валенки. Жители квартир, выходящих окнами во двор, постепенно привыкли к опытам, которые проводил учёный, и дворника больше не вызывали. Однако вскоре Анатолий Анатольевич констатировал, что и жильцы дома, и знакомые при встрече на улице перестали его узнавать. Тогда он стал чаще смотреться в зеркало и убедился в странном факте: после каждого прыжка он становился на вид всё моложе. Исчезли морщины, исчезла седина, на лице заиграл молодой румянец… Кроме того, он отметил, что у него нет больше одышки, которой он страдал в силу своего возраста, и что он стал лучше видеть и слышать, и что память его улучшилась и стала почти такой, как в студенческие годы.
        Когда он пошёл к врачу-терапевту, тот с удивлением заявил, что по высоким показателям своего здоровья Анатолий Анатольевич приближается к тридцатилетнему человеку.
        - Анатолий Анатольевич!  - в восторге воскликнул я, выслушав его научное сообщение.  - Анатолий Анатольевич! Вы совершили великое открытие! Ваш ЭМРО надо срочно пустить в массовое производство. Ведь этот эликсир пригодится многим людям - верхолазам, кровельщикам, альпинистам, канатоходцам, а также детям и пьяницам, живущим на высоких этажах, и даже хозяйкам, моющим окна. А его побочное омолаживающее действие?! Ведь это чудо! Только подумать…
        - Увы, это не так просто, как вам кажется,  - прервал моё восторженное высказывание учёный.  - Должен вам сказать, что пока ещё ЭМРО действует только в том случае, если падение произошло не позднее трёх минут после приёма. Не могут же кровельщики принимать ЭМРО каждые три минуты. Я работаю сейчас над продлением действия эликсира. Конечно, и в нынешнем качестве мой эликсир нужен людям и достоин массового производства. Но чтобы наладить его массовый выпуск, необходимо доказать, что ЭМРО действует универсально, а не избирательно. Мне самому ещё неизвестно, у всех ли индивидуумов он вызывает должный эффект мгновенного восстановления организма,  - ведь пока опыт проведён только на одном человеке, то есть на мне. Мне нужны добровольцы-подопытники… И вот я третий год езжу по градам и весям в поисках таких добровольцев и никак не могу их найти. На свете очень много смелых людей, но стоит мне объяснить условия опыта, то есть указать на то, что ЭМРО может не сработать в момент приземления,  - и самые смелые почему-то отказываются от прыжка… Ведь вот и сюда я прибыл по договорённости с одним отважным местным
парашютистом. Но и он, несмотря на то, что я провёл с ним большую научно-просветительную работу, теперь колеблется и хочет избежать участия в этом эксперименте… Завтра буду опять его уговаривать… Нет, не так-то это просто… Вот вы лично согласились бы произвести прыжок из окна с высоты одиннадцатого этажа?
        - Боюсь, что такой научный подвиг мне не по плечу.
        - Ну вот, а сами же говорите: «Великое открытие!» - с обидой в голосе произнёс мой однокомнатник.
        Несмотря на усталость, в этот вечер я долго не мог уснуть. Меня взволновали невзгоды маститого учёного, который мечтает подарить человечеству свой чудодейственный эликсир и не может, ибо сами же люди не хотят пойти ему навстречу в этом деле. Мне очень хотелось помочь ему, но я с детства боюсь высоты, и я понимал, что решиться на прыжок мне почти невозможно. К тому же мне невольно вспоминались все мои прежние контакты с мыслителями, открывателями и изобретателями. Как правило, они не приносили мне счастья. Особенно горек был опыт с шерстеношением, из-за которого я так и не получил должного образования. А здесь мне угрожало большее: потеря жизни.
        С такими мыслями я и уснул, а проснувшись, обнаружил, что мой однокомнатник уже ушёл по своим научно-просветительским делам. Тогда я отправился бродить по Надеждинску-Исполнительску, который оказался весьма приятным городом. Но мысль о том, что ЭМРО может никогда не увидать массового производства, камнем лежала у меня на сердце и мешала с должным вниманием рассматривать городские достопримечательности.
        Когда я вернулся вечером в гостиницу, Анатолий Анатольевич был уже в номере. С невесёлым, даже удручённым видом сидел он в кресле. Мне даже показалось, что на его щеках виднелись следы недавних слёз.
        - Мне не удалось убедить парашютиста, он наотрез отказался от проведения опыта, сославшись на то, что у него есть жена и двое детей,  - дрожащим голосом поведал мне учёный.
        Мне стало стыдно за себя. Ведь у меня не было ни жены, ни детей, и я знал, что никто особенно не будет плакать, если со мной случится какое-нибудь несчастье. Только трусость мешает мне согласиться на эксперимент.
        Машинально я направился в совмещённую ванную, имевшуюся при номере, и заглянул в зеркало. На меня глядел холостой человек, на лице которого ясно были написаны все его пять «не»: неуклюжий, несообразительный, невыдающийся, невезучий, некрасивый.
        К этому перечню можно было добавить ещё одно «не»: немолодой.
        «Ну кому нужен такой тип?  - подумал я.  - И этот-то тип ещё отказывается рискнуть собой ради науки и нахально цепляется за свою холостяцкую жизнь!»
        С такими мысленными словами я покинул совмещённую ванную и, войдя в комнату, сказал учёному:
        - Я готов принять ЭМРО и совершить научный выпрыг из окна!
        - Голубчик вы мой!  - воскликнул Анатолий Анатольевич.  - Люди не забудут вас! Какое счастье, что вы встретились мне на моём жизненном пути!.. Когда вы хотите провести опыт?
        - Хоть сейчас,  - ответил я.
        - Сейчас рановато. Наше окно выходит на улицу, придётся подождать ночи, когда не будет прохожих. А пока на всякий случай рекомендую вам составить завещание. Ведь вы уже знаете о том, что во время эксперимента ваш организм может не среагировать на ЭМРО.
        Я сел писать завещание. На это не потребовалось много времени, так как особо ценных вещей у меня было ровно 2 (две): кресло-кровать и мотоцикл. Кресло-кровать я завещал моему талантливому брату Виктору, а на мотоцикл дал доверенность Анатолию Анатольевичу, чтобы он мог его продать и отослать деньги моему отцу.
        Когда настала глубокая ночь, Анатолий Анатольевич мягко напомнил мне о том, что теперь можно приступать к эксперименту.
        - А чтобы ваш костюм не пострадал, я одолжу вам свою личную спецодежду,  - заботливо добавил он и немедленно достал из своего большого чемодана брезентовую куртку, такие же брюки и плотные, качественные валенки.
        Я облачился в прыгательный спецкостюм, и Анатолий Анатольевич, вынув небольшой пузырёк с ЭМРО, налил одиннадцать (по числу этажей) капель этой зеленоватой жидкости в стакан с водой. Когда я залпом выпил эликсир, учёный с чувством пожал мне руку и молча указал на окно. Я взобрался на подоконник и глянул вниз. Мне стало не по себе.
        - Не буду стоять у вас над душой, ибо вполне полагаюсь на вашу сознательность,  - сказал мой однокомнатник.  - Я спущусь вниз, чтобы приветствовать вас там. Но, надеюсь, вы будете там раньше меня.
        Мне стало ещё страшнее. При слове «там» мне представилась не улица, а более печальное место, то есть кладбище. И я снова подумал, что все проекты и опыты, в которых я принимал участие, никогда ни к чему хорошему меня не приводили. Даже то, что благодаря ТНВ я выиграл мотоцикл, тоже нельзя считать удачей, ибо из-за путешествия на этом самом мотоцикле я теперь вот стою на подоконнике и готовлюсь к смертельному выпрыгу… И всё-таки надо было держать слово. Я подумал о своём брате, который всецело жертвует собой для прогресса и должен служить мне путеводным маяком… Много мыслей промелькнуло у меня в голове! Но три минуты были уже на исходе. Победив страх, я взмахнул руками и зажмурясь прыгнул вниз.
        От скорости падения я на миг потерял сознание, последовал резкий и очень болезненный удар, а затем я встал с асфальтового тротуара, в котором от силы моего падения образовалась вмятина.
        - Как вижу, я не ошибся,  - сказал Анатолий Анатольевич, подходя ко мне.  - Вы прибыли первым. Как ваше самочувствие?
        - Ничего не пойму,  - ответил я.  - Я чувствую какую-то лёгкость в теле, будто после бани. И ещё я ощущаю душевный подъём.
        - Сказывается побочное действие ЭМРО,  - деловито заметил учёный.  - Произошла мгновенная перестройка всех клеток организма. Вы стали моложе. Ещё десять-двенадцать прыжков, и вы станете совсем молодым, и притом приобретёте такие физические и духовные качества, которыми прежде не обладали. Кстати, продолжением опытов вы принесёте большую пользу науке.
        - Хоть сейчас готов!  - ответил я.
        - Боюсь, что многократные прыжки из окна гостиницы могут вызвать недовольство администрации,  - высказался Анатолий Анатольевич.  - Но в здешнем парке культуры я заметил вышку для прыжков с парашютом. Почему бы нам не отправиться туда? Если вы не против, то подождите меня здесь, а я поднимусь в номер и захвачу склянку с ЭМРО, а также графин с водой и стакан.
        Через несколько минут он вернулся, и по ночным безлюдным улицам мы направились в парк. Там мы беспрепятственно забрались на вышку, и учёный накапал в стакан воды четырнадцать капель ЭМРО (высота вышки равнялась примерно четырнадцати этажам). Я прыгнул, затем поднялся на вышку и повторил прыжок, а потом, войдя во вкус, прыгнул ещё раз, и ещё раз, и ещё… С каждым разом прыгать было всё менее страшно, и после каждого приземления я чувствовал себя всё моложе и бодрее.
        - Ну, хорошего понемножку,  - сказал учёный после моего пятнадцатого прыжка.  - Я тоже хочу прыгнуть пару раз для поднятия жизненного тонуса. Давненько я не прыгал.
        Так как ночь была тёплая, то мы разделись, и Анатолий Анатольевич надел спецкостюм. Сделав в нём два прыжка, он вернул его мне, мы снова оделись и направились в гостиницу. Уже светало, на улицах появились первые прохожие, они с удивлением смотрели на мои валенки. Швейцар не хотел впускать меня в вестибюль, и Анатолий Анатольевич строго сказал ему, что я - известный киноартист и возвращаюсь с киносъёмки. Дежурная по этажу - немолодая симпатичная женщина - не узнала меня, и моему спутнику пришлось пройти в номер и принести мой паспорт. Но, увидев фото, она сказала, что я здесь совсем не похож на себя. Тогда маститый учёный объяснил ей, что моя несхожесть - это результат побочного действия ЭМРО, и провёл с ней краткую научно-популярную беседу. В результате дежурная выразила желанье совершить выпрыг в ближайшую же ночь.
        - Я сделал ошибку, пропагандируя ЭМРО только среди мужчин,  - весело потирая руки, сказал учёный, когда мы вошли в номер.  - А ведь давно известно, что женщины обладают такой же смелостью, как и мужчины, а зачастую и превосходят их. Правда, мне лично кажется, что нашу гостиничную даму привлекла не научная подоплёка эксперимента с ЭМРО, а его побочное омолаживающее действие, но для опытов это не имеет значения.
        Войдя в совмещённую ванную, я посмотрел на себя в зеркало. И я не узнал себя! На меня смотрело интеллигентное лицо симпатичного тридцатилетнего мужчины. Потрясённый чудесной переменой, я не сразу поверил своим глазам и, закрыв их, два раза повернулся на пятке вокруг своей оси. Но когда я снова взглянул в зеркало, на меня смотрело то же симпатичное преображённое лицо.
        Приняв душ, я крепко уснул, а когда проснулся, был уже полдень. Позавтракав в гостиничном буфете, я отправился гулять по весёлым улицам Надеждинска-Исполнительска. Проходя безлюдным сквером, я увидел пожилую женщину, которая сидела на скамейке и плакала. Я подошёл к ней. При виде меня она встрепенулась и сказала:
        - У меня к вам большая просьба! Помогите мне найти вора, укравшего мою сумку, в которой находится сумочка с деньгами и записной книжкой с адресом моего сына! Я прилетела сюда к сыну из Закарпатья, но я не помню его адреса, а на обратную дорогу у меня нет денег, ибо они находятся в сумочке, которая лежит в сумке, а её у меня украли в трамвае, когда я ехала в центр города с аэродрома.
        Высказав это, женщина заплакала с новой силой.
        - Тяжёлый случай,  - сказал я и стал думать, чем же я могу помочь плачущей. И вдруг я вспомнил, что, когда мой друг Вася-с-Марса улетал с Земли, он дал мне свой легкозапоминающийся телефон и обещал выполнить любую просьбу.
        - Подождите меня пять минут,  - сказал я плачущей гражданке.  - Я надеюсь провернуть ваше дело в положительном смысле.
        Добежав до ближайшего автомата, я вошёл в будку и набрал на диске одиннадцать единиц и пять пятёрок.
        - А, это ты, свой в доску и штаны в полоску! Наконец-то вспомнил обо мне!  - послышался Васин голос.  - Ну, как дела на земной хавире?
        - Всё в порядке, пьяных нет,  - ответил я.  - Этой ночью я совершил научный выпрыг, в результате чего…
        - Знаю, знаю,  - перебил меня Вася.  - Я об этом знал уже, когда отлетал с Земли. Ну теперь ты не тушуйся!
        - Вася, у меня к тебе срочная просьба. Ты ведь обещал, помнишь?
        - Помню. Сумка, в которой находится сумочка с деньгами и записной книжкой, вовсе не украдена, а потеряна в трамвайной давке. Семь минут тому назад она сдана в Стол находок, который находится на улице Дровяной, дом 9. Выйдя из сквера, где плачет пожилая гражданка, надо свернуть налево и пройти два квартала, затем свернуть направо и пройти четыре дома. Готовься к важному событию.
        - К какому событию?  - удивился я.
        - Много будешь знать - скоро состаришься,  - загадочно ответил Вася-с-Марса.
        - Вася, кореш мой инопланетный, а ты к нам снова в гости не собираешься?  - с надеждой спросил я.
        - Нет, годы уже не те,  - задумчиво произнёс мой друг.  - Но ты увидишь меня на своей свадьбе. А теперь катись. Пока!
        Слова о свадьбе я понял в смысле шутки, то есть в том смысле, что увижу своего друга, когда рак свистнет. Я поспешил в сквер.
        - Ваша сумка, в которой сумочка, нашлась. Она в Столе находок,  - сказал я плачущей.
        - Ах, не верю, не верю!  - сказала плачущая гражданка.  - Это вы мне говорите только для утешения!
        Пришлось мне самому отвести её в Стол находок.
        Вскоре мы с вышеупомянутой гражданкой вошли в парадный подъезд дома № 9 по Дровяной улице. Стол находок занимал довольно обширное помещение. Здесь имелось нечто вроде прилавка, за которым сидела заведующая возвратом, а позади неё стояло много нумерованных шкафов. Плачущая обратилась к заведующей с описанием своей потери, и заведующая, заглянув в ведомость, сказала, что находка сейчас будет возвращена по принадлежности.
        - Люба!  - крикнула она, повернувшись в сторону шкафов.  - Люба, принеси, пожалуйста, находку, оформленную за номером пятьсот пятьдесят пять!
        - Сейчас принесу,  - послышался откуда-то очень приятный голос.
        И вот в проходе между шкафами показалась сотрудница лет двадцати пяти, несущая жёлтую провизионную сумку. Я взглянул на эту молодую женщину, и сердце у меня заколотилось даже сильнее, чем когда я стоял на подоконнике и собирался делать выпрыг с одиннадцатого этажа. Передо мной находился живой оригинал моей мечты! Казалось, один из 848 портретов из комнаты моего детства ожил и переселился сюда, в Стол находок… Вот красавица вручила сумку плачущей гражданке, и та стала благодарить её, переключившись со слёз горя на слёзы радости. А я стоял в стороне и не мог оторвать глаз от симпатичной красавицы.
        - «Люби - меня!» - невольно вырвалось у меня, и тут она взглянула в мою сторону, побледнела и схватилась за сердце.
        - Что с вами?!  - взволнованно спросил я.
        - Вы тот, кого я так долго ждала!  - тихо сказала она.
        Тут заведующая, видя эту неожиданную сцену, сочувственно посоветовала нам уйти за шкафы и там без свидетелей продолжить наш личный разговор.
        И вот между шкафов с лежащими в них невостребованными находками я поведал Любе свою биографию, начиная с детства и кончая последними событиями. Она в ответ сообщила мне, что её бабушка была премированная красавица и один художник в процессе рисования её портрета для рекламы одеколона так влюбился в неё, что предложил ей стать его женой, на что она согласилась. Когда Любе было десять лет, а её дедушка-художник был уже в преклонном возрасте, он однажды в шутку нарисовал портрет её предполагаемого жениха. Этот воображаемый человек так понравился юной Любе, что когда она выросла и стала красавицей, она ни на кого из мужчин и смотреть не хотела. Многие, в том числе и ответственные работники, предлагали ей законный брак и прочную материальную базу и даже жаловались письменно на её несговорчивость в вышестоящие учреждения,  - но она была холодна и неприступна, как золотая рыбка. И вот наконец она дождалась своего суженого и хоть сейчас готова идти с ним во Дворец бракосочетаний.
        Мы обнялись, поцеловались и договорились, что будем жить не где-нибудь, а именно в Рожденьевске-Прощалинске, в том доме, где я впервые увидел «Люби - меня!» в количестве 848 экземпляров.
        Затем Люба повела меня к себе домой, где я временно поселился, а сама приступила к оформлению ухода с работы. На стене Любиной комнаты висел мой точный портрет, нарисованный её дедом и помещённый самой Любой в изящную пластмассовую рамку.
        Через пять дней Люба села в коляску моего мотоцикла и вместе со мной покинула Надеждинск-Исполнительск, держа совместный путь к новой счастливой жизни.
        Перед отъездом из Надеждинска-Исполнительска я пошёл проститься с Анатолием Анатольевичем и поблагодарить его за побочное действие ЭМРО. Уже на дальних подходах к гостинице я увидел длинную извилистую очередь, тянущуюся через весь квартал.
        - Куда эта очередь?  - спросил я у нарядной дамы.
        - Это очередь на выпрыганье,  - весело ответила дама.
        Только тут я заметил, что очередь состояла из женщин. Лишь кое-где виднелись вкраплённые в эту очередь мужчины, стоявшие с понурым и затравленным видом; это были мужья, приведённые жёнами для выпрыга в приказном порядке. Меня удивило, что среди женщин различного возраста стояло немало девушек лет восемнадцати-двадцати - уж им-то побочные результаты ЭМРО были вовсе не нужны. Очевидно, их захватил вихрь моды.
        Следуя вдоль очереди, я дошёл до подъезда гостиницы. Здесь для поддержания порядка стоял наряд милиции. Часть улицы была перегорожена рогатками, и виднелись знаки, запрещающие проезд транспорта. Через короткие промежутки времени с одиннадцатого этажа из окна учёного выпрыгивала очередная доброволица, гулко ударялась о землю и затем в изодранной одежде и с поломанными каблуками, но с бодрым и радостным выражением лица отходила в сторону. Некоторые же сразу бежали снова занимать очередь. На месте многочисленных приземлении тротуар и мостовая были так покорябаны, будто там прошла колонна тяжёлых танков.
        С трудом добравшись до комнаты № 1155, я поздравил учёного с успехом, но при этом был поражён его хмурым и усталым видом.
        - С той ночи, как наша дежурная по этажу сделала свой прыжок и рассказала о нём знакомым дамам, а те, в свою очередь, своим знакомым, отбою нет от желающих прыгать,  - без радости в голосе поведал мне Анатолий Анатольевич.  - Правда, универсальность ЭМРО теперь твёрдо установлена, поскольку не было ни одного несчастного случая, но сам я настолько устал от этой суеты, что снова чувствую себя шестидесятилетним. Мне даже некогда самому сделать прыжок!
        Я рассказал учёному о резкой положительной перемене в своей судьбе, и в ответ он дружески пожал мне руку и пожелал мне счастья в семейной жизни. Затем я поспешно вышел из комнаты, ибо ожидающие очереди на выпрыг начали колотить в дверь.
        Увы, ЭМРО до сих пор не введён в массовое производство, ибо учёный не смог довести до конца работы вследствие своей преждевременной кончины. Как я потом узнал, он ещё две недели подряд непрерывно принимал доброволиц-прыгальщиц, не дававших ему покоя ни днём ни ночью. Однажды, желая повысить свой жизненный тонус, он выпрыгнул из окна, но, задёрганный событьями, забыл перед этим принять свой эликсир.

        13. Счастливые итоги

        Мы благополучно прибыли в Ленинград, после чего Люба настояла на немедленной продаже мотоцикла, дабы на вырученные деньги купить телевизор. Я приналёг на учебники и в скором времени сдал экстерном за весь курс техникума. Получив диплом, я позвонил своему талантливому брату, который поздравил меня с успехом и пригласил к себе в гости вместе с молодой женой. Меня Виктор сперва не узнал в лицо. Но когда я поведал ему об ЭМРО, он сказал, что он лично не пошёл бы на такой эксперимент, ибо побочное действие эликсира снизило бы уровень его маститости и могло бы даже вызвать неудовольствие начальства. О Любе же он отозвался весьма положительно и одобрил мой выбор. Любе тоже очень понравился мой брат и интеллигентная атмосфера, царящая в его отдельной квартире.
        Вскоре мы с Любой навсегда переехали в Рожденьевск-Прощалинск, где родители мои выделили нам две комнаты. В комнате моего детства я с величайшей осторожностью снял со стен слои обоев, наросшие за долгие годы на 848 изображениях «Люби - меня!», и реставрированные стены предстали в своём историческом виде. Но теперь кроме 848 портретов в этой комнате живёт и та, о встрече с которой я мечтал, глядя в детстве на эти самые портреты!
        Официальную свадьбу мы справили именно в этой комнате. Кроме родителей, на семейном празднике присутствовало много соседей с нашей улицы, и все они остались довольны и угощением, и внешним видом невесты. В довершение торжества пришла поздравительная телеграмма от брата, которую я зачитал гостям и родителям. Она гласила:

        Поздравляю надетьем уз прометея зпт желаю дальнейших свершений успехов тчк абзац поскольку иррациональность метаболических алгоритмов и синусоидность физиотерапевтических диэлектриков требуют локализации компрадорских изотерм зпт присылаю сто рублей свадебные расходы тчк твой высокообразованный брат.

        После зачтения телеграммы поднялся мой отец и со слезами радости на глазах произнёс тост в честь новобрачных. Он горячо поздравил меня с тем, что теперь я избавился от своих «не» и стал достойным членом семьи, чем глубоко обрадовал родителей.
        Но этим не кончились события того знаменательного дня! Когда после танцев под радиолу гости разошлись по домам, вдруг засветился экран нового телевизора, который ещё не был даже подключён к антенне. На экране показалось лицо Васи-с-Марса. С огорчением я увидел, что мой друг сильно постарел за эти годы.
        - Здорово, бродяга!  - сказал Вася.  - Ну, как дела на свадебной хавире?
        - Всё в порядке, носки и пятки,  - бодро ответил я.  - Мечты мои сбылись!
        - Вижу, вижу,  - сказал мой инопланетный друг.  - Поздравляю и желаю дальнейших свершений.
        - Спасибо, Вася!  - с волнением проговорил я.
        - Не за что, друг мой, не за что.
        - Вася, а когда ты снова покажешься?  - спросил я.
        - Теперь уже никогда,  - ответил он и, помахав на прощанье рукой, тихо скрылся с экрана.
        Жизнь моя в Рожденьевске-Прощалинске течёт хорошо. Я теперь занимаю довольно ответственное место, и все мной вполне довольны. Мой отец больше не рассказывает своих охотничьих историй: когда я подробно изложил ему свою жизнь, то её действительные события произвели на него такое впечатление, что он перестал лгать.
        Теперь никто не считает меня человеком с пятью «не», и мою находчивость и деловитость ставят в пример другим. Что касается дел семейных, то с Любой мы живём очень дружно, душа в душу, и между нами не было ещё ни одной ссоры.
        Изредка по ночам, когда в доме все спят, а мне не спится, меня охватывает нелепая грусть по моему бестолковому прошлому. Не зажигая света, я тихо встаю с постели и сажусь перед выключенным телевизором. Но на экране ничего не появляется.

        Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала

        1. Введение

        Теперь, когда у каждого есть личные крылья и когда каждый знает, что он может в любую минуту употребить их для полёта,  - теперь на Земле крылья эти утратили свою популярность. На планете нашей пользуются ими главным образом некоторые романтически настроенные влюблённые да ещё сельские письмоносцы в отдалённых районах во время весенней распутицы.
        И уже мало кто помнит, как трудно было Алексею Потаповичу Возможному изобретать эти крылья, и пробивать своё изобретение сквозь различные барьеры, и осуществлять всеобщую крылизацию человечества.
        Вот об этом я и хочу напомнить вам, уважаемые Читатели.

        2. Внесение ясности

        Должен предупредить Читателей, что своей статьёй я не собираюсь открывать никакой Америки и что она (статья эта) носит компилятивный характер, отнюдь не претендуя на особую оригинальность как в области сообщаемых фактов, так и в отношении способа их изложения. Крылья - тема вечная, как любовь. О крыльях люди мечтали с самых отдалённых времён. В древних пещерах, в наскальной живописи наряду с другими изображениями мы находим и изображение человека, парящего на крыльях. Герою древнегреческого мифа Дедалу удалось сконструировать крылья для индивидуального полёта. Библия, её апокрифы и вообще религиозная литература всех времён и народов полны упоминаний о летающих существах как положительного порядка (ангелы), так и порядка отрицательного (злые духи, демоны). Темой крыльев полны живопись, скульптура, музыка, киноискусство, научная фантастика, а также фольклор («Был бы я пташечкой, стал бы летати…»).
        Серьёзные деятели литературы - например, Анатоль Франс в «Восстании ангелов» и Марк Твен в «Путешествии капитана Стормфилда на небеса» - не чуждаются темы крыльев. О поэзии и говорить нечего: от давних времён и до наших дней написано неисчислимое множество стихов о крыльях.
        И даже когда настал век авиации и полётов в космос, интерес человека к крыльям, как таковым, не остыл и мечта о личных крыльях не затмилась. Не один пилот и не один пассажир, совершив со сказочной скоростью перелёт Ленинград - Владивосток и сойдя по трапу на твёрдую землю, с ласковой завистью следили за полётом ласточек над аэродромом.
        Парадокс заключался в том, что, создав планёры, дирижабли, самолёты, геликоптеры и космические ракеты, человек продолжал мечтать о полёте на личных крыльях. И в снах он продолжал видеть себя летящим не в салоне реактивного лайнера, не в кабине космического корабля, а просто летящим, парящим как птица.
        Но крыльев не было.
        Были мифы о крыльях, и рассказы о крыльях, и поэмы о крыльях, и стихи о крыльях. Но живого обыкновенного человека, летящего на крыльях, никто, никогда, нигде не встречал.

        3. Справка

        Так было до тех пор, пока Алексей Потапович Возможный не сконструировал крылья и не полетел на них. (См. Авторское свидетельство N 756617-ПС, доб. документация N 1899457-КМ,  - «Крылья человеческие машущие индивидуальные съёмные для управляемого полёта в воздушной среде».)

        4. Детство алексея возможного

        Алексей Возможный родился в Сибири, в селе Ямщикове (ныне - Возможное). Село это довольно большое, с почтово-телеграфным отделением и средней школой.
        Отца Алёша потерял рано, мать же его была сельской почтальоншей. Набрав на почте полную сумку писем, газет и прочей корреспонденции, она с утра отправлялась в окрестные деревни. Весной и осенью, в распутицу, по тракту ходить становилось нелегко, а в небольшие таёжные деревеньки, расположенные среди болотистой тайги, порой и вовсе невозможно было проникнуть. В такие дни Серафима Дмитриевна часто возвращалась домой с сумкой, в которой лежало много недоставленных писем, и горько жаловалась на бездорожье.
        - И неужели никак-никак нельзя было эти письма доставить?  - участливо расспрашивал её маленький Алёша.
        - Никак нельзя. Разве что на гусеничном тракторе или на крыльях.
        - А крыльев тебе не полагается?
        - Крылья только ангелам полагаются,  - отвечала Серафима Дмитриевна. Из этого не следует делать вывод, что она была религиозной. Просто этими словами она хотела образно пояснить ребёнку полную невозможность доставки писем в данных условиях.
        Когда Алексей подрос, он неоднократно заменял мать в её походах в дальние деревни. Он даже пропускал ради этого занятия в школе, на что, впрочем, учителя смотрели сквозь пальцы. Учился он очень хорошо - даже, как считали некоторые, ненормально хорошо. Так, будучи учеником пятого класса, он уже знал некоторые разделы высшей математики, изучаемые в Академии Математических Наук, а когда сдавал выпускные экзамены, то, выбрав вольную тему, вывел доказательство малоизвестной теоремы Сандестрома-младшего, считавшейся недоказуемой.
        Успехи в учёбе не сделали Алёшу ни заносчивым, ни чёрствым. Он был добр к товарищам и всегда готов был помочь людям в беде, даже если это было сопряжено с опасностью. Добр он был и к животным. Если где-нибудь находил он раненую или выпавшую из гнёзда птицу, он притаскивал её домой и ухаживал за ней. Выздоровев, птицы не всегда улетали - некоторые оставались жить поблизости и сопровождали Алексея в его прогулках и походах в тайгу и окрестные деревни. Днём около него всегда летал сокол, а стоило Алёше выйти из избы вечером - появлялась серая сова. Она летела впереди него, то низко стелясь у его ног, то бесшумно взмывая ввысь.
        И каждую весну и каждую осень, в пору перелётов, ненадолго отвернув от стаи, над его домом делал несколько приветственных кругов лебедь: Алексей когда-то подобрал на берегу реки подранка и выходил его в своей избе.

        5. Поворотная ночь

        Окончив школу, Алексей решил ехать в Ленинград поступать в Самолётостроительный институт. Он уже послал туда документы.
        В том году стояло необычно дождливое лето, и однажды мать Алексея, Серафима Дмитриевна, вернулась домой с сумкой, в которой было немало недоставленных писем, газет и переводов. Эту почту она должна была отнести в деревеньку Дальние Омшары, но дойти туда не смогла. Путь в Дальние Омшары лежал через тайгу и моховые болота.
        Так как в сумке среди прочей корреспонденции была и телеграмма, то Алексей решил отправиться сам в эти Омшары, хоть до этого там не бывал. Мать сначала отговаривала его, но он убедил её, что будет осторожен. Захватил сумку, надел брезентовый плащ и двинулся в путь.
        Едва он вышел на тракт, как сокол, по своей привычке, увязался за ним. Крылья его влажно блестели от дождя. Иногда он набирал высоту и, оглядев сверху дорогу, пикировал вниз.
        Затем Алексея нагнала сова. Полёт её был неровен и как-то неуклюж: днём, как известно, совы видят плохо, к тому же эта сова была пожилая. Она тяжело плюхнулась Алексею на плечо, да так и осталась сидеть.
        - Ну только тебя, старуха, здесь и не хватало,  - пошутил юноша, погладив птицу по мокрой спине.  - И с чего это ты днём с места сорвалась, никогда этого с тобой не бывало!
        Вскоре Алексей свернул с тракта на лесную дорогу, а с той - на другую, поуже. Всё было залито водой, но путь виден был хорошо. Вот сокол снова набрал высоту, затем спикировал - и полетел домой. Алексей понял, что идёт верным путём и до наступления темноты ничего дурного с ним не случится.
        Но когда стемнело, Алексей вышел на моховое болото, покрытое кочками и мелким чахлым березняком, и вскоре сбился с дороги. Он петлял, шагал то вправо, то влево, под его сапогами хлюпала болотная жижа. Потом в темноте ему почудилось, что вышел на знакомое место, и тогда он быстро зашагал туда, где, как считал он, должна проходить потерянная им дорога.
        И тут сова довольно больно и сердито клюнула Алексея в плечо. Затем она стала летать вокруг него, чуть ли не задевая лицо крыльями и не давая идти вперёд. Он понял, что птица почуяла недоброе и что ему надо переждать ночь на месте. Он сел на мокрую кочку и задремал. Иногда он просыпался от холода и тогда слышал, как сова начинает сердито хлопать крыльями. Когда рассвело, её уже не было - улетела домой спать.
        Тут, при дневном свете, Алексей увидел, что пройди он ночью ещё шагов десять - и угодил бы в трясину, в так называемое «окно». Эти «окна», поросшие сверху густой травой, и днём-то не всякий отличит от обыкновенной безобидной лужайки.
        Вскоре он отыскал дорогу и без дальнейших происшествий пришёл в Дальние Омшары, где роздал корреспонденцию. Телеграмму же он вручил Екатерине Сергеевне Радугиной, которая оказалась просто Катей; девушка была на год моложе Алексея. Телеграмма извещала Катю о том, что она принята на заочное отделение ветеринарного техникума.
        Катя очень обрадовалась этому известию, а Алексей радовался, глядя на неё. На девушке была чёрная юбка и кофточка из шотландки, которая ей очень шла. Кофточка была в зелёную клетку с чёрными поперечинами и застёгнута была на зелёные пуговицы из пластмассы.
        - О чём вы задумались?  - спросила вдруг Катя.
        - Так,  - ответил Алексей.  - Эти пуговки очень похожи на леденцы.
        - Это хорошо или плохо?
        - Это не хорошо и не плохо,  - ответил Алексей.  - Но мне - нравится.
        - Как странно,  - сказала Катя.  - Как странно! Мне эти пуговицы тоже напоминают леденцы, но никто никогда не говорил мне об этом.
        - Вам теперь будут присылать учебные программы,  - сказал Алексей.  - Если дороги будут плохими, я всё равно буду доставлять вам эти программы.
        - Спасибо,  - сказала Катя.  - Я буду этому рада, Плохо только, что на первом курсе есть химия.
        - Не нравится химия?  - удивился Алексей.
        - Даже хуже,  - ответила Катя.  - Видите вон ту большую осину? Нравится она вам?
        - Ну вижу. По-моему, хорошее дерево. И слышите, как звенят листья?
        - А если б вы тёмной ночью сюда пришли, и я вам показала бы в ту сторону и спросила: «Нравится вам осина?» Вы бы сказали: «Звенит, а какая она - не знаю». Вот так для меня химия.
        - Я вам буду помогать,  - сказал Алексей.
        - Вот спасибо,  - обрадовалась Катя.  - А то я так её боюсь, что в школе на уроках химии стихи писала, чтоб не так страшно было. На одном уроке вот какое стихотворение написала:
        Сегодня на северном склоне оврага,
        Где ивы обветренный ствол,
        Где солнце, и снег, и подснежная влага,
        Цветок долгожданный расцвёл.

        Стоит он над снегом, над жухлой травою,
        От света и воздуха пьян.
        С утра над бедовой его головою
        Клубится весенний туман.

        Могла бы нагнуться, могла бы сорвать я  -
        Но он лишь один на снегу.
        Он ждёт не меня, он ждёт своих братьев  -
        Сорвать я его не могу.

        Потом она сказала:
        - Я знаю, это не очень удачно, Но ведь это для себя. Мы летом тут в речке часто купаемся, а иногда я одна хожу купаться на лесное озеро, это три километра отсюда. Как я там плаваю, как ныряю - никому и дела нет, а самой мне там нравится. Вот так и стихи.
        Эта ночь на болоте и последовавшее за ней знакомство с Катей оказали на Алексея Возможного странное, как может показаться на первый взгляд, воздействие. Вернувшись домой, он затребовал из Самолётостроительного института документы и вскоре уехал в ближайший райцентр, где поступил на курсы работников почтовой связи.
        Многие дивились, и до сих пор дивятся, почему он при своих способностях избрал столь скромный и столь невысоко оплачиваемый трудовой путь. Одни считают, что здесь повлияло стремление быть ближе к Кате; другие напирают на то, что мать Алексея Возможного была уже в предпенсионном возрасте, часто хворала, и сын не захотел оставлять её в одиночестве; третьи же предполагают, что в ту ночь, когда Алексей сидел в лесу, ожидая рассвета, он вовсе не спал, а думал о крыльях для человечества и так чётко представил их себе, что уже не хотел будто бы тратить время на институт, стремясь поскорее взяться за работу.
        Однако из поздних дневниковых записей Алексея Возможного видно, что конкретных мыслей о крыльях у него тогда не возникало. Он пишет: «О крыльях я в те дни ещё не думал. Но у меня появилось чувство, которое я назвал бы так: предзнание. Я знал, что надо что-то найти и что будущая находка где-то рядом».

        6. Крыльев ещё нет

        По окончании курсов Алексей Возможный был направлен в родное село, где занял место помощника начальника отделения связи. Оно было свободно, так как его предшественник недавно ушёл на пенсию.
        В Ямщикове дивились тому, что столь способный человек избрал себе столь малоперспективную специальность. Над ним даже подшучивали - впрочем, весьма добродушно. Девушки, например, сложили о нём частушку, которую несколько раз исполнили со сцены деревенского клуба:
        Наши мальчики хвалены
        Прежде пёрли в институт,
        А теперя в почтальоны
        Просто-напросто идут!

        Как видите, песенка вовсе не обидная. Надо заметить, многим даже пришлось по душе, что талантливый юноша выбрал такой скромный путь и остался в родном селе. Когда же Алексея спрашивали, неужели ему не хочется поехать учиться в большой город или поездить по белу свету, он отмалчивался. Но, как нам теперь известно, однажды он сделал в своём дневнике такую запись: «Я думаю, что внимательное созерцание квадратного метра поля или луга, когда наблюдатель находится в состоянии душевного покоя, даёт сознанию большее ощущение простора и полноты жизни, нежели тысячекилометровые переезды и перелёты и многократная смена мест обитания. Каждый сам в себе носит свой простор».
        Впрочем, Алексей не был таким уж неколебимым домоседом. Когда в Москве был объявлен международный турнир на лучший результат шахматной игры с новейшей логической электронной машиной, он испросил у начальника почты отпуск и направился в столицу. Предварительно он выучился игре в шахматы по самоучителю и сыграл несколько партий с местным чемпионом, счетоводом Петром Степановичем Бирюковым.
        Условия международного турнира были таковы. Первая премия предназначалась тому, кто сыграет с машиной вничью; вторая - тому, кто сдастся ей не ранее тридцатого хода. О выигрыше речи не было, так как считалось, что человеку победить в игре эту машину невозможно. Однако Алексей, сыграв три партии, в первой сделал ничью, а две остальные выиграл.
        Получив довольно крупную денежную премию, он накупил целый контейнер книг по самым различным отраслям знаний, а также много подарков для матери и односельчан. Кате же он привёз очень дорогую электронную собаку. Она была размером со шпица и умела бегать, прыгать и лаять. Больше никаких достоинств у собаки этой не было, а к тому же она сразу сломалась. Вообще справедливости ради надо сказать, что, хоть Алексей и любил делать подарки, но выбирать их не умел. Все его покупки - если только речь идёт не о книгах и не об инструментах - поражают своей непрактичностью и никчёмностью.
        Вернувшись в Ямщикове (ныне Возможное), Алексей продолжал работать на почте. В дни большой нагрузки, перед праздниками, а также в плохую погоду, он сам охотно разносил корреспонденцию по дальним деревням. Не скроем, что всего охотнее носил он письма и газеты в деревню Дальние Омшары.
        Так прошло два года.

        7. Крылья как таковые

        Однажды весной, в первый день своего отпуска, Алексей Возможный зашёл в сельский клуб. Здесь висела свежая стенгазета, в которой наряду с прочими злободневными материалами был помещён рисунок местного художника Андрея Прокушева. Рисунок изображал молодого человека с сумкой на боку, из которой торчали письма и газеты. Молодой человек этот сидел на велосипеде. Точнее, падал вместе с велосипедом, так как ехать не мог: велосипед по втулки увяз в дорожную грязь.
        Внизу был чётко написан стишок, сочинённый молодым письмоносцем Николаем Тараевым:
        Несмотря на все усилья,
        Не качусь, а падаю.
        Не колёса здесь, а крылья
        Почтальонам надобны!

        Очевидцы рассказывают, что Алексей Возможный, прочитав это четверостишие, на мгновение застыл, а затем торопливым шагом направился к выходу. Некоторые добавляют, что при этом он хлопнул себя по лбу и проговорил какое-то древнегреческое слово.
        После этого он три дня нигде не показывался. На вопросы соседей, что такое стряслось с Алексеем, почему его не видно, мать его, Серафима Дмитриевна, сокрушённо качала головой и говорила: «То пишет, то чертит на бумаге что-то, ночей не спит. Не знаю, что и делать с ним…»
        Вскоре Алексей уехал в Москву. Вернулся он через пять дней. Мать рассказывала соседям, что он привёз какие-то проволочки, баночки, металлические маленькие штучки и ещё какие-то непонятные предметы.
        Затем на попутном грузовике он направился в райцентр, где накупил холста, рыболовных капроновых лесок и много тюбиков с клеем БФ.
        Ещё через день Алексей пошёл к местному столяру Михаилу Андреевичу Табанееву и попросил у него сухих дощечек и планочек. Тот охотно дал просимое, но поинтересовался, на что это Алексею надобно.
        - Крылья буду ладить,  - ответил Возможный.
        - В птицы записаться хочешь?  - засмеялся добродушный столяр.  - Ну что ж, дело неплохое… Птицей станешь - не забудь мне пол-литра в клюве принести.
        - Ладно уж, принесу.
        В тот же день Алексей отправился в Дальние Омшары. Он рассказал Кате о том, что скоро сделает крылья.
        Катя внимательно выслушала его и задумалась.
        - О чём ты думаешь?  - спросил её Алексей.  - Ты не веришь, что человек может летать?
        - Нет, я верю,  - тихо ответила Катя.  - Но если у тебя ничего не выйдет с крыльями, ты всё равно останешься для меня тем же.
        Тогда Алексей обнял и поцеловал Катю, а на другой день они отправились в райзагс, а оттуда в Ямщикове - и Катя поселилась в доме Алексея. На этом, в сущности, кончаются все сердечные тревоги в жизни Возможного. Дальше - в этом отношении - судьба его и Кати сложилась счастливо, и они жили душа в душу. Должен признаться, что, принимаясь за эту главу, я боролся с соблазном хоть немного драматизировать любовные переживания Алексея и Кати. Но удержался от этого, ибо моё дело - повествовать только о фактах.
        Теперь Алексей и Катя целыми днями находились в пристройке, где Алексей оборудовал небольшую мастерскую. Он подбирал и пилил планки, обстругивал их и склеивал, а Катя, наложив на холст картонное лекало, резала этот холст большими ножницами, а потом сшивала большой иглой, употребляя вместо ниток рыболовную леску.
        Однако работы было так много, что Алексей связался с ребятами из местного школьного кружка авиамоделистов. Работали они охотно, их и не прогнать было из пристройки, но галдели ужасно, споря друг с другом из-за сборки узлов,  - и мать Алексея была этим не очень-то довольна. Но помощь ребят освобождала Алексея от многих часов черновой работы и давала ему возможность заняться вспомогательным электронным устройством, которое должно было сделать полёт совершенно безопасным.
        И вот крылья были готовы.
        В этот день Катя надела спортивные брюки и красивую кофточку, а Алексей облачился в свой единственный парадный костюм и приладил к рукам крылья. Пришли и ребята-авиамоделисты. Оделись они как обычно, но все были умыты и причёсаны, что случалось с ними не каждый день.
        - А ты, мама, пойдёшь с нами на испытание?  - спросил Алексей Серафиму Дмитриевну.
        - Не хочу на баловство ваше глядеть,  - строго ответила Серафима Дмитриевна.  - Делом бы лучше занялись!
        Тогда все, кроме неё, отправилась к выгону. Впереди шагал Алексей Возможный в парадном костюме и с крыльями, за ним Катя в клетчатой кофточке с пуговицами-леденцами, а уж за Катей - ребята. Погода стояла отличная, но отличная она или плохая, не имело значения: крылья годились для любой погоды.
        Коров на выгоне в этот час не было, и людей нигде поблизости тоже не было, не видно и не слышно было птиц. Только сокол, как всегда, увязался за Алексеем и молча летал вокруг него.
        И участники испытания тоже молчали, потому что приближался ответственный момент.
        - Полетит дядя Лёша сейчас, а веселья нет,  - сказал вдруг самый маленький из авиамоделистов.
        Ему никто ничего не ответил.
        - Ну начинаю полёт,  - Алексей посмотрел на Катю и побежал к середине выгона, расправляя на бегу крылья. Затем он оторвался от земли и полетел.

        8. Дальнейшие события

        Алексей сделал несколько небольших кругов над серединой выгона, а потом по прямой полетел к старой большой черёмухе, что стояла у края поля возле ручья. Сокол летел рядом с ним. Казалось, птица нисколько не удивлена полётом человека.
        Набрав высоту, Алексей перевалил через крону дерева и круто пошёл вниз. Внезапно сокол с коротким предупреждающим криком вынырнул навстречу ему. Алексей резко свернул, ещё немного и он пропорол бы правое крыло о сухой жёсткий сук и, конечно, упал бы. Теперь благодаря соколу он избежал опасности. Но сокола на мгновение сдавило между суком и крылом. Птица молча упала в ручей, и её потащило течением. Лапы у неё были прижаты к телу, как при полёте. Но так же птицы сжимают лапы и в миг смерти.
        Алексей долго летел над ручьём, сопровождая мёртвого сокола. Того волокло над бледно-зелёной подводной травой, над ржавыми консервными банками, над какими-то мятыми дырявыми кастрюлями и изодранными резиновыми сапогами, лежащими на дне. Дальше ложе ручья стало глинистым, а берег был весь в ямах: отсюда брали глину для печей. Затем ручей расширялся, здесь был омут. Сокол исчез в его глубине.
        Алексей набрал высоту и начал делать крутые виражи, чтобы током встречного воздуха осушить выступившие на глазах слёзы. Рукой отереть их он не мог - этому мешали крылья.
        Затем он вернулся к Кате и ребятам-авиамоделистам.
        - Я нечаянно убил сокола,  - сказал он Кате, снимая крылья.
        На краю правого крыла виднелось небольшое красное пятно.
        - Как это грустно,  - сказала Катя.  - И именно сегодня…
        - Теперь полетай ты,  - сказал ей Алексей.
        Катя надела крылья и сделала несколько кругов над выгоном. Потом разрешено было полетать самому старшему из авиамоделистов, ученику десятого класса Мите Добрышеву.
        - Ну, понравилось?  - спросила его Катя, когда тот отлетался.
        - Понравилось, ничего,  - ответил Митя.  - Но на «ТУ-104» лучше. Когда я на «ТУ-104» с папой в Киев летал - вот это да!
        - А я на «ИЛ-18» летал,  - сказал самый маленький из авиамоделистов.  - Вот это веселье было!
        Ребята побежали к селу, и Алексей с Катей остались в поле одни. По-прежнему кругом было безлюдно. Поднявшийся северо-восточный ветер гнал на выгон пыль с просёлочной дороги.
        - Что ж, Катюша, идём домой,  - сказал Алексей.  - Испытание закончено. Ты рада?
        - Рада,  - ответила Катя.  - Но я почему-то думала, что радость будет больше.
        - Я тоже так думал,  - согласился Алексей.  - Ты понимаешь, когда я летел, это было приятно, но совсем не так, как летаешь во сне. Не получается ли так: давая людям свои крылья, я отнимаю у них мечту о крыльях?
        - Ты сделал очень важное дело,  - утешила его Катя.  - У человека крыльев никогда не было - а вот теперь они есть.
        - Да, крылья есть.
        И оба они не спеша пошли домой.
        Часа через полтора Алексей взял денег, повесил на шею провизионную сумку, надел крылья - и полетел в магазин. Сельмаг находился довольно далеко от их дома. Алексей летел не над улицей, а задами, чтобы не возбуждать излишнего внимания. Когда он приземлился у магазина, там только что кончался перерыв, и покупатели ещё не подошли. Он был первым. Заведующая сельпо тётя Света Целовальникова сидела на крылечке.
        - А, прилетел-пожаловал,  - улыбнулась она.  - Мне ребята уже сказали, что ты крылья наладил… А грузоподъем у них какой? Кроме самого себя, много груза поднять можешь?
        - Нет, не очень много,  - ответил Алексей.  - Килограмма два-три.
        - Маловато,  - покачала головой тётя Света.  - С такими крыльями не разживёшься… А скорость какая?
        - Скорость больше, чем у пешехода. Но не намного. Километров пятнадцать в час.
        - Не шибкая скорость. Вот у меня племянник мотоцикл «ИЖ» заимел, так на тракте километров сто выжимает. А выпьет, так, говорит, и сто двадцать даёт.
        Алексей сделал покупку и полетел к столяру. Тот сидел у окна, уже выпивши по случаю хорошей погоды. Алексею он обрадовался.
        - Ну и молодец ты, паря! И на саном деле крылья смастерил! И пол-литра мне в клюве принёс!
        Затем он ощупал крылья и попросил дать ему полетать на них.
        - Простите, Михаил Андреевич, крыльев дать вам сейчас не смогу,  - сказал Алексей.  - Вы сейчас выпивши немного, а у меня здесь электронно-бионический тормоз. Человек в состоянии опьянения взлететь на этих крыльях не может. Зато он не может и разбиться.
        - Тоже хорошо!  - воскликнул Михаил Андреевич.  - Умная голова у тебя!.. А какой потолок у них?
        - Около двухсот метров.
        - Н-да,  - протянул Табанеев,  - потолок подкачал… Но ты не горюй, ты всё равно важное изобретение сделал.
        Как теперь известно, именно в этот день вечером Алексей Возможный сделал в своём дневнике следующую запись: «Помимо того, что сокола жалко, нет вообще ощущения большой радости. Быть может, радость - это вид энергии, а неисчерпаемых источников энергии нет. Много радости расходуется на само ожидание радости - и вот, когда мы приходим к цели, цель эта нас не так уж и радует».
        Несколько ниже он пишет: «Я чувствую себя человеком, долго искавшим клад и наконец нашедшим его. Да, я откопал сундук, на крышке которого написано: „Здесь миллионы“. Я взломал сундук и там нашёл миллионы. Но это не золото. Увы, это бумажные деньги. Они давно утратили хождение и заменены другими денежными знаками. Я не могу раздать их людям - они им не нужны. Они порадуют только коллекционеров (которые, впрочем, тоже люди). Клад найден слишком поздно».

        9. Запоздалый стрелок

        Как мы теперь знаем из воспоминаний современников, в самом эпицентре открытия - в селе Ямщикове - создание крыльев не вызвало большого шума. Это и понятно: в селе этом Алексей Возможный был своим человеком, его считали добрым малым, слегка чудаковатым, и изобретение им крыльев восприняли как проявление безвредной (но и бесполезной) чудаковатости.
        Но затем, хоть Алексей никак не рекламировал своих крыльев, слухи о них кругами пошли от его родного села к соседним сёлам, к городкам, к городам. И чем дальше уходили слухи, тем более они видоизменялись. Через несколько дней распространилась легенда о некоем летающем человеке, который похитил из райпо и унёс под крыльями ящик хлебного вина. По другому варианту, этот летающий человек был вовсе и не человек, а морально разложившийся десантник-инопланетник с летающей тарелки, и похищал он не спиртные напитки, а деньги чистоганом. Были и иные варианты, ещё более странные. Но у всех этих слухов было нечто общее: всюду указывалось конкретное место, где происходят чудеса,  - село Ямщикове.
        Поэтому вскоре из одного небольшого города, отстоящего недалеко от Ямщикова, в село это был направлен многосторонний журналист Леонид Могилан, чтобы выяснить всё на месте и опубликовать в газете корреспонденцию, разъясняющую суть дела и пресекающую ложные домыслы.
        Когда-то Леонид Могилан сотрудничал в одной центральной газете, но оттуда был за что-то уволен и переехал работать в ту небольшую газету, о которой идёт речь. Здесь редактор полюбил его за свежесть стиля. Так, Могилан никогда не употреблял слова «нефть», а всегда писал «наше чёрное золото»; никогда не говорил «хлопок», а всегда - «наше белое золото»; а вульгарное слово «пушнина» он заменял образным выражением «наше мягкое золото». Кроме того, хоть жил он всегда в городах, но считался знатоком сельского хозяйства и иногда даже сочинял стихи и песни на сельхозтему. В поэзии он почему-то подражал дореволюционной поэтессе Мирре Лохвицкой. Об этом свидетельствует хотя бы его «Сельская вакхическая»:
        Пастух Мефодьич! Доярка Маша!
        Я с вами дружбе сердечной рад!
        За яровые поднимем чаши,
        За полноценный суперфосфат!

        Споём и спляшем! Эван! Эвоэ!
        В экстазе выпьем артелью всей
        За все комбайны, за все удои,
        За яйценоскость родных гусей!

        Так как Ямщикове было селом и находилось в сельской местности, то туда был направлен именно Могилан. Через два дня в газете появилась его статья, которая называлась «За крыло да на солнышко!» Она начиналась так:
        «В то время как крепнет добыча мягкого золота, множится вывоз удобрений и свершается ряд иных свершений и мероприятий, есть у нас ещё тёмные пятна, есть и отдельные носители этих тёмных пятен.
        Некий А. Возможный, отклонившись от дружного коллектива работников связи, вместо того чтобы заботиться о срочной доставке писем сельским труженикам, занялся бесцельным прожектёрством и вздумал летать на крыльях.
        Эти антинаучные полёты, не подкреплённые выводами и доводами науки, невольно наводят на мысль о том, что А. Возможный хочет противопоставить себя рядовым труженикам села Ямщикова и возбудить в них религиозные суеверия в своих личных целях…»
        В таком духе был написан целый подвал. Кончалась статья возгласом: «А не пора ли ударить по крыльям гр. А. Возможного!»
        Вскоре эта отрицательная статья сделала своё положительное дело. В самом деле, напиши Могилан статью хвалебную - она могла бы пройти незамеченной. Положительная статья не требует ответа, а отрицательная требует. Она немедленно была обсуждена на районном собрании почтовых работников и признана грубо заушательской и искажающей факты. В одну из центральных газет было послано письмо за многими подписями. Вскоре в Ямщикове прибыл столичный корреспондент, а через три дня в его газете появилась не очень большая, но весомая заметка, которая называлась «Оглоблей по крыльям». В ней рассказывалось о том, что периферийный изобретатель-практик, сконструировавший крылья для письмоносцев, подвергся грубым нападкам в местной печати. Вместо того чтобы морально поддержать Алексея Возможного, Л. Могилан, не разобравшись в сути дела, обрушился на него с нелепыми придирками в своей технически неграмотной статье.
        Вслед за тем в Ямщикове приехала известная журналистка Нина Антитезова. В толковой и дружественной статье она поведала широкому читателю об Алексее Возможном и его изобретении. Статья называлась «Сельский Дедал».
        В Ямщикове потянулись корреспонденты, фотографы, репортёры, телевизионщики и киношники.
        Представитель массового научно-популярного журнала «Техника-каждому» уговорил Алексея послать чертежи и техническое описание крыльев в Бюро изобретений. Алексей последовал доброму совету и вскоре получил авторское свидетельство.
        Затем Алексей Возможный сделал вторую пару крыльев. Эти крылья он принёс в своё почтовое отделение, чтобы ими могли пользоваться письмоносцы. Крылья вполне оправдали себя. Пошли осенние дожди, дороги к некоторым отдалённым деревням стали труднопроходимыми, но доставка почты шла без помех. Почтальон, отправлявшийся в дальнюю деревню, брал крылья и летел над дорожной грязью и болотами. Иногда ими пользовались и врачи, а также лекторы, летавшие в глубинку. Эти крылья лежали, всегда готовые к употреблению, на специальной полке в почтовой конторе. Их прозвали «дежурными крыльями».
        Вскоре, зайдя в сельский клуб, Алексей увидал там свежий номер стенгазеты, где помещён был новый рисунок Андрея Прокушева. Рисунок тот изображал сельского письмоносца. Он бодро летел на крыльях, а на шее у него висела сумка, из которой торчали письма и газеты. Внизу можно было прочесть четверостишие уже известного нам сельского поэта:
        Над тайгой лечу зелёной,
        Что мне ямы, впадины,  -
        Потому как почтальону
        Нынче крылья дадены!

        Однако нужно заметить, что мать Алексея, отправляясь на разноску почты, крыльями никогда не пользовалась. Впрочем, скоро она вышла на пенсию.
        Что касается Кати, то она, после того как крылья прошли испытание, изредка летала на них, но относилась к ним с какой-то тайной боязнью. Не то чтоб она боялась разбиться - нет, совсем нет. Просто её безотчётно тревожило то маленькое ржаво-красное пятнышко на правом крыле.
        Да и сам Алексей Возможный тоже редко пользовался крыльями. Характер его несколько изменился, он теперь часто бывал грустным. К этому времени относится такая запись в дневнике: «В сущности, формула движения машущего крыла настолько проста, что только случайность помешала людям открыть её в предшествующие века. Я не чувствую себя победителем. Я чувствую себя неопытным, но самонадеянным стрелком, случайно попавшим в яблочко… Вся мишень испещрена попаданьями возле этого яблочка, и видно, что стрелки были опытные и меткие, но им просто не везло. Стрелки давно умерли, а мишень осталась, пришёл я и попал в цель. Но это была их цель! Я - запоздалый стрелок».

        10. Дорожные встречи

        Теперь на имя Алексея Потаповича Возможного шло много писем. Его сослуживцы, беззлобно подшучивая над ним, утверждали, что он нарочно поступил работать на почту, дабы получать корреспонденцию, так сказать, не отходя от рабочего места. В письмах люди спрашивали, скоро ли будет налажено массовое производство крыльев, какова будет их цена, и задавали много других вопросов.
        Всё это привело Алексея к мысли, что пора поднять вопрос о широком выпуске крыльев, с тем чтобы промышленность смогла удовлетворить намечающийся спрос на них. Посовещавшись с Катей, он взял в отделении связи отпуск за свой счёт и направился в центр. Катя проводила его до районного города, где он сел в поезд. С ним был небольшой чемодан и крылья в чехле из водоотталкивающей ткани. Чехол этот сшила Катя.
        В купе уже сидело три человека. Они ехали, как оказалось, на слёт изобретателей-переростков в областной город. Их имена не дошли до нас, поэтому я для удобства буду именовать их Брюнет, Рыжий и Старикан.
        Увидав чехол, Брюнет спросил у Алексея, что в нём такое.
        - Крылья машущие для индивидуального полёта,  - ответил Алексей.
        - Ну кому теперь нужны крылья!  - воскликнул Брюнет.  - Кругом полно самолётов! Я ведь знаю, что надо изобретать и чего не надо. Я изобрёл антиалкогольный ящик для хранения денег. Я хочу его зарегистрировать под девизом: «Сезам - не открывайся!» - С этими словами Брюнет выдвинул из-под сиденья небольшой железный сундучок. На нём, очевидно рукой изобретателя, был выведен зелёной масляной краской стишок:
        И жена и я довольны  -
        Уменьшается расход.
        Ящик антиалкогольный
        Наши деньги бережёт.

        И горжусь я без рисовки
        Изобретеньем своим:
        Этот ящ. в командировке
        И в быту незаменим.

        - А каково назначение этого ящика?  - поинтересовался Алексей.
        - Этот антиалкогольный ящик предназначен для хранения денег,  - ответил Брюнет.  - Получив получку, вы кладёте в ящик сумму денег, которую вам надо сберечь для каких-либо целей, отложив себе часть на ежедневные расходы. Если вы выпьете и захотите добавить на выпивку денег из ящика - он не откроется, как бы вы ни вертели ключом. Дело в том, что в ящик вмонтирован агрегат, улавливающий спиртной запах и при этом автоматически запирающий замок. Более того, если вы сами трезвы, но рядом или в пределах трёх метров находится выпивший человек, ящик тоже не откроется. Таким образом, если к вам придёт нетрезвый приятель и станет подбивать вас на выпивку за ваш счёт - ничего у него с этим делом не выйдет, и вы гарантированы от трат. Если же вашей жене (предполагается, что она непьющая) понадобятся деньги на что-либо - она может открыть ящик в любую минуту ключом, который вы вручаете ей. И вот благодаря этому ящику в семье всегда будет мир.
        - Ну а если я холостяк, и притом непьющий, значит, ящик отпадает?  - спросил Алексей.
        - Вовсе нет!  - ответил изобретатель.  - Непьющим холостяком ящик может быть использован как копилка. Предположим, вы хотите скопить денег на мотоцикл. С каждой получки вы кладёте в ящик определённую сумму и опять-таки часть денег оставляете себе на повседневные расходы. Из этих денег вы ежедневно покупаете себе четвертинку водки и, разумеется, выпиваете её. Этим самым вы гарантируете неприкосновенность от самого себя хранимой в ящике суммы.
        - Но так и спиться можно,  - заметил Алексей.
        - Это уже частный вопрос,  - ответил Брюнет недовольным тоном.  - Важна новизна идеи.
        - А какое у вас изобретение?  - обратился Алексей к Рыжему.
        Рыжий молча извлёк из кармана небольшой свёрточек. Развернув бумагу, он вынул нечто напоминающее по форме электрическую пробку. Только пробка эта была отлита целиком из металла.
        - Неперегорающая вечная пробка!  - объявил Рыжий.  - У меня уже и рекламное объявление готово.  - Он расправил бумажку и прочёл, вернее, пропел на мотив старинной песни «Когда б имел златые горы»:
        Не пожалев труда-терпенья,
        Я вашу выполнил мечту,
        Я изобрёл изобретенье,
        Необходимое в быту!

        Пусть замыканием коротким
        Всё уничтожится дотла,
        Сгорит весь дом, сгорит проводка,
        Но будет пробочка цела!

        Далее Рыжий перешёл на прозу:
        - Вы вставляете в сеть эту пробку и можете быть спокойны - она никогда не перегорит. Включайте все электроприборы - ей хоть бы что. Провода сгорят, приборы сгорят, дом сгорит - а она всё равно цела! Представляете, какая будет экономия на пробках во всемирном масштабе!
        - Позвольте,  - удивился Алексей,  - но ведь пробки для того и существуют, чтобы в определённых условиях перегорать. В этом их назначение.
        - Вы, молодой человек, видно, ничего в изобретательском деле не понимаете,  - вмешался Старикан.  - Если в основе изобретения лежит новая мысль - значит, изобретение ценное. Вот я…
        - А вы что изобрели?  - обратился к Старикану Алексей.
        - Я не изобрёл, я сделал открытие. Я создал Микстуру Долголетия, сокращённо - «Мидол». Если вы раз в год, в день своего рождения будете принимать эту микстуру - вам обеспечено необоримое здоровье и долгая жизнь. Вы проживёте до ста пятидесяти лет.
        Старикан вытащил из-под вагонного столика большую бутыль, полную какой-то тёмной жидкости. К горлышку сосуда была привязана бумага, на манер аптечной сигнатурки, только гораздо больше размером. На одной стороне было написано дрожащим старческим почерком:
        «Любой человек в домашних условиях может приготовить „Мидол“ на радость себе и окружающим.
        Состав „Мидола“: Соль поваренная. Соль фиксажная. Сахар. Одеколон „Шипр“. Керосин. Денатурат. Чернила ученические синие. Жидкое мыло. Чесночный сок. Уксус. Спирт нашатырный. Клопомор бытовой. Политура мебельная. Горчица столовая. Касторка аптечная. Лак для ногтей. Рассол огуречный. Жир рыбий.
        Смешать, взболтать и настоять».
        На другой стороне сигнатуры той же рукой был написан стишок:
        Пять литров микстуры моей
        Ты выпей приёмом единым  -
        И станешь быка здоровей,
        И будешь всегда невредимым.

        Ни выходки женских особ,
        Ни вирусов хищная стая
        Тебя не загонят во гроб  -
        Живи, веселясь и блистая!

        - Позвольте,  - удивился Алексей Возможный.  - Там у вас написано «пять литров». Это не описка?
        - Нет, это не описка,  - ответил Старикан.  - Нужно выпить за один приём именно столько - ни грамма меньше, ни грамма больше. И тогда «Мидол» окажет своё благотворное действие.
        - Простите за нескромность,  - спросил Алексей.  - Но, судя по вашему внешнему виду, вы ещё не пили «Мидола»?
        - Нет, пяти литров мне не выпить,  - ответил Старикан.  - Но я ежедневно тренируюсь на пиве. Пива я могу выпивать уже четыре бутылки сразу. Старуха моя недовольна этим и порой даже прибегает к побоям, но я продолжаю тренировку. Года через три я дойду до десяти бутылок - и тогда в один прекрасный день вместо пива я приму нужную дозу «Мидола» и личным примером укажу людям путь к здоровью и долголетию… Правда, прежде мне нужно будет преодолеть рвотный барьер. А как его преодолеть - я ещё не знаю.
        - Что вы подразумеваете под понятием «рвотный барьер»?  - спросил Алексей.
        - Дело в том,  - грустно потупив голову, молвил Старикан,  - дело в том, что моя микстура даже в малых дозах вызывает неудержимые приступы тошноты.
        Следующим утром три спутника Алексея Возможного сошли в областном городе, и дальше он ехал в купе один. В это время он и сделал запись в своём дневнике, подробно изложив свою встречу с тремя изобретателями-переростками. Говоря о первом, он проводит параллель между его антиалкогольным стоп-устройством и своим, применённым в крыльях. Далее он приходит к выводу, что изобретатель, которого я для удобства именую Брюнетом, наметил себе неверную цель, но ему нельзя отказать в остроумном решении технической задачи; вообще же Алексей характеризует его как прагматиста, зашедшего в тупик. Здесь же он высказывает мысль, что, кроме силы воли, есть и сила безволия, и с ней надо считаться.
        Второго изобретателя Возможный характеризует просто как глупца.
        Зато о Старикане пишет вот что: «Несчастный человек?  - Нет, счастливый человек! В нём есть величие подлинного открывателя. Через два года он умрёт от водянки, но, умирая, будет верить, что проживи он ещё год - и он принёс бы человечеству счастье. Путь его ложен, смешон, нелеп - но цель мудра, благородна и современна. Он - антипод, обратный знак, оборотная сторона медали… Но именно медали, а не фальшивой монеты! А на другой стороне медали будет когда-нибудь вычеканен профиль открывателя подлинного эликсира долголетия».
        Далее несколько строк в дневнике вымарано рукой его автора, а затем следует небольшое стихотворение, написанное Алексеем Возможным в том же поезде:
        Я ныне возноситься волен
        В пределы листьев и стрижей,
        В мир обветшалых колоколен
        И крупноблочных этажей.

        Но Человек стремится к звёздам
        В порыве исполинских сил  -
        Увы, он крылья слишком поздно
        Моей рукой осуществил.

        И облетает позолота
        С нежданно сбывшегося сна.
        И радость моего полёта
        Раздумьями омрачена.

        11. Семнадцать учреждений и бэби

        Сойдя на шумном вокзале, Алексей Возможный направился на поиски пристанища. Вскоре он нашёл свободный номер в недорогой гостинице. Вслед за тем он начал поиски учреждения, которое смогло бы заинтересоваться его крыльями и наладить их массовое производство. Забегая вперёд, скажу, что на поиски у него ушло десять дней.
        Первым делом Алексей направил свои стопы в «Главпочтосвязьпроект». Здесь о крыльях уже знали и считали, что это дело хорошее и нужное и что крылья очень помогут периферийным почтальонам. Однако у «Главпочтосвязьпроекта» мастерские были и без того перегружены работой, и Алексею порекомендовали обратиться в «Главспортснарядпроект».
        В «Главспортснарядпроекте» Алексея встретили очень хорошо, здесь тоже знали о его изобретении. Но от производства крыльев отказались, так как крылья не в профиле «Главспортснарядпроекта». Ведь такого вида спорта не существует.
        - Но если наладить производство крыльев, то тем самым возникнет новый вид спорта,  - возразил Алексей.
        - Когда он где-нибудь возникнет - тогда, пожалуйста, к нам,  - ответили ему.  - И тогда мы начнём налаживать производство ваших крыльев. А пока вам лучше всего обратиться по этому вопросу в «Главлесопожар».
        В «Главлесопожаре» о крыльях тоже знали. Но для борьбы с лесными пожарами крылья действительно не годились - слишком мала грузоподъёмность. В этом деле использовались вертолёты, они вполне себя оправдали.
        Обойдя ещё несколько учреждений, Алексей решил направиться в военное ведомство. Приняли его здесь очень хорошо.
        - Мы отлично знаем ваше изобретение,  - сказал ему молодой полковник.  - Мы о нём узнали первыми и преисполнились к вам самого глубокого уважения. Но мы не обратились к вам с просьбой работать у нас, ибо крылья ваши военного значения не имеют. Будь они изобретены раньше - цены бы им не было в военном деле, а сейчас мы имеем приборы для индивидуального полёта несравненно более совершённые, нежели ваши крылья.
        - Куда вы посоветуете мне обратиться, товарищ полковник?  - сказал Алексей.  - Задаю вам такой вопрос потому, что вы кажетесь мне наиболее здравомыслящим человеком из всех тех, с которыми мне пришлось беседовать за последние дни.
        Полковник призадумался. Затем он сказал:
        - Кроме почтового дела, крылья ваши могут быть применяемы на море при самоспасении пассажиров и команды с терпящих бедствие торговых и пассажирских судов. Правда, далеко от берега они едва ли помогут, но если аварию терпит судно, находящееся в каботажном плаванье, крылья сослужат свою службу. Ведь спасательные шлюпки часто бывают разбиты или сорваны штормом, и тут придут на помощь крылья. Кроме того, даже при наличии шлюпок люди не всегда могут благополучно достичь берега из-за сильного прибоя. И тут крылья спасут много жизней. Советую вам обратиться в «Каботажрейс».
        Алексей Возможный поблагодарил полковника и направился в «Каботажрейс». Здесь внимательно выслушали все его доводы в пользу крыльев и в принципе согласились с ними, но тут же добавили, что своих производственных мастерских у учреждения нет. В конце концов ему дали направление в БЭБИ (Бюро Эталонизации Бытовых Изобретений).
        БЭБИ представляло собой мощное учреждение со многими секторами и подсекторами. Здесь к крыльям Возможного проявили должный интерес. Но само БЭБИ заняться разработкой крыльев не могло. Были здесь секторы усовершенствования мясорубок, стиральных машин, соковыжималок, электропылесосов и торшеров; были подсекторы мыльниц, зубочисток, солонок, спускных бачков, собачьих поводков, но всё это не имело никакого отношения к крыльям. Правда, сектор настольных вентиляторов некоторое отношение к ним имел, но начальник его был в то время в командировке.
        Однако в подчинении БЭБИ имелось несколько НТЗ (научно-теоретических заведений). В одно из таких НТЗ и направили Алексея Возможного с его крыльями на предмет их научного обоснования, усовершенствования и подготовки к массовому выпуску.

        12. НТЗ «Гусьлебедь»

        НТЗ «Гусьлебедь» было научно-теоретическим заведением со стёршимся профилем. К сельскому хозяйству и к охране природы отношения НТЗ никогда не имело, но всё же когда-то оно было основано для каких-то благих конкретных целей. Однако для каких именно - никто уже не помнил. За последние годы вся научная работа заведения свелась к внутризаведенческой борьбе между гусь-отделом и лебедь-отделом. Гусисты пытались доказать лебедистам, что в окружающем нас мире гуси имеют большее значение, нежели лебеди. Лебедисты утверждали обратное. Так как обе спорящие стороны представляли свои «про» и «контра» в письменной научной форме, со ссылками на авторитеты, то это был спор творческий, научный, и в процессе этого спора представители обеих сторон получали различные учёные звания, степени и повышения по службе.
        Когда Алексей Возможный явился в заведение, то сразу понял, что учёным не до него. Гусисты в те дни готовили обширный «Психологический и историографический обзор методики действий группы гусей при спасении г. Рима». Что касается лебедистов, то они в качестве контрудара создавали двухтомный труд; первый том назывался: «О роли лебедей в жизни древнегреческого общества и отражении этой роли в преданиях об оплодотворении Леды лебедем»; на титульном листе второго тома значилось: «К вопросу о возможности наличия лебединого поголовья на некоторых планетах системы Альфы Лебедя». Побывав в залах и комнатах обоих отделов, посмотрев на этих солидных, благополучных учёных, многие из которых были украшены благородными сединами, и заметив несколько косых взглядов, брошенных на него, Алексей почувствовал, что здесь он оскорбительно молод и что ему здесь делать нечего.
        Он уже направился к выходу, но, проходя по коридору, на одной из дверей увидел дощечку, на которой было написано: «Зав. П/О крыльев», и наудачу постучался в дверь. И этот стук в дверь решил многое.
        Дело в том, что, в заведении, кроме гусь-отдела и лебедь-отдела, был и подотдел крыльев. По первоначальному замыслу этот подотдел должен был служить связующим звеном между двумя основными отделами, ибо крылья есть и у гусей, и у лебедей. Но уже давно этот подотдел превратился в козла отпущения. В него переводили не потрафивших начальству гусистов и лебедистов, обрекая их на значительное замедление в восхождении по лестнице званий. А когда в какой-нибудь газете появлялся материал, обвиняющий заведение в отрыве от жизни и чуть ли не в творческом бесплодии, директор товарищ Рейтузов всегда умел повернуть дело так, что все шишки валились на опальный подотдел крыльев. Между тем начальник этого подотдела, товарищ Лежачий, был человеком самолюбивым и с давних пор затаил нелюбовь к Рейтузову.
        Когда Алексей Возможный подробно ознакомил Лежачего со своим изобретением, Лежачий понял, что крылья могут стать в его руках большим козырем.
        - Я персонально займусь доработкой ваших крыльев, я подготовлю их для массового выпуска,  - сказал он Возможному.  - А чтоб дело было крепче и верней, я даже согласен стать вашим соавтором. Возможно, что в процессе работы мне придётся подключить к проекту ещё несколько соавторов. Я думаю, вас это вполне устроит.
        - Я согласен,  - ответил Алексей Возможный.  - Лишь бы скорей наладить выпуск крыльев.
        - В первую очередь мне надо выковать научные кадры,  - весомо сказал Лежачий.  - Сперва - кадры, а потом - крылья.
        В этот день, вернувшись в гостиницу, Алексей сделал в своём дневнике такую запись: «На Лежачего надежды мало, но на других и вовсе нет. Дело здесь даже не в бюрократизме (хоть и он есть), а в малой технической применимости крыльев. В век космических ракет и реактивных лайнеров мои к.  - „малая механизация“. Но глядя в будущее, я не столько страшусь тихого неуспеха, сколь шумного успеха, моды. Ибо именно за модой следует обычно полное забвение. Великое иногда может стать модным, но часто ли модное становится великим?»
        Далее следует такая запись: «Очень соскучился по дому, по Кате. Пусть это старомодно, но меня не тянет в города. Мне нравится жить в Ямщикове. Когда живёшь там, где родился, все вещественные проявления родной природы постепенно включатся в твою жизнь, обретают голос и становятся советчиками и собеседниками. Человек мудр, но есть мудрость и в придорожной берёзе, и в ручье, который ты ещё мальчишкой переходил вброд. Все они могут подсказать что-то. Взамен же они ничего не требуют».

        13. Сводка

        Алексей Возможный вернулся в Ямщиково и зажил прежней жизнью, аккуратно исполняя свои обязанности на почте.
        Вне села Ямщикова происходили в это время следующие события.
        В то время как по научной и служебной линии крылья продвигались чрезвычайно медленно, да, можно сказать, и совсем не продвигались,  - по линии добровольно-общественной они пошли в ход. Некоторые сельские почтальоны, не дожидаясь того дня, когда крылья поступят в систему Министерства связи и будут им выданы за казённый счёт, стали делать их сами по чертежам, опубликованным в научно-популярном журнале.
        Некоторые влюблённые юноши делали по две пары крыльев - для своей возлюбленной и для себя.
        Появились любители-крылостроители.
        Организовалось всесоюзное добровольное общество «Все на крылья».
        Всё чаще можно было видеть летающих людей.

        14. Вознесение лежачего

        Меж тем в НТЗ «Гусьлебедь» развёртывались научные события.
        Получив в веденье своего подотдела разработку темы «Крылья», Лежачий развернул бурную деятельность. Везде и всюду он твердил, что только его подотдел занят перспективной проблемой, в то время как гусь-отдел и лебедь-отдел зашли в творческий тупик. Вскоре в печати появился фельетон, посвящённый НТЗ «Гусьлебедь». В нём критиковались гусисты, лебедисты и сам Рейтузов, зажимающий многообещающую деятельность Лежачего. Так как в БЭБИ давно уже сомневались в деловых качествах Рейтузова, то этот фельетон стал последней каплей, переполнившей чашу административного терпения. Рейтузов был переведён в другое заведение, а главой «Гусьлебедя» стал Лежачий.
        Став во главе заведения, Лежачий первым делом добился специализации НТЗ. Так как никому не было понятно, чем занималось заведение до этого, то никого особенно не удивило, что оно взялось за разработку крыльев. В БЭБИ были этим даже довольны: наконец-то заведение занялось чем-то конкретным.
        Гусисты и лебедисты стали стаями разлетаться прочь. Их научные труды лежали теперь на чердаке, забытые всеми, но их звания и степени, заработанные этими трудами, оставались при них, и отнять эти звания никто не мог. Поэтому бедность им не грозила. На их места Лежачий набирал новых работников, чтобы ковать кадры. Скромный подотдел «Крылья» разросся, стал полноправным отделом, а затем, в свою очередь, был разбит на отделы. Был создан отдел крыловедов широкого профиля и отдел крыловедов узкого профиля; были организованы отделы, где ковались крыловеды-моделисты и крыловеды-экономисты; крыловеды-бионики и крыловеды-электроники; крыловеды-эстетики и крыловеды-энергетики; крыловеды-маринисты и крыловеды-гигиенисты; крыловеды-метеорологи и крыловеды-психологи; крыловеды-антиаварийщики и крыловеды-гарантийщики.
        Была реорганизована и расширена и многотиражка заведения. В состав её редколлегии включили высокопродуктивного поэта Переменного. Правда, дополнительного места в штате редакции для него выхлопотать не удалось, и поэт был зачислен в заведение как крыловед-испытатель. Переменный обязался выдавать ежемесячно не менее четырёх погонных метров бодрых, звонких стихов и сразу же приступил к делу:
        В пыли на земле я ишачил,
        Всю жизнь от бескрылья страдал.
        Явился товарищ Лежачий  -
        И лёгкие крылья мне дал.

        И мне впереди замаячил
        Крылатого солнца рассвет.
        Веди ж нас, товарищ Лежачий,
        Дорогой научных побед!

        В часы, свободные от выполнения своих прямых творческих обязанностей, Переменный писал любовно-упадочную лирику:
        Других ты любила, а мною бросалась  -
        А я ж неплохой человек,  -
        И в сердце моём голубая усталость,
        Тобой я обманут навек.

        Я в лес ухожу, тебе больше не веря,
        Грустя на осенний мотив…
        Примите ж меня, всевозможные звери,
        В бесхитростный свой коллектив!

        Дела Лежачего шли в гору. О нём трубили как о человеке, который открыл способного, но малограмотного изобретателя-самородка Алексея Возможного - и задался благородной целью научно обосновать теорию индивидуального полёта на машущих крыльях и практически подготовить модель крыльев для массового производства.
        Постепенно об Алексее Возможном стали вспоминать всё реже, а имя Лежачего склонять всё чаще. Вскоре ему было присвоено звание почётного крыловеда и соответственно увеличен оклад. От полноты жизни Лежачий стал всё чаще выпивать. Используя служебное положение, он завёл себе молодую крыловедку-секретаршу Малину Викторовну Стриптизоявленскую, с которой, не скрываясь, начал появляться в ресторанах и других общественных местах. Кроме того, он приблизил к себе поэта Переменного, и тот теперь постоянно обретался у него на дому, читая за рюмкой водки свои любовно-упадочные стихи и отрицательно влияя ими на морально-психическое состояние хозяина дома. Всё это вместе взятое привело к тому, что сам Лежачий начал иногда думать стихами.
        Встав по бу-бу-будильнику,
        Я иду к холодильнику,
        Открываю бе-белую дверь,
        Вынимаю я пробочку,
        Наливаю сто-стопочку  -
        Догадайтесь, что будет теперь?

        И с благо-го-говением,
        Окрылённый мгновением,
        Я напиток к устам подношу…
        Выпью влагу жемчужную  -
        И статью ну-ну-нужную
        Я о крыльях пишу-шу-шу-шу.

        Между тем крылья Возможного, принесённые им в своё: время в заведение, валялись в подвале. Там было сыровато, но чехол из водоотталкивающей ткани, сшитый Катей, предохранял их от сырости и порчи.

        15. Смерть лебедя

        Алексей с Катей жили мирно и дружно. У них родилась дочка, которую они назвали Анфисой.
        Алексей теперь исполнял должность начальника почтового отделения. Он пользовался уважением как сослуживцев, так и всех жителей Ямщикова. Несмотря на то, что он был ещё очень молод, многие даже пожилые люди часто обращались к нему, когда у них возникал какой-либо спор.
        Алексею по-прежнему шло много писем. Кроме того, некоторые люди специально приезжали в Ямщикове, чтобы побеседовать с ним. Поэтому местные хозяйственники, дабы обеспечить ночлег приезжающим, построили небольшую бревенчатую гостиницу «Уют». Узнав о гостинице, в Ямщикове стали ездить и жители ближайшего городка, чтобы провести там денёк-другой. Начали наезжать и охотники - не промысловые охотники, которым охота даёт хлеб, а охотники городские, которые, отработав в помещении шесть дней, седьмой день жаждут провести на природе и по возможности убить что-нибудь живое.
        Этой весной лебедь, летя со стаей на север, как всегда, свернул в сторону и сделал несколько кругов над домом Алексея Возможного. Алексей был в это время во дворе и помахал лебедю рукой. Тот сделал ещё один круг и резко взял курс на северо-восток: полетел догонять своих. Но со стороны болота захлопали выстрелы, а затем Алексей увидел, как упал лебедь.
        - Лебедя убили,  - сказал он, входя в дом.
        Серафима Дмитриевна покачала головой и с укоризной посмотрела на Алексея, будто он в чём-то виноват. А Катя, качавшая Анфису, заплакала.
        - Это к беде, это не к добру,  - молвила она сквозь слёзы.
        - Это не к беде и не к радости,  - тихо сказал Алексей.  - Просто убили лебедя.

        16. Дела гусьлебедевские

        Между тем в газетах стали появляться запросы читателей - почему отстаёт наша крылодельная промышленность. Появились карикатуры на БЭБИ и на подчинённое ему заведение «Гусьлебедь». Директор БЭБИ вызвал Лежачего и потребовал, чтобы тот в кратчайший срок подготовил крылья к сдаче в массовое производство.
        Лежачий заверил директора БЭБИ, что через два месяца будет создан опытный образец крыльев.
        Действительно, вскоре чертежи творчески обогащённых и модернизированных крыльев были готовы. Своих мастерских у заведения не имелось, и для ускорения дела чертежи правого и чертежи левого крыла и чертежи дополнительного оборудования были отданы трём разным предприятиям. Правое крыло досталось быткомбинату «Зарница», производившему мясорубки, кофейные мельницы, гитарные струны и обувную фурнитуру; левое - бытпромобъединению «Рассвет», делавшему спортивные гири, металлические портсигары, рыболовные блесны, а также мышеловки и жестяные похоронные венки. Дополнительное оборудование взялись изготовить авторемонтные мастерские при БЭБИ.
        Тем временем во дворе заведения была выстроена семиметровая вышка - на манер тех, что стоят на водных стадионах. Дело в том, что полёт на модернизированных крыльях мог осуществляться только с высоты. Затем были отпечатаны красивые пригласительные билеты для представителей БЭБИ и прессы. За две недели до испытания крыльев в НТЗовской многотиражке появилась песня, сочинённая поэтом Переменным:
        Эх вы, крылья мои, крылья,
        Крылья лёгкие мои,
        Вы летите без усилья,
        Как летают соловьи!

        Вы летите лёгкой тенью
        Через поле, через лес,
        Чтобы слава Заведенья
        Возрастала до небес.

        Мы свершим свои задачи,
        Высь нас манит и зовёт,  -
        Ведь недаром сам Лежачий
        Возглавляет наш полёт!

        Песня разучивалась на спевках всеми сотрудниками НТЗ «Гусьлебедь», а автору её в качестве поощрения сам Лежачий разрешил опубликовать в очередном номере многотиражки любовно-упадочное стихотворение:
        Посетила Муза
        Члена профсоюза,
        И стихи сложил он о своей тоске,
        Ты меня, Людмила,
        Без ножа убила  -
        Ты с другим холила вечером к реке.

        В лес пойду зелёный,
        Встану я под клёном,
        Выберу я крепкий, качественный сук…
        Есть верёвка, мыло…
        Прощевай, Людмила!..
        Зарыдают лоси, загрустит барсук.

        17. Гости из заведения

        Так как А. Возможный числился всё же одним из авторов крыльев, то Лежачему было неудобно не пригласить его на испытание опытной модели. Это могли бы воспринять как зажим. Поэтому Лежачий, зная нелюбовь Возможного к дальним поездкам, послал в Ямщикове двух сотрудников заведения с тем, чтобы они уговорили его приехать. Кроме того, им было поручено вручить Алексею Возможному текст речи - тот должен его заучить и произнести после испытания крыльев. Речь была составлена поэтом Переменным под руководством самого Лежачего. Проза там чередовалась со стихами:
        Трепеща от радости, хочу выразить свою благодарность корифею крыловедения товарищу Лежачему, а также восемнадцати моим славным соавторам за то, что они творчески переосмыслили мой скромный проект и подготовили крылья для массового производства.
        Спасибо тебе, о Лежачий,
        Спасибо - из сельской глуши!
        Трудился ты с полной отдачей  -
        И крылья твои хороши!..

        Вскоре оба сотрудника - секретарша Лежачего Малина Стриптизоявленская и крыловед-эстетик Виктуар Площицын - прибыли в районный город, а там на подотчётные деньги наняли легковую машину и под вечер были в Ямщикове. Они зашли к Возможному, и тот согласился ехать. Гости пробыли в доме недолго, они решили ждать Алексея в машине.
        Пока Алексей собирался в дорогу, Стриптизоявленская и Площицын завели разговор о Возможном. Они разговаривали при шофёре, которого считали человеком тёмным, а он всё запомнил.
        - Даже серванта нет, вы заметили?  - сказала Стриптизоявленская.  - А ещё изобретатель называется!.. А как старуха-то на нас смотрела - вот-вот в глаза плюнет. Не любят здесь культурных людей!
        - Да, дико живут,  - согласился Площицын.  - Книг, правда, у него много, но ведь книги-то нынче недорогие, этим не удивишь. А вот я по двору проходил - заглянул в сарайчик. Думал - гараж, а там корова! Смех! Вместо машины - корова. А ещё изобретателем себя считает… А жена у него ничего, красивая.
        - Но вы заметили, как она одета? По моде восемнадцатого века!.. И уже ребёнка завела. А сам этот Возможный - хам. Когда вы ему сказали, что вы один из его соавторов по крыльям, он и глазом не моргнул. Вот и работай на таких!
        - Вообще не понимаю, почему его считают изобретателем,  - сказал Площицын.  - Совсем мальчишка ещё, да и живёт в деревне… И какая наглость - отказался произносить благодарственную речь! Что мы теперь Лежачему скажем?
        - Хорошо бы нам уехать сейчас вдвоём,  - задумчиво молвила Стриптизоявленская.  - А в энтэзэ мы бы сказали, что этот горе-самоучка умер, в связи с чем окончательно утратил творческую инициативу и замкнулся в узком кругу внеслужебных интересов. Правильная формулировка?
        - Формулировка-то правильная, но, к сожалению, это невозможно, может шум подняться,  - высказался осторожный Площицын.  - А что это за птица на заборе сидит?  - Он взял свою стильную самшитовую трость, на которой было выжжено: «Люби меня - а я тебя. Память о Сочи», и вышел из машины. Послышался удар, ещё удар. Затем Площицын втащил в машину мёртвую сову.
        - Охотничий трофей! Ну и глушь здесь - дикие птицы на заборах сидят! Я её палкой как тресну!..
        - Какой вы молодец! Настоящий мужчина!  - восхитилась Стриптизоявленская.
        - Это вы ручную сову убили,  - строго сказал шофёр.  - Это сова Алексея Потапыча, её здесь никто не трогал.
        - Что же теперь делать?  - испуганно протянул Площицын.  - Ведь этот самоучка ещё с кулаками полезет.
        В это время появился Алексей Возможный. В драку он не полез, а молча взял сову и ушёл куда-то в темноту. Потом вернулся, сел в машину и всю дорогу молчал.

        18. Паденье лежачего

        В НТЗ «Гусьлебедь» настал день торжественного испытания опытного образца модернизированных крыльев.
        Было солнечное утро. Многочисленные гости сидели во дворе на стульях, вынесенных для этой цели из комнат и залов заведения. Для Лежачего и Алексея Возможного были поставлены широкие кресла, а для восемнадцати соавторов три больших дивана. Двор был радиофицирован, и, чтобы гости, сидевшие в задних рядах, находились в курсе событий, Виктуар Площицын, держа в руке микрофон, рассказывал о ходе подготовки.
        На вышке стоял бледный поэт Переменный - ведь по штату он числился крыловедом-испытателем и теперь должен был выполнять свои прямые обязанности.
        Однако крыльев пока что не было: поставщики запаздывали. Чтоб отвлечь зрителей от тревожных мыслей, научные работники дважды исполнили песню на слова Переменного: первый раз в быстром темпе, а второй раз - протяжно. Затем выступил сам Лежачий. Он упомянул о том, что ещё в древности, у мутных истоков цивилизации, человек мечтал о личном летательном аппарате. И вот теперь, на базе крыльев самоучки Антона Возможного - правда, несовершенных и научно не обоснованных - заведению удалось создать качественную модель крыльев.
        Гости не заметили, что он назвал Возможного Антоном, а если кто и заметил, то промолчал.
        Когда он закончил речь, во двор въехал грузовик. Он привёз правое крыло, выполненное быткомбинатом «Зарница». Вскоре въехал второй грузовик, он доставил левое крыло, произведённое бытпромобъединением «Рассвет». Автокраном крылья подали на вышку, и два сотрудника - крыловед-антиаварийщик и крыловед-эксплуатационник - стали навьючивать их на поэта Переменного. Но какие-то детали, которые должны были совмещаться, не совмещались, так как «Рассвет» и «Зарница» не вполне точно согласовали дырки для болтов. Пришлось вызвать слесаря.
        Тем временем подъехал третий грузовик с двигателем для крыльев. Дело в том, что по идее «Гусьлебедя» крылья должны были приводиться в движение не мускульной силой, как в несовершенном проекте Возможного, а мотором. Мотор тоже подняли на вышку.
        Наконец поэт-испытатель был приготовлен к полёту. Слесарь и оба крыловеда сошли вниз, и Переменный теперь стоял на вышке один. Но он не летел.
        Лежачий подозвал Стриптизоявленскую и велел ей подняться к испытателю и узнать, почему он медлит. Та вскоре вернулась и тихо сказала Лежачему: «Он не хочет лететь без соломы. Пусть, говорит, подстелют внизу, а то не полечу. Так и заявил».
        К счастью, недалеко от НТЗ «Гусьлебедь» находилось НТЗ «Сеносолома», и вскоре оттуда было привезено три грузовика соломы, которую и расстелили под вышкой.
        Но Переменный всё не решался лететь. Он стоял, покраснев от натуги под тяжестью крыльев и вспомогательного оборудования, и уныло глядел вниз.
        На поэте-испытателе были совсем не те крылья, которые сконструировал Алексей Возможный. Каждый из восемнадцати соавторов внёс свою творческую лепту в их усовершенствование, и в них ничего не осталось от изобретения Возможного.
        Да, эти творчески переосмысленные крылья были совсем иными. У Возможного они по форме приближались к лебединым, в новом же варианте они напоминали крылья нетопыря. Возможный смастерил свои крылья из материалов несолидных - из каких-то там деревянных планочек и холста; крылья НТЗ «Гусьлебедь» были сделаны из стали (требование крыловеда-антиаварийщика) и позолочены (требование крыловеда-эстетика). Вспомогательное оборудование у крыльев Возможного было почти невесомо и незаметно; у новой модели к спине готовящегося к полёту (в данном случае - к спине Переменного) крепился мощный мотор. От мотора к крыльям для приведения их в движение шли тяги. Так как мотор нуждался в горючем, то был сконструирован десятилитровый бак, находившийся на том месте человека, где спина переходит в ноги. От бака к двигателю тянулся шланг. На пятках испытателя было нечто вроде шпор, соединённых тросами с мотором. Чтобы завести мотор, нужно было дрыгнуть правой ногой, а чтобы выключить его - левой.
        Виктуар Площицын, выполнявший роль радиокомментатора, из кожи вон лез, чтобы заполнить все не предусмотренные программой паузы. Он безостановочно говорил, пока прилаживали на Переменном крылья, пока привозили и расстилали солому. Но к концу Виктуар выдохся, начал повторяться, и стало заметно, что он уже не знает, о чём говорить.
        Положение становилось двусмысленным. Поэт-испытатель стоял на вышке и не хотел лететь. Он с тоскливой надеждой всматривался в лица приглашённых, ища сочувствия. Наконец его взгляд встретился со взглядом Лежачего, и тот поднял руку на уровень груди и сжал её в кулак. Тогда Переменный, закрыв глаза, подошёл к краю площадочки и дрыгнул правой ногой.
        Мотор дико взревел, синие выхлопы дыма и протуберанцы пламени возникли за спиной испытателя. Что-то заскрежетало, захлопало, завыло. Зрителей охватила паника, и они, опрокидывая стулья, кинулись вон со двора. Переменный косо взмыл в воздух, перевернулся на лету и повис в пространстве вниз головой. Затем мотор заглох, и испытатель рухнул на солому, обливаясь кровью и бензином. К нему поспешили немногие не поддавшиеся панике люди, среди которых был и Возможный, и сняли с него лётные доспехи. К счастью, поэт отделался ушибами, а кровь текла хоть и обильно, но только из разбитого носа.
        На другой день в заведение пришла весть, что скандальной неудачей с крыльями заинтересовались не только в БЭБИ, но и кое-где повыше. А ещё через день стало известно, что Лежачий снят, а на его место назначен человек совсем из другого ведомства - известный, авиаконструктор Несклонный, причём ему даны весьма широкие полномочия и право действовать через голову. БЭБИ.
        Ещё через день вышел очередной номер многотиражки, в котором крыловеды заведения всячески разоблачали Лежачего. Так, Стриптизоявленская в своей заметке утверждала, что Лежачий никогда и не был учёным, что он втёрся в заведение по блату, а до этого служил помощником затейника на экскурсионном теплоходе, где составлял музыкальные программы.
        В этом же номере было помещено новое стихотворение Переменного:
        Дух несётся коньячий
        От тебя за версту,
        Ты, товарищ Лежачий,
        Разложился в быту!

        Ты давно мной опознан
        Как погасший маяк,
        Прихлебатель обозный,
        Крыльев яростный враг.

        Ты убог и ничтожен
        И в головушке - муть.
        Нам с тобой невозможен
        Общий правильный путь.

        Путь наш - к крыльям и славе,
        Ты же - вон со двора!
        Сам Несклонный возглавил
        Заведенье!.. Ура!

        19. Сводка

        Товарищ Несклонный явился в НТЗ «Гусьлебедь» принимать дела. В тот же день он поехал в гостиницу, где остановился Алексей Возможный. Тот уже укладывал вещи в чемодан, собираясь к отъезду в Ямщикове. Несклонный попросил его повременить с отъездом и повёз его, сам ведя машину, в заведение. Здесь по требованию Несклонного были извлечены из архива чертежи крыльев Возможного, а из подвала - сами крылья. Они сохранили свои лётные качества, так как сшитый Катей чехол из непромокаемой ткани предохранил их от сырости.
        Взяв эти крылья, оба пошли во двор и стали поочерёдно летать на них. Крыловеды-соавторы, прильнув к окнам, с удивлением и даже с негодованием смотрели на летающих, считая, что те занялись несерьёзным делом.
        Крылья Возможного были переданы в производство. Он получил денежную премию. Кроме того, ему предложили научное звание, но от звания он с каким-то провинциальным испугом поспешно отказался и вскоре уехал в своё Ямщикове.
        Несклонный наладил производство крыльев, а затем вернулся в своё авиаконструкторское бюро. Последовал приказ о закрытии НТЗ «Гусьлебедь» за ненадобностью.
        Здание заведения было передано под детские ясли.
        Сначала крылья производились на небольшом предприятии, затем был выстроен крупный крылостроительный завод. В скором времени крылья Возможного завоевали не только наш, но и западный рынок, а затем и весь мир. Они были безотказны в полёте и дёшевы. Наступила всеобщая крылизация человечества.
        Затем интерес к крыльям начал спадать. Это был слишком медленный вид транспорта, он не соответствовал торопливому темпу века. Были изобретены недорогие реактивные аппараты для индивидуального полёта, умещавшиеся в портфеле и развивавшие скорость до тысячи километров в час.
        В настоящее время у нас на Земле крыльями Возможного пользуются, как уже говорилось, лишь романтически настроенные влюблённые и некоторые пожилые сельские письмоносцы, не доверяющие реактивной технике.

        20. Окончание

        Алексей Возможный вернулся в Ямщиков?. По случаю его приезда Катя на целый день отпросилась с сельского ветеринарного пункта, где она работала. Она надела старенькую кофточку с пуговками, похожими на леденцы,  - Алексею кофточка эта очень нравилась.
        - Ну вот ты и победил,  - сказала она ему.  - Крылья признаны. Ты-то рад?
        - Я рад, что вернулся домой,  - ответил Алексей.  - В городах слишком уж шумно и хлопотно… А как идут дела в моём почтовом отделении? Нет жалоб на плохую доставку писем?
        С этого дня Алексей ни разу не заводил разговора о крыльях и не работал ни над каким новым изобретением, хоть по-прежнему выписывал много книг и много читал. Судя по дневниковым записям того времени, изобретением крыльев он считал себя обязанным Кате и той ночи на таёжном болоте, которую он провёл перед встречей с Катей. Однако пишет он о крыльях крайне редко, и во всех записях сквозит мотив «запоздалого стрелка» - то есть убеждённость в том, что его крылья появились в мире слишком поздно и не принесли человечеству той пользы, которую могли бы принести, будь они изобретены раньше.
        Алексей очень серьёзно относился к своей должности начальника почтового отделения и так хорошо поставил дело, что его контора связи не раз получала премии не только районного, но даже и областного масштаба. Когда он по возрасту вышел на пенсию, ему были устроены торжественные проводы, и на них присутствовали не только сослуживцы, а чуть ли не всё население Ямщикова.
        После ухода с работы Алексей Возможный прожил только пять лет. Он тяготился бездельем. В осеннюю распутицу, надев плащ и болотные сапоги, не раз являлся он в почтовое отделение и отправлялся оттуда в дальние деревни разносить письма. Ни крыльями, ни новыми реактивными летательными аппаратами он не пользовался, предпочитая ходить пешком.
        Во время одного из таких пеших походов он простудился и слёг. Были вызваны очень хорошие врачи, но они ничего не могли поделать. Две недели больной лежал без сознания, но однажды вечером очнулся, и Катя удивилась, какие у него ясные глаза. Казалось, он выздоравливает.
        - Я сейчас видел лебедя,  - сказал он Кате.  - Лебедь кружит над нашим домом… Пойди помаши ему рукой, я этого не могу сделать.
        Чтобы не огорчать больного, Катя вышла во двор. Распутица к тому времени уже кончилась, гудела пурга. Снежные вихри взмывали, и колыхались, и опадали над крышей, как будто там кто-то хотел построить белый шатёр и никак не мог. Сквозь слёзы Кате вдруг показалось, что и в самом деле над домом кружится большая белая птица. Катя помахала ей рукой. Птица сделала ещё один круг - и вдруг метнулась в темноту и пропала.
        Катя вошла в сени, подошла к рукомойнику и долго мыла глаза холодной водой, чтобы Алексей не узнал, что она плакала. Потом вернулась в комнату и сказала:
        - Да, летала белая птица. Кажется, это был лебедь. Но не к плохому ли это?
        - Это не к плохому и не к хорошему,  - ответил Алексей.  - Нам пора прощаться.
        Катя села возле Алексея на табуретку и взяла его за руку.
        - Ты что-нибудь видишь?  - спросила она.
        - Вот иду по лесной дороге, и передо мной летит сокол, а сова сидит на моём плече. Начинает темнеть.
        - Но куда ты идёшь?
        - Похоже, что это дорога в Дальние Омшары.
        - Тебе трудно?  - спросила Катя.
        - Очень быстро темнеет. И сокол улетел от меня.
        - Отчего ты вздрогнул?
        - Это сова сорвалась с моего плеча. Вот она летит впереди и указывает дорогу.
        Потом он долго молчал.
        - Ты меня слышишь?  - спросила Катя.
        - Да, слышу.
        - Как у тебя там?
        - Совсем стемнело. Но сова ещё летит впереди меня.
        Алексей Возможный похоронен на тихом сельском погосте в двух километрах от села Ямщикова (ныне Возможное). Катя пережила его на две недели. Их могилы расположены рядом, под общей плитой из местного серого песчаника. На плите выбито изображение крыльев, а под крыльями стихотворение здешнего провинциального поэта:
        Другая с другим по тропинке другой
        Навстречу рассвету идут.
        В зелёной тиши, за листвою тугой
        Другие им птицы поют.

        Мы спим, не считая веков и минут,
        Над нами не будет суда.
        Дремотные травы над нами встают,
        Над нами гудят города.

        Но в давние годы весенний рассвет
        Мы тоже встречали вдвоём,
        И пусть для иных в этом логики нет,
        Но мы никогда не умрём.

        Возле могилы, на невысоком столбе, сделана кормушка для птиц. Ребята и даже взрослые жители села регулярно пополняют её кормом, и птиц здесь всегда много - в особенности зимой, в пору морозов. Летом на могиле всегда можно видеть венки и букеты лесных цветов.

        21. Справка

        Первые цветы, сорванные на другой планете и доставленные на Землю, были возложены на могилу А. Возможного и его жены.
        Это произошло через семнадцать лет после их смерти, когда вернулась комплексная космическая экспедиция, высадившаяся на Венере и положившая начало исследованию и заселению этой планеты. Выяснилось, что в условиях венерианской природы крылья Возможного являются наиболее верным и безопасным видом индивидуального транспорта.
        В настоящее время крылья на Венере стали наиболее распространённым средством передвижения, в связи с чем спрос на них непрерывно увеличивается.

        Дворец на троих, или Признание холостяка

        Введение

        Сегодня я купил новые наручные часы за 27 рублей. Стрелки у них позолоченные, а циферблат модный, рассчитанный на культурных людей: на нем и цифр-то нет, одни черточка. Образованный человек и по черточкам догадается, который час. А на крышке корпуса отчеканено четкими буквами, что часы это не простые, а антиударные и влагонепроницаемые. Я думаю, эти часы долго будут работать.
        Только так ли уж мне нужна их долгая работа? Я пенсионер, мне пошел уже шестьдесят четвертый год, а вдобавок я холостяк, и завещать мне эти часы некому. Так что, если меня ударит кондрашка раньше, чем испортятся эти антиударные часы, то их опишут, реализуют через комиссионный магазин, и достанутся они неведомо кому. Ну что ж, покупай их себе на здоровье, неизвестный товарищ! Мне не жалко.
        А до этих часов у меня были другие, золотые. Я таскал их на руке с девятнадцати лет - и ничего им не делалось. Много ремешков я сменил, а часы все шли минута в минуту, секунда в секунду, и ни разу я их не носил в починку.
        Вы тут сразу же в уме произведете подсчет: 63 -19 = 44 - и скажете мне: «Врешь, не может этого быть, чтобы часы шли без ремонта сорок четыре года!» - «А вот шли!  - отвечу я.  - Не в таком возрасте я, чтобы врать».
        Тут вы зададите мне еще один хитрый вопрос: «А что же стало с этими замечательными часами, которые сорок четыре года шли без отдыха и ремонта? Сломались они все-таки?» «Не сломались они,  - отвечу я.  - Они исчезли». Проснулся я ночью и вижу: часов нет. Ремешок лежит на ночном столике, а часов нет. Только щепотка серой легкой пыли осталась на ремешке. Часов не стало.
        Но перед этим я видел сон, который напомнил мне одно таинственное происшествие, случившееся со мной в молодости. И мне стало ясно, почему исчезли мои часы.
        Если вас интересует эта история, я изложу ее вам. Из этой истории вы заодно узнаете, почему я ни на ком не женился.

        Тося Табуретка

        Родителей и места своего рождения я не помню и выдумывать на этот счет ничего не хочу. Ведь я вам быль рассказываю, а не анкету заполняю. Начну с того, что долго был беспризорным, а затем очутился в одном ленинградском детдоме. При детдоме была школа и механическая мастерская. Когда состоялся выпуск нашего возраста, многих ребят детдом сразу устроил на производство, хоть в те годы еще была безработица. Я попал на один номерной завод и стал работать на прессе. Еще я поступил в заочный механический техникум.
        Первое время после выпуска я жил в помещении детдома, а затем мне и моему одногодке Гоше Находкину предоставили комнату в двадцать три метра в коммунальной жактовской квартире на Лиговке. Детдом нам с Гошей выделил из своих фондов две кровати, два стула, стол, примус и большой чайник, а кастрюлю и тарелки мы купили на свои.
        Жили мы с Гошей без ссор, душа в душу, все делили пополам и с надеждой глядели в свое неясное будущее. На стену мы повесили расписание предстоящей жизни, где были нами распланированы наши успехи в учебе и в работе на несколько лет вперед. Еще скажу, что обеды мы готовили поочередно и через день дежурили по уборке комнаты. У нас было довольно чисто и всегда пахло духами. Дело в том, что Гоша работал слесарем-ремонтником на фабрике «Ленжет», где делают парфюмерию, и иногда приносил оттуда духи. Конечно, он не выносил духи флаконами, а наливал их в небольшую грелку детского размера. Он эту грелку привязывал на живот, под брюки. Так как на фабрике той работали все больше женщины, то и в проходной дежурили женщины, и мужчин они ниже пояса стеснялись проверять на предмет выноса продукции. Конечно, эти Гошины действия носили, так сказать, характер антиобщественный и даже уголовно наказуемый. Но тогда, по причине своего беспризорного прошлого, мы этому как-то не давали должной оценки. До хитрости своей с грелкой Гоша додумался сам. Он вообще был человек на многое способный и даже с талантом.
        Талант заключался в том, что Гоша с детских лет умел искусственно икать. Когда он был беспризорным, он даже деньги этим зарабатывал на толкучках. Он сзывал людей, становился в их круг, наглатывал. воздуха в грудь и в живот и, пожалуйста, икал на все лады: то как жеманная девица, то как пьяный ломовик - по выбору заказчика. Получалось это у него так громко, натурально и художественно, что слушатели восхищались и бросали ему в шапку монеты и всяческую еду. В детдоме он тоже радовал нас своим талантом, и наша спальня № 7, где стояла Гошина койка, была самой веселой.
        А теперь, став взрослым, Гоша даже принимал участие в Драмкружке при клубе, недалеко от нашего дома, тоже на Лиговке. Когда там шли самодеятельные пьесы, где разоблачалась жизнь бывших купцов и буржуев, Гошу приглашали на роль. Правда, на сцену его не выпускали. Он стоял за декорациями с мегафоном в руке и следил, когда ему по ходу действия надо икать. Если купец или буржуй был на сцене пьяным, то к его разговору полагалась икота, и актер нарочно делал паузы, а Гоша, поднеся ко рту мегафон, икал за него на весь зал. А если по ходу пьесы Гошиному таланту уделялось мало места, он самостоятельно начинал вставлять свой ик в промежутки между словами действующих лиц. Уже там на сцене и буржуев нет никаких, они уже сметены как класс, а происходит какой-нибудь серьезный разговор между положительным героем и героиней, а Гоша как икнет - публика хохочет и начинает кричать: «Бис! Бис!» После окончания спектакля, когда вызывают артистов, Гоша выходил из-за кулис, скромно становился со своим мегафоном среди актеров и земно кланялся зрителям. На его долю шла законная порция аплодисментов.
        Эти театральные успехи нисколько не мешали Гоше быть хорошим парнем. Он не заносился, не задирал нос передо мной. Жили мы дружно, как родные братья, и во всем советовались друг с другом. Наша совместная трудовая жизнь текла мирно и перспективно.
        Но неспроста я эту главу назвал «Тося Табуретка». Эта Тося вклинилась в нашу жизнь, и хоть она ни на миг нас не поссорила, но с нее начались все наши передряги и роковые невзгоды, которые для меня продолжаются и ныне, в преклонном пенсионном возрасте.
        Тося Табуретка жила в квартире по одной лестнице с нами. Ей тоже было девятнадцать лет, и никакой мебели она собой не напоминала. А Табуретка - это было ее старое детское прозвище. Ребята со двора объяснили нам, что в детстве Тося была толстая, маленькая и малоподвижная - вот за это ее тогда и прозвали Табуреткой. К девятнадцати годам она выровнялась, стала девушка что надо, а неофициальное прозвище за ней закрепили, чтобы не путать с другой Тосей, которая тоже жила в этом доме.
        Эту Тосю Табуретку я неоднократно встречал на лестнице, и каждый раз меня радовала ее приятная внешность. Губки бантиком, аккуратная челочка, розовая батистовая кофточка, модная серая юбка в обтяжку фасона «не ущипнешь». Не девушка, а фантик.
        Однажды я набрался нахальства и заговорил с ней. Она вежливо вступила в разговор. Рассказала, что работает в кино помощницей билетерши, что некоторые посетители к ней неравнодушны, но она никому не дает надежды. После этого разговора я почувствовал, что сам к ней неравнодушен.
        С тех пор при каждой встрече с Тосей я все больше в нее влюблялся. Она разговаривала со мной охотно. Раз я даже пригласил ее в кино, но она сказала, что смешно ей ходить в кино, раз она там сама работает и все картины смотрит бесплатно. Однако она иногда стала забегать в нашу квартиру - вроде бы за спичками или щепоткой соли. Она заходила и в нашу комнату, и мы беседовали о фильмах и киноартистах. Гоша тоже охотно с ней разговаривал, и она несколько раз ходила в клуб слушать его сценическую игру.
        Вскоре я стал замечать, что с Гошей что-то такое творится. Он утерял внимание к уборке комнаты. Вместо того чтобы спички и окурки с пола аккуратно сметать в одно место и бросать в печку, он стал заметать их под кровати, будто так и надо. И еще я заметил, что в комнате нашей уже не пахнет парфюмерией. Зато, встречая Тосю, я не мог не учуять, что от нее теперь за десять шагов тянет духами.
        А однажды Гоша во время своего поварского дежурства насыпал в гороховый суп сахару вместо соли, и в таком виде разлил его в наши тарелки, и сам стал есть такой суп, не замечая своей кулинарной ошибки. Тут-то до меня дошло, что он тоже влюбился. А в кого - догадаться было нетрудно. И я решил объясниться с Тосей и выяснить, кто из нас двоих ей больше по душе, и уйти с дороги друга, если он ей больше нравится.
        И вот я подстерег Тосю на лестнице, когда вечером она возвращалась из кино, и попросил ее подняться со мной на последнюю площадку, к чердаку, где никто не помешает нашему объяснению. Она согласилась. Мы взошли на шестой этаж, и там я для затравки первым делом спросил у нее, какими это такими цветами от нее пахнет. Резедой? Или гелиотропом? Или гвоздикой?
        - Всякими разными,  - не смутившись, ответила Тося.  - Благодаря заботам твоего друга я пахну всеми цветами радуги, а вот с кое-чьей стороны таких забот к себе не вижу.
        Я понял намек и хотел заметить ей, что у Гоши такое производство, откуда он может духи девушкам дарить. А мне что со своего производства нести в подарок? Не гайки же и не шайбы. Но я воздержался от этой реплики, чтобы не ставить своего друга в невыгодное положение. Я решил действовать начистоту.
        - Тося, не могла бы ты в меня влюбиться?  - поставил я перед нею наводящий вопрос.
        Тося крепко зажмурила глаза, задумалась, а потом ответила:
        - Вася, это вопрос очень сложный и психологический, и с бухты-барахты я решить его не могу. С одной стороны, на лицо и на фигуру, ты мне как будто нравишься. Но, с другой стороны, вряд ли я смогу в тебя влюбиться. Ведь я не потрепушка какая-нибудь, не шлындра бульварная, я девушка порядочная и если влюблюсь, то только через загс.
        - Тося, о чем речь! Я с тобой хоть сейчас в загс готов!  - горячо высказался я.
        - Но я-то не слишком готова,  - ответила Тося.  - Я не вижу за тобой большого будущего.
        Тут я стал говорить ей, что будущее у меня неплохое, что скоро мне разряд повысят, что я в техникуме заочном учусь и со временем могу стать мастером.
        - Ах, что мне твои разряды и техникумы,  - усмехнулась Тося.  - Ко мне многие почище тебя подкатываются, даже один спортсмен-перворазрядник увивается. Еще инженер один за Мной бегает - человек солидный, при ручных часах. Но пусть никто не надеется на легкую добычу!
        - Тося, а Гоша тебе симпатичен?  - задал я важный вопрос.
        - На внешность он мне не слишком симпатичен,  - призналась Тося.  - Но мне нравится, что он проявляет заботу. Вчера, например, опять духи принес, «Белую ночь»… А еще мне в нем нравится, что он артист. Ты слыхал, как ему в клубе хлопают! По сравнению с тобой у него больше шансов.
        - Тося, а есть для меня какая-нибудь надежда на твое влюбленье в меня?
        - Немножко надежды есть,  - ответила Тося.  - Повышай свои успехи в жизни - и я, может быть, отвечу тебе сердечной взаимностью. Но опять-таки только через загс. Помни, что я не какая-нибудь, не мымра панельная!
        Этот личный разговор, с одной стороны, опечалил меня, а с другой стороны, обнадежил. Я понял, что должен бороться за свое счастье. Для этого мне надо выделиться в глазах Тоси. Конечно, с Гошей мне соревноваться трудно, потому как у него талант. Но, с другой стороны, Тося сама призналась, что на лицо он ей не нравится, а я, наоборот, нравлюсь. Учитывая этот свой плюс, я должен переплюнуть спортсмена и инженера, имеющего часы. Если я приобрету часы на руку и еще вдобавок овладею каким-нибудь видом спорта, то этим я сразу убью двух зайцев: отошью от нее и инженера, и спортсмена. И тогда мы с Гошей выйдем в финал и по-дружески будем соревноваться за Тосю. И тот, кто увидит, что ему не повезло, вовремя отсыпется от этой девушки, а другой твердой и нежной рукой поведет ее в загс.

        Ходунцы

        Содержание вышеупомянутого важного разговора я честно изложил Гоше и высказал ему свои соображения по этому поводу. Он мне тут же откровенно сознался, что тоже полюбил Тосю. И он тут же согласился с моим планом действий: я должен отшить этих двух неизвестных соперников, а затем судьба решит, кто из нас - я или Гоша - станет обладателем руки и сердца Тоси. Он посоветовал мне, как только начнется зима, заняться лыжами: в этом виде спорта легче всего стать чемпионом. А насчет часов он сказал мне так: «На твои часы деньги будем копить вместе». Вот до чего это был порядочный человек!
        Надо сказать, что это сейчас часы купить - простое дело, нынче даже школьники их носят. Но в те нэповские годы часы мог приобрести только зажиточный, состоятельный человек. Часы на руке считались в те времена признаком солидности. И вот мы с другом стали копить деньги. Мы урезали свой пищевой рацион и временно перестали вносить в жакт квартплату. Хоть мы похудели, а из домконторы нам стали грозить судом, но через несколько месяцев мы накопили сумму, на которую можно было купить часы среднего качества.
        В один осенний день я отправился на толкучку и стал присматриваться. Вскоре я заметил, что один маклак предлагает приятные на вид часы с корпусом из вороненой стали. Он подбрасывал их на ладони и выкрикивал нараспев:
        - Часы Павел Буре, ходят в холоде и в жаре! На семи винтах, на двадцати алмазах! Не порчены, не брошены, в починку не ношены! Ход - на весь год! Цена - по совести!
        Я подошел к маклаку, он дал мне потрогать и послушать часы и назвал цену. Цена была почти что по моим деньгам.
        - Огребай ходунцы, не пожалеешь!  - напористо зашептал мне маклак.  - Тебе как родному сыну пять темаков скину!.. Себе в убыток отдаю, сам бы носил их за милую душу, да маманя приболела, червонцев на леченье треба!
        Обрадовавшись скидке, я немедленно купил часы вместе с ремешком. Надев их на запястье, я сразу почувствовал себя значительным человеком. А когда на следующий день, встретив Тосю на лестнице, я, будто невзначай, поглядел на руку и сказал: «Ну, мне, кажется, пора» - Тося живо заинтересовалась моей покупкой и одобрила ее. Я сразу заметил, что ее отношение ко мне значительно улучшилось. И в самом деле - часы имели вид, этого у них нельзя было отнять. Правда, шли они неточно и с перебоями, но у нас с Гошей был будильник, он показывал верное время и исправлял положение.
        Надо было ковать железо, пока горячо,  - пора было приступать ко второй части программы, то есть овладевать лыжным спортом и становиться чемпионом. Тем более что уже выпал первый снег.

        Дела спортивные

        Вскоре я записался в секцию лыжного спорта и взял под расписку лыжи и пьексы. В то время нынешних лыжных ботинок еще не знали, лыжи крепили к пьексам - этаким сапожкам с загнутыми носками. И крепленья тогда были другие, не такие удобные и надежные, как теперь.
        Я решил не становиться горнолыжником или прыгуном с трамплина,  - откровенно говоря, я не хотел часто падать и паденьями набивать себе синяки и ущемлять свой авторитет. Я задумал стать лыжником-равнинником, то есть ходить на лыжах по ровным и безлюдным местам. Поэтому тренироваться я начал не на земной, а на водной поверхности, а точнее говоря - на льду. Уж ровнее замерзшей реки ничего быть не может. И вот когда Нева покрылась прочным льдом, а лед основательно замело снегом, я все свое свободное время стал отдавать лыжному делу. Я даже отпуск взял зимой, чтобы всецело посвятить себя тренировке на чемпиона. Могу вас заверить, что тренировка эта шла неплохо.
        Но однажды, когда я утром вышел из подъезда с лыжами и направился к Неве, подул сильный ветер, началась вьюга. Я решил вернуться домой. Однако, проходя мимо одной пивнушки…
        Уважаемые читатели! Конечно, при этих моих словах вы приятно оживились и решили, что я зашел в пивную, выпил там, натворил чего-то спьяна, получил срок и с этого начались все мои невзгоды. Ах, если б это было так! Увы, произошло со мной нечто совсем другое…
        Итак, поравнявшись с пивной, я вдруг услышал голос: «Эй, парень, трояк не хочешь заработать?» Это обратился ко мне шофер потрепанного грузовика-фургона, стоявшего возле пивного заведения. А далее шофер пояснил мне в чем дело. Он с братом привез кому-то из дальнего совхоза левые дрова, а когда за дрова были вручены деньги, брат сразу крепко выпил, и его пришлось уложить в кузов, в фургон. Сейчас братан там спит, но если он проснется, то есть опасность, что он на ходу выпрыгнет из машины, тем более что дверь держится на честном слове. Если я посижу в фургоне с пьяным, не давая ему выскочить, то буду иметь трешку.
        - А далеко ехать?  - спросил я.
        - Часа полтора, до нашей деревни,  - ответил водитель.  - Да я тебя и раньше выпущу, если он там будет смирно лежать.
        Я подумал, что где-нибудь в лесу ветер сейчас потише, там не так холодно, и там можно, несмотря на вьюгу, потренироваться в лыжном спорте. Да и трешка - дело не лишнее. Поэтому я выразил свое принципиальное согласие на эту сделку. Шофер открыл фанерную дверцу фургона, я туда просунул лыжи и затем влез сам. Трезвый брат пьяного брата закрыл дверцу снаружи, потом завел мотор, и мы тронулись в путь.
        В фургоне было темновато, в нем имелось два малюсеньких, залепленных снегом окошечка на уровне выше человеческого роста. На покрытом древесным мусором полу спал человек в тулупе, под головой его вместо подушки лежала березовая чурка. Некоторое время он лежал спокойно, но когда машину начало качать на поворотах, он вдруг вскочил и стал требовать, чтобы его впустили в кино. Я стал ему объяснять, что никакого кино здесь нет, но он рвался к двери. Поэтому мне пришлось применить физические меры. Так как драться я умел с детства, а незнакомец был пьян и неуклюж, то я его довольно быстро утихомирил, и он снова уснул. Тем временем грузовик ехал полным ходом. Вначале чувствовалось, что машина петляет по городу, потом повороты кончились, мы выехали на какую-то загородную дорогу. Но где мы едем и куда - этого я не знал, ведь до окошек мне было не дотянуться, да меня это и не особенно интересовало.
        Вдруг грузовик остановился. Стало слышно, как завывает вьюга. Потом шофер открыл дверцу, и в фургон ворвался снежный вихрь.
        - Ну как, жив мой братан?  - спросил водитель.
        - Жив,  - ответил я.  - Слышишь, как храпит!.. Правда, пришлось ему батух немного надавать, а то он все в кино рвался.
        - Правильно сделал, это ему полезно,  - молвил шофер.  - Он всегда, как выпьет, в кино хочет, культура в нем играет… Теперь бы его в кабину пересадить, а то дом недалеко, пусть он в деревню сидя въедет, чтоб лишних разговоров не было. А как усадим его - ты сразу куда хошь можешь идти.
        Мы натерли пьяному уши снегом, кое-как привели его в чувство, помогли ему влезть в кабину. Затем я взял из фургона свои лыжи.
        - Спасибо тебе, получай трояк,  - сказал шофер.  - А может, со мной до деревни доедешь, а? Погреешься у нас… Гляди метель-то какая.
        - Нет, спасибо,  - ответил я.  - Мне надо тренироваться.
        - Ну, охота пуще неволи,  - проговорил водитель.
        И вскоре его машина скрылась в снежной мгле. И тут я вспомнил, что забыл его спросить, где мы находимся и где здесь ближайшая станция. Я стоял на проселочной дороге, слева виднелся еловый лес, справа болотистое редколесье. Я даже не знал, в какой стороне Ленинград. Однако это не очень меня смутило, так как я был полон сил и желанья поскорее стать чемпионом и завоевать сердце Тоси. К тому же сквозь завывание метели мне послышалось, что где-то далеко прогудел паровоз. И я стал на лыжи и пошел снежной целиной через лес в сторону этого гудка.
        Следующее мое воспоминание такое. Я иду на лыжах по лесу. Это лес болотистый, в нем стоят невысокие сосны и березки, под снегом чувствуются кочки, но так как снег глубокий, то кочки не мешают идти. И вдруг на левой лыже обрывается крепление, и я ничего не могу сделать. Взвалив лыжи и палки на плечо, я иду сквозь вьюгу, проваливаясь по пояс в сугробы. Я хочу выйти на проселочную дорогу, но не знаю, где она: лыжню уже замело снегом. А вьюга не унимается, и меня начинает прохватывать холод, ноги и руки стынут. Я начинаю понимать, что дела мои плохи, и все ускоряю шаг. Так я иду час или полтора - и вдруг узнаю то место, где оборвалось крепление и где начинаются мои глубокие пешие следы,  - их снегом еще не замело. Значит, я кружил, кружил и вернулся на старое место.
        Тогда я бросил лыжи - мне было не до лишнего груза - и снова стал искать проселочную дорогу. Но ее все не было. И вдруг я почувствовал, что у меня онемела правая нога. Я сел под сосенку и стал бить ногой о ногу, но ничего не помогало. Вдобавок теперь у меня и руки стали неметь. Потом меня охватила какая-то приятная лень и я задремал под гуденье вьюги.
        Мне снились разные хорошие сны. Снилось, будто мне еще только двенадцать лет, и я лежу в младшей спальне детдома, и дежурный воспитатель будит всех ребят, а меня не будит - это потому, что я хорошо умею симулировать все болезни. «Он болен,  - говорит воспитатель,  - пусть спит сколько хочет, а завтрак принесем ему в постель». И я сладко потягиваюсь на койке и с удовольствием думаю, что мне не нужно идти умываться, не надо идти на занятия, а можно спать, спать…

        Таинственный люк

        Вдруг я сквозь сон почувствовал, что кто-то трогает меня за плечо. Я подумал, что воспитатель все-таки догадался, что я симулянт, и решил погнать меня в умывалку. Нехотя я открыл глаза. Но, открыв их, решил, что я опять во сне.
        Передо мной стояла девушка, и была она такая красивая, каких я еще и не видывал. Можно пройти по Невскому в час пик десять раз туда и десять раз обратно - и то такой не встретишь. Она стояла передо мной на светло-желтых лыжах, на ней был дорогой лыжный костюм из серой натуральной шерсти, с вытканными голубовато-белыми снежинками, и такая же шапочка. «Откуда эта замечательная девушка здесь, в глухом лесу?  - мелькнула у меня мысль.  - Может быть, я уже замерз, и умер, и нахожусь в раю, и это передо мной ангел?» Правда, в бога я на верил, но, когда был беспризорным, иногда заходил в церкви, надеясь там пошуровать насчет мелкой монеты, и что такое ангелы - я знал.
        Я еще раз оглядел девушку. Крыльев у ней не имелось, но все-таки она была такая красивая и симпатичная, что не верилось, в ее земное соцпроисхождение.
        - Извиняюсь, вы не ангел случайно?  - спросил я ее заплетающимся языком.
        - Нет, я Лида,  - ответила девушка.  - Я вовсе не ангел… А вы замерзаете, замерзаете!  - И она стала тормошить меня и подымать с места. Но ноги у меня не шли.
        Тогда она сняла лыжи и, проваливаясь в снег, стала тащить меня куда-то. На глазах у нее были слезы, и мне стало стыдно, что я не могу двигаться. Я сделал усилие, кое-как встал на ноги и побрел, опираясь на плечо девушки. Но ног своих я не чувствовал.
        Вскоре мы очутились на небольшой полянке. Девушка подвела меня к осинке, чтобы я не упал, а сама подошла к другому дереву и провела рукой по его стволу. Мне показалось, что при этом она нажала на какой-то рычажок, который чуть заметно торчал из коры.
        - Сейчас вы согреетесь,  - ласково сказала она.  - Все будет хорошо. Мама моя вам поможет, она по специальности врач.
        - Какие уж тут врачи,  - тяжело ворочая языком, ответил я.  - Раз человек помер, то он помер. Если он не помер, то он не помер, но если он помер, то он именно помер. Скажите мне честно, товарищ ангел: помер я или не помер?
        - Сейчас мы будем дома,  - мягко ответила девушка.  - Идет проверка. Сразу вниз нельзя.
        Тут я заметил, что на стволе ели, стоящей по другую сторону полянки, зажегся небольшой белый квадратик. Квадратик мигнул два раза и погас, а на смену ему загорелся круглый зеленый глазок.
        А секунду спустя я увидал, что посреди полянки снег пришел в движение, на нем обозначилась круглая и все расширяющаяся трещина. И вдруг с тихим шипеньем и легким свистом откинулась круглая люковая крышка - вместе с кочкой; кочка, по-видимому, была чем-то прикреплена к ней для маскировки. Крышка встала «на попа», внутренняя ее сторона металлически блестела, на ней видны были диагональные насечки. Из черного колодца тянуло подземным ветром, снежинки таяли, попав в столб теплого воздуха. Колодец был круглый, вроде канализационного, только пошире.
        «Что же это такое?» - удивился я, но ничего не сказал.
        - Сядьте сюда, отогрейтесь, а потом спустимся домой,  - сказала девушка и подтащила меня к люку.  - Садитесь же, ноги свесьте туда, а руки держите над шахтой. А я схожу за лыжами, их нельзя оставлять наверху.
        Она ушла. Я согнувшись сидел на краю люка. Оттуда все тянуло и тянуло теплом, и ногам моим вдруг стало очень больно, особенно правой,  - они начали оттаивать. И по рукам тоже забегали колючие мурашки.
        Вскоре девушка вернулась. Она принесла лыжи и бросила их в люк. Мне показалось, что падали они очень долго. Потом снизу послышался глухой удар.
        - Сломались!  - сказал я.
        - Ну и пусть,  - ответила Лида.  - Главное - ничего нельзя оставлять наверху… А вам легче? Можете спускаться?
        - Могу,  - ответил я.  - А куда это?
        - К нам домой. Потом все узнаете.
        Я наклонился над люком. Ближе к свету серебристо поблескивали металлические ступеньки и поручни, вертикально уходя вглубь. Круглая стена колодца отсвечивала желтым. А дальше была темнота.
        - Я начну спускаться первой и буду подстраховывать вас,  - сказала Лида и, легонько отстранив меня, полезла в колодец. Потом и я тяжело опустил ноги вниз, нащупал ступеньку и, держась за теплые гладкие перила, стал спускаться неизвестно куда.
        Сверху от расплавленных теплым ветром снежинок падали капельки. Я лез и слышал, как в темноте, несколькими ступеньками ниже, Лида негромко напевает «Рамону» - была такая песенка. «Рамона, ты слышишь ветра нежный зов, Рамона, ведь это песнь любви без слов. Как птиц белых стая, над нами облака плывут, блистая и тая, они нас властно вдаль зовут…» Я слушал с удовольствием, голос у Лиды был приятный. И потом, ведь это она специально для меня пела, чтоб я знал, что она близко и никуда не делась.
        - А вас как зовут?  - спросила вдруг Лида, прервав пение.
        - Василий Васильевич,  - ответил я.  - Но вы ради знакомства можете звать меня Васей.
        - Вася, сейчас я включу освещение.
        С этими словами она нажала на маленький выступ в перилах, и в шахте колодца зажегся свет. Стала видна стенка, выложенная желтыми металлическими плашками. Одновременно наверху, высоко над моей головой, автоматически захлопнулась крышка люка и вьюга исчезла, будто ее и не было. От неожиданности я вздрогнул, руки мои соскочили с перил, однако я удержался и не упал. Но, стараясь удержаться, я сильно ударился левой рукой о перила и вдруг услышал, что с моими часами что-то произошло, что-то из них посыпалось вниз.
        - Черт! Сволочь!  - прошипел я сквозь зубы.
        - Почему вы ругаетесь?! Что случилось?  - испуганно спросила снизу Лида.
        - Это я не вас ругаю, это я маклака ругаю,  - ответил я.  - Механизм из моих ходунцов высыпался. Семь винтов и двадцать алмазов - все выпало! Один корпус остался. Вот и верь после этого людям!
        - Не огорчайтесь, Вася, у вас будут новые часы. Я попрошу отца сделать золотые часы и подарю их вам.
        - Мне от вас часов не надо,  - обиделся я.  - Я хоть и на Лиговке живу, но чтоб от девушек подарки брать - этого за мной не водится… А ваш папаша часовщик, значит?
        - Нет, не часовщик. Но часы сделать он может.
        - Замнем, Лида, этот разговор,  - сказал я.  - А вот я интересуюсь, как металлист, чем это здесь стенка выложена. Из чего эти плашки? Медь не медь, латунь не латунь… не пойму.
        - Эти плитки из золота,  - пояснила Лида.  - Отец говорит, что золото не поддается коррозии. А лестница эта и поручни - из платины. Платина ведь тоже хороший материал.
        Тут я вторично чуть не ссыпался с лестницы.
        - Как это так,  - спрашиваю,  - стены из золота, ступени из платины? Куда я попал? Или я в безумном сне?!
        - Нет, вы не во сне,  - спокойно ответила Лида.  - Но вы у нас увидите много странного.
        Тем временем лестница кончилась, и мы очутились на небольшой площадке, где валялись разбитые Лидины лыжи. Перед нами была глухая стена из темного вороненого металла, справа из стены торчали клавиши с буквами, на манер как у пишущей машинки.
        Тем временем я взглянул на свои часы и убедился, что от них остался только корпус - все детали действительно вывалились вместе с циферблатом.
        - Снимите с моей руки эту дрянь!  - попросил я Лиду.  - У меня пальцы с морозу не действуют… Снимите эту дрянь и швырните ее на пол! Тошно мне видеть, как меня облапошили!
        Девушка сняла бывшие часы с моей руки и бросила корпус на пол, а ремешок спрятала в карманчик своего лыжного костюма.
        - Этот ремешок вам еще пригодится,  - с улыбкой сказала она.
        Потом Лида пять раз нажала на клавиши в стене - набрала свое полное имя - и вдруг стена раздвинулась. Мы вошли в длинный коридор, который с небольшим наклоном уходил куда-то еще глубже внутрь земли. Стены здесь были облицованы полированными плитками из яшмы и малахита, пол был из розового мрамора. Из стен торчали матовые светильники, излучавшие ровный и сильный свет.
        «Куда меня занесло?» - недоумевал я. Бомбоубежищ в ту пору еще не строили; о метро и разговоров не было; на каменноугольную шахту тоже никак не походило. «Может быть, я попал в тайное гнездо иностранных шпионов?» - мелькнула у меня роковая догадка.
        - Стой!  - воскликнул я.  - Говори, куда ты меня завлекла! Знай, ни одна военная тайна не выпрыгнет из моих уст!  - И я твердо прислонился к стене, не желая идти дальше.
        - Не смей со мной так разговаривать!  - обиделась Лида.  - Никаких тайн твоих мне не нужно!
        - А кто все это выстроил под землей? Отвечай, чья это подозрительная работа?
        - Все это создал мой отец… Тебе, конечно, это странно. Но мой отец - необыкновенный человек. У него от рождения великий дар: он может создавать все из ничего.
        Ошеломленный этим признанием симпатичной Лиды, я отклеился от стены и покорно, как ребенок, заковылял за своей провожатой. Я решил, что такая славная девушка не может быть шпионкой. И потом, признаться, никаких военных тайн я выдать не мог, даже если бы меня пытали или, наоборот, обольщали. Дело в том, что я не знал военных тайн. Хоть я и работал на номерном заводе, но это был завод «Ленхозметаллоштамп № 6» системы Ленбытпотреба. Изготовлялись у нас оцинкованные корыта для домашней стирки, ванночки для купанья малолетних детей, баки для питьевой воды и сливные бачки для санузлов.
        Вскоре подземный роскошный коридор кончился, и мы вступили в мраморный круглый зал. Из его высоких окон лился яркий свет,  - это был свет искусственный, но похожий на солнечный. Из этого зала мы вошли в другой, отделанный дубовыми панелями, а потом еще в другой и еще в зал, с хорами и сценой, а потом я и счет потерял анфиладам роскошных комнат и залов. Я шел, разинув рот от удивления, а Лиде было хоть бы хны,  - она, видно, привыкла ко всему такому.
        Шаги наши повторяло эхо, мы были совсем одни в этом подземном дворце. Я спросил Лиду, почему нам никто не попадается на пути и много ли народу живет в этом помещении. Она мне спокойно ответила, что живут здесь, под землей, трое людей, что все это принадлежит ее отцу, ну и ей с мамой.
        - Весь дворец - на троих!  - ахнул я.
        - Да,  - спокойно подтвердила Лида,  - нас здесь только трое.
        Вскоре мы миновали беломраморный зал, в котором был большой плавательный бассейн, потом свернули в какой-то коридорчик - и вдруг очутились на обыкновенной лестничной площадке, каких много в ленинградских домах. Мы остановились перед обыкновенной деревянной дверью, обитой коричневой клеенкой,  - таких дверей тоже сколько угодно на ленинградских лестницах, и Лида нажала кнопку обыкновенного звонка.
        Нам отворила женщина средних лет, еще довольно миловидная и стройная. Мы вошли в прихожую. Никакой особой роскоши здесь не было. Прихожая как прихожая.
        - Мама, представляю тебе моего нового знакомого, Василия Васильевича,  - заявила Лида.  - Он совсем замерзал, ему нужно оказать помощь.  - Затем, обращаясь ко мне, добавила: - А маму мою зовут Елизавета Петровна, будьте знакомы.

* * *

        Затем меня повели в комнаты, усадили на диван. Лидина мать велела мне разуться и осмотрела мои ноги. Выяснилось, что ступня правой ноги обморожена и потеряла всякую чувствительность. Елизавета Петровна стала натирать ее какой-то мазью, а потом спиртом. Вскоре я почувствовал очень сильную боль, У меня даже сердце зашлось.
        - Потерпите, потерпите, голубчик,  - ласково сказала Елизавета Петровна,  - А ты, Лида, принеси таз с теплой, но ни в коем случае не горячей водой.
        Несмотря на боль, я с интересом рассматривал жилплощадь. Комната была примерно в тридцать метров, обстановка в ней имелась неплохая, но опять-таки без всякой роскоши; ни золота, ни драгоценных украшений я не заметил ни на стенах, ни на потолке. Сквозь тонкие занавески лился свет, хоть и не солнечный, но похожий на дневной. Одна дверь вела в прихожую, другая - в соседнюю комнату.
        Вскоре мне немного полегчало. Мне дали шлепанцы, и Лида отвела меня в ванную, рядом с которой находилась уборная. Санузел был отделан белым кафелем, все блистало чистотой, но никакой особой роскоши я и здесь не заметил. Когда я, припадая на обмороженную ногу, вернулся в комнату, там уже был накрыт стол на четыре персоны и даже стоял графинчик с водкой.
        Тут из соседней комнаты вошел мужчина средних лет с весьма умным лицом. По виду он походил на инженерно-технического работника. Одет был не шикарно, но чисто. Лида представила нас друг другу, и я узнал, что зовут его Николай Алексеевич.
        - Рад видеть гостя из шумного наземного мира в нашем тихом жилище,  - сказал он, пожимая мне руку.  - Вы пьете?
        - Вообще не пью, но ради такого знакомства приму рюмаху для аппетита,  - солидно ответил я, чокаясь с Николаем Алексеевичем, после чего все приступили к ужину.
        Пища была вкусная и питательная, но никаких необыкновенных яств и вин на столе я не увидел, что меня удивило.
        После ужина хозяин дома пригласил меня в свой кабинет, усадил в кресло и предложил закурить. Кабинет был просторный и удобный, в нем стояло несколько стеллажей с книгами, но ничего роскошного я и в нем не приметил. Мое внимание привлек только игрушечный паровозик, стоявший на письменном столе. Он стоял на особой подставке и был накрыт стеклянным колпаком.
        - Вас, конечно, удивляет все это,  - начал разговор Николай Алексеевич.  - Вы знаете, что находитесь глубоко под землей, вы видели мой подземный дворец, вы ошеломлены, вы подавлены, вы начинаете даже сомневаться в своей психической полноценности. Не так ли?
        - Именно так,  - охотно согласился я.  - В голове моей - полный кавардак и столпотворение.
        - Не бойтесь за себя, вы в здравом уме,  - заверил меня новый знакомый.  - И вы, и я, и все, что вы здесь видите,  - все это существует в реальности. Конечно, сразу в это трудно поверить, но если вы внимательно выслушаете историю моей жизни, вы кое-что поймете.

        Рассказ Творителя

        Николай Алексеевич откинулся в кожаном кресле, затянулся папиросой «Сафо» и повел рассказ о себе. История его жизни оказалась столь необычной, что я почти все запомнил дословно и изложу здесь эту историю от его лица.
        - Я родился в Петербурге на набережной реки Пряжки,  - начал Николай Алексеевич.  - Мой отец был скромным чиновником, мать же работала по хозяйству. Жили родители небогато, но весьма дружно. Когда мне шел седьмой год, отец мой тяжко заболел и вскоре скончался. Незадолго до своей кончины он призвал меня к постели и, по-видимому, хотел сообщить мне нечто важное. Из-за слабости и высокой температуры речь его была крайне сбивчива, в ней мелькали непонятные советы: «Не зарывай талант в землю», «Не верь в миражи»… Однако ничего конкретного он сообщить мне не успел, так как ему стало хуже, и доктор велел мне уйти из комнаты умирающего.
        Когда отца везли на Митрофаньевское, я сидел на колеснице и помню, что за гробом шло довольно много народу. Тогда я не придал этому значения, но когда подрос, узнал от соседей по дому, что отец мой был весьма уважаем многими людьми за свою доброту и скромную жизнь. Говорили также, что если бы он пошел работать в цирк, то мог бы иметь много денег благодаря своим некоторым необычайным способностям. Однако применял он эти способности весьма редко и всегда безвозмездно. Он мог останавливать на лету птиц, мог мгновенно превращать молоко в простоквашу и наоборот, мог провести рукой по спине кошки, и кошка, по желанию владельца, из серой становилась черной или из черной рыжей. Рассказывали, что однажды он заметил во дворе плачущую девочку. Мать дала ей рубль и послала за какой-то покупкой, девочка заигралась и разорвала бумажку. Мой отец составил две половинки, подул на них - и они срослись, да так, что никакого шва не заметно было.
        Говорили еще и о таком случае. Когда по ту сторону Пряжки в летнюю пору загорелся дом и добровольцы с этого берега побежали было к мосту (который находился довольно далеко), чтобы перейти на другую сторону, отец остановил их и сказал, что можно перейти и напрямик. Он вырвал из записной книжки листок, написал на нем что-то и бросил в реку. Река на небольшом участке тотчас покрылась прочным льдом, люди перебежали на тот берег и еще до приезда пожарных сбили огонь и спасли жильцов. В тушении пожара участвовал и мой отец. Но когда добровольцы хотели перейти обратно по льду, а не через мост, отец им этого почему-то не позволил. Он наклонился над рекой, что-то негромко сказал - и лед мгновенно растаял.
        После смерти отца мать прожила недолго. В нашу маленькую квартирку въехала незамужняя сестра матери, тетя Клава, работавшая учетчицей на шоколадной фабрике «Жорж Борман». Она взяла меня на свое попечение и воспитывала в строгости.
        Вскоре, когда мне было восемь лет, случилось странное событие. Толику Снегиреву, мальчишке из нашего дома, родители подарили паровозик. Это была дорогая и хорошо сделанная игрушка, и, когда Толик вынес ее во двор, все ребята с завистью смотрели, как он играет. Ночью мне этот паровозик приснился, а когда я проснулся, то нашел его возле своей кровати. Я подумал сначала, что Толик решил сделать мне подарок, но сразу же отбросил эту мысль: Толик был известный жмот.
        Весь день я играл дома с паровозиком, а когда тетя Клава пришла с работы, она, увидав эту дорогую игрушку, решила, что я стал вором, и начала бить и допрашивать меня, у кого я ее украл. Я ответил, что ни у кого не украл, но что этот паровозик был у Толика Снегирева, а очутился у меня. Тогда тетя взяла меня за ухо и повела к Толику на квартиру.
        - Вот привела его с вашей игрушкой,  - сказала она Толькиной матери.  - Вы уж простите, больше он воровать не будет.
        - Но у Толика никто его паровозика не отнимал,  - удивилась Толькина мать, И она повела тетю Клаву в комнату.
        Тут мы увидели, что Толик преспокойно сидит на ковре и играет с таким же точно паровозиком, как у меня. Тетя Клава изумилась этому. Она стала сравнивать наши игрушки - и они оказались совершенно одинаковыми. Она с растерянным видом увела меня домой и здесь снова больно побила: теперь она решила, что я где-то украл деньги и на них купил этот злосчастный паровозик.
        После этого у меня неоднократно появлялись такие же игрушки и сладости, какие я увидел у других. И каждый раз тетя больно наказывала меня. Она не могла поверить, что игрушки и конфеты появляются у меня ниоткуда. Да я и сам не мог понять, почему они появляются. Но со временем я научился, чтобы избегать побоев, прятать от тети Клавы все эти непонятные подарки судьбы.
        Окончив с золотой медалью гимназию, я поступил в Технологический институт. Учился я отлично, но жил бедно - на средства тети Клавы. Я знаю, что сейчас у вас там, наверху, студентам дают стипендию, но при мне этого не было. Меня удручало, что некоторые богатые студенты учатся плохо, а имеют все, чего захотят; я же иду первым - и в то же время беден, как церковная мышь.
        Однажды в таком грустном настроении я шел по Садовой в задержался перед витриной ювелира. Там, среди прочих драгоценностей, был выставлен массивный золотой перстень. Я долго рассматривал его, представляя себе то время, когда смогу зарабатывать много денег и приобретать такие вещи. И вдруг на пальце правой руки я ощутил металлический холодок. Я поднес руку к глазам - на мизинце моем красовался перстень, точная копия того, который лежал на черном бархате витрины. И тут я впервые понял, что природа дала мне неоценимый и необъяснимый дар и что мне предстоит прожить необычайную сказочную жизнь.
        Желая полнее и тверже убедиться в своих чудесных способностях, я высмотрел на той же витрине золотой портсигар, несколько колец, браслет и серьги с бриллиантами, и вот все эти драгоценности - вернее, их точные копии, очутились в моих карманах.
        Когда я вернулся домой в нашу квартирку, окна которой выходили на задний двор, я взглянул на все как бы глазами нового человека и поразился той скудости и убожеству, в которых жил доныне.
        - Теперь у нас начнется новая, хорошая жизнь,  - сказал я тете Клаве.  - Для начала дарю тебе эти серьги.
        Тетя Клава взвесила их на ладони и сказала:
        - Какие тяжелые! Прямо как из настоящего золота! Ловко нынче подделывают драгоценности!
        - Это не подделка,  - возразил я.  - Это настоящее золото и подлинные бриллианты. И это все - тоже подлинное,  - сказал я, выгружая из карманов драгоценности.
        Тогда тетя Клава в испуге отшатнулась от меня и бросила серьги на пол, будто они жгли ей руку.
        - Где это ты наворовал?!  - с плачем спросила она.  - Трудом в поте лица такого богатства не наживешь!
        Я стал ей объяснять, что ничего мною не украдено, что я владею великим даром, благодаря которому могу создавать вещи из ничего. Но она не понимала моих слов или просто не желала их понять - и продолжала горько плакать.
        На следующий день, вернувшись из института, я не застал ее дома. Она ушла навсегда, сообщив в записке, что берет свои пожитки и уезжает в Гдов к дальним родственникам. Больше я ее не встречал.
        Внезапный отъезд тети Клавы огорчил меня, но хлопоты по переезду на новую, более благоустроенную квартиру отвлекли меня от печальных мыслей. К тому же вскоре на жизненном пути мне повстречалась славная девушка, студентка медицинского института. Вскоре Лиза стала моей женой. Должен сказать, что полюбила она не мое богатство, а меня самого. Первое время знакомства я встречался с ней вне дома, и она не знала, как я живу. Не знала она и о моей способности создавать вещи из ничего. О своем чудесном даре я сообщил ей после свадьбы, и Лиза не только не была обрадована тем, что узнала, но, наоборот, даже огорчилась.
        Вскоре у нас родилась дочь, которой мы дали имя Лидия. Появление нового члена семьи вызвало у меня желание иметь загородную дачу. Но продающиеся дачи были или слишком малы, или слишком некрасивы; строительство же загородного дома обычным путем заняло бы много времени. Поэтому я сам разработал проект виллы, сделал подробные чертежи и нарисовал ее внешний вид. Затем, купив на окраине одного дачного поселка участок земли, я отправился туда, расстелил листы проекта на траве и представил себе свою будущую загородную резиденцию. И вот четырнадцатикомнатная каменная дача возникла передо мной наяву. На другой день мы переехали на новое летнее место жительства.
        Однако, когда жена стала искать домашнюю прислугу, никто из местных жителей не захотел наниматься к нам. А владельцы соседних дач стали шарахаться от нас как от чумы. Факт возникновения за один миг здания на пустом месте вызвал среди жителей поселка недоверие к нам и даже панику. Несколько человек, в том числе и священник местной церкви, заболели психически и были в неизлечимом состоянии отправлены в больницу. Нас окружало всеобщее осуждение, и жена часто плакала и все время уговаривала меня не создавать больше предметов и строений из ничего. Кончилось тем, что мы переехали обратно в город, а дачу продали на слом, ибо поселиться в ней никто не хотел.
        Вскоре я окончил институт и устроился инженером на частное строительное предприятие. На первых порах, чтобы испытать мои деловые качества, мне поручили спроектировать и построить трансформаторную будку при одном из петербургских заводов. Я составил рабочий проект, наметил место для сооружения, но в то утро, когда должно было начаться строительство, обнаружилось, что строительный материал еще не подвезен. Тогда, желая выполнить работу в срок и даже с превышением, я еще раз внимательно осмотрел все чертежи и мгновенно создал трансформаторную будку со всем ее внутренним оборудованием. Я надеялся, что мое усердие будет отмечено, и я буду повышен по службе, но получилось наоборот. Рабочие выразили недовольство тем, что я лишил их работы, поставщики стройматериалов оказались в убытке и в обиде, а десятник, присутствовавший при сотворении будки, впал в буйное помешательство и был отправлен в больницу, в результате чего семья лишилась кормильца. В довершение всего начальник фирмы вызвал меня в свой кабинет и в частной беседе заявил мне, что если я и в дальнейшем буду строить таким образом, то фирма
рискует потерять доверие клиентов. Он потребовал от меня подписки в том, что я больше не буду творить чудес. Я отказался - и получил расчет.
        После этого я, временно оставив жену с дочкой в Петербурге, уехал в Сибирь, на одну железнодорожную станцию, при которой строился небольшой поселок для рабочих. Однажды я пошел в тайгу на охоту. В тайге меня настиг лесной пожар. Спасаться бегством было некуда, на меня надвигалась стена огня. Тогда я мгновенно воздвиг высокую кирпичную башню с винтовой лестницей внутри и, поднявшись на вершину этого сооружения, успел спастись от огня; лесной пожар прошел подо мной. Так как башня эта была видна издалека, то о ней пошли разные кривотолки, и один сослуживец, завидовавший мне, написал донос начальству, обвинив меня в краже строительного материала на сооружение башни для личных нужд. Мне стали грозить судом, а доказать, что башня создана мной из ничего, я не мог. Я вынужден был бежать в Петербург.
        Вскоре началась империалистическая война. Я считал, что человек с таким великим даром обязан беречь себя как зеницу ока и не должен рисковать собой в сражениях. Поэтому, когда мне прислали повестку с приказанием явиться в часть для отбытия на фронт, я направился в военное министерство и предложил оставить меня дома, в Петербурге, за что обещал ежедневно создавать для действующей армии сто шестидюймовых пушек с полным боекомплектом к ним. Таким образом я бы заменил собой несколько заводов и, взамен одного себя, дал бы возможность мобилизовать в армию несколько тысяч человек, занятых в военной промышленности. Но мое предложение было выслушано с недоумением, а затем меня просто выгнали на улицу, даже не дав мне продемонстрировать мои гениальные способности!
        Тогда я избрал более банальный путь для избавления от воинской повинности. Я попросту сунул большие взятки военным врачам и был признан негодным к службе в армии по состоянию здоровья.
        Три года мирно и счастливо провел я с любящей женой и подрастающей дочкой, а потом произошла революция, началась гражданская война и интервенция, и меня хотели призвать в Красную Армию. На этот раз врачи взятку брать не посмели, мне даже пригрозили судом за попытку тайного подкупа. Видимо, не нашел подходящего человека. Оставалось идти на войну или бежать с семьей за границу. Воевать я не хотел, так как, будучи человеком исключительным, давно уже решил не вмешиваться в дела других людей, а тем более - в их кровопролитные распри. Но я понимал, что и заграница - не мед, там меня ждут свои невзгоды и неприятности, как всех непрошенных эмигрантов. И тогда я избрал третий путь.
        Я решил уйти от людей, от их суеты, от их войн и революций - и вот создал этот тайный подземный дворец. Здесь мы живем как боги, ни в чем не зависим от людей, живем в довольстве и покое и только по радио узнаем, что у нас там, наверху, делается. Наша дочь до недавнего времени находилась у дальней родственницы в Ленинграде, но теперь, окончив школу, она тоже живет с нами… Есть у вас вопросы?
        - Вопросы к вам у меня, конечно, имеются,  - сказал я.  - Почему это у вас такие роскошные подходы к жилой квартире - шахта выложена золотом, лестница из платины, потом идут роскошные нарядные залы,  - а сама квартира без всяких драгоценностей и украшений?
        - Золото, роскошные залы и весь этот подземный дворец для меня не самоцель, а просто доказательство моей гениальности и могущества,  - ответил Николай Алексеевич.  - Квартира моя не блещет богатством, ибо для меня достаточно сознания, что я благодаря своему великому дару богаче всех людей на свете. Кроме того… жена моя утверждает, что она себя лучше чувствует в квартире, свободной от излишней роскоши.
        - А не бывает вам здесь, в земле, скучновато?  - осторожно спросил я.
        - Я не в земле, а под землей,  - с какой-то обидой ответил мой собеседник.
        - В земле - мертвые, а я жив и здоров и многих переживу! И мне здесь ничуть не «скучновато» - здесь я могу иметь все, что захочу. Здесь я сам себе хозяин!
        - А не хочется ли вам иногда использовать свой гениальный талант для пользы всех людей?  - задал я щекотливый вопрос.
        - Я мог бы принести людям много зла, но я этого не делаю, а это не так уж мало,  - сухо ответил Николай Алексеевич.  - Я держу нейтралитет.
        Я понял, что наша беседа накоротке подходит к концу, и в заключение сказал, что мне неудобно такого гениального человека, как он, называть просто по имени-отчеству.
        - Нет ли у вас какого-нибудь звания? Может, вы профессор?
        - Далеко всем профессорам мира до меня,  - с улыбкой ответил Николай Алексеевич.  - Знаете, жена моя в шутку иногда называет меня Творителем. Можете и вы именовать меня так, если это вас устраивает.
        Мне понравилось это наименование. Только я не знал, как его употреблять: с «товарищем» или с «гражданином». С одной стороны, Творитель был вроде бы буржуем - ведь он лично владел подземным дворцом. Но, с другой стороны, он не извлекал из этого дворца доходов и не держал прислуги. К тому же он не приобрел этот дворец на нетрудовые доходы, а построил его своим личным трудом, без эксплуатации наемной рабсилы. Выходит, он был как бы кустарем-одиночкой и вреда никому не приносил. Но, с другой стороны, он и пользы никому не приносил, а в прошлом, если смело смотреть в лицо фактам, был дезертиром. Поэтому я решил, что товарищем его называть не стоит, и в дальнейшем стал обращаться к нему так: гражданин Творитель.

        Графская жилплощадь

        Вскоре Елизавета Петровна позвала нас на вечерний чай. Я сидел за столом рядом с Лидой и исподтишка все время поглядывал на новую свою знакомую. Девушка была очень красива, прямо картинка,  - куда там Тосе Табуретке до нее. И потом сразу видно было, что Лида эта - добрая, никакой хитрости в ней нет.
        После чая Елизавета Петровна снова осмотрела мою ногу и сказала, что недельки три мне придется провести здесь, что нельзя выгонять меня на мороз, пока нога не поправится,  - иначе мне грозит ампутация. Должен сказать, что это гостеприимство меня глубоко обрадовало, ибо оно означало, что целых двадцать дней я буду находиться возле Лиды, которая с каждым моментом мне все больше и больше нравилась. К тому же я находился в отпуске, так что пребывание в подземном дворце не являлось производственным прогулом и было вполне законным. Меня только смущало, что все это время я буду жить на чужой счет, ибо кроме трешки, данной мне шофером фургона, у меня имелось семьдесят копеек мелочи - итого 3 рубля 70 копеек. Но когда я высказал это соображение своим хозяевам, они засмеялись и сказали, что деньги им не нужны - ведь Творитель создает все из ничего.
        - А теперь надо подумать о вашем жилище,  - заявил мне Творитель.  - Так как вам придется пробыть у нас не один день, то я создам вам отдельную квартиру рядом с нашей. Составьте в уме проект помещения, в котором вы хотели бы жить. Можете не брать примера с моей скромной личной квартиры или, наоборот, с моего огромного парадного дворца. Составляйте проект по своему личному вкусу. Вообразите, что вы граф или миллионер - я могу сотворить для вас апартаменты на любом уровне роскоши.
        Это предложение очень заинтересовало меня. Мне захотелось пожить в графско-миллионерских бытовых условиях - вот Гоша удивится, когда я ему расскажу про такую жизнь.
        Я сказал Творителю:
        - Извините, гражданин Творитель, я сразу не могу представить, какой должна быть моя временная отдельная квартира, я ведь привык жить в коммунальной. Дайте мне десять минут на творческие размышления.
        - Хорошо, я подожду,  - ответил Творитель.
        Я сел на диван, закрыл глаза и стал напрягать свое воображение по части богатства и роскоши. Я припомнил кое-какие книги, романсы и кинофильмы из жизни графов, купцов и миллионеров, а также пьесы, в которых играл мой друг Гоша. Вскоре в моем сознании стал вырисовываться макет шикарного жилища. Я попросил у Творителя пять минут дополнительного времени, чтобы подбавить роскоши и изящества,  - раз уж бывшему беспризорному выпал случай пожить по-графски, то надо на все сто использовать эту возможность.
        - Теперь вы готовы?  - спросил Творитель, взглянув на часы.
        - Теперь готов!  - ответил я.
        - Идемте за мной.  - Творитель повел меня в прихожую, открыл дверь, которой я до этого не заметил, и мы вышли в длинный неширокий коридор, стены которого были окрашены в невзрачный серый цвет. Я шел осторожно, плавно - чтобы не расплескать мысли и не позабыть всего того, что я себе напредставлял.
        Вскоре мы уперлись в тупик. Творитель взял меня за руку и сказал:
        - Сейчас ваши образы будут восприняты моим мозгом и воплощены в явь. Я сотворю вам ту квартиру, которую вы себе представили.
        Он крепко сжал мою руку и уставился в голую стену. И вдруг за стеной послышался неясный шум, а в стене образовалась дверь…
        Творитель ушел, насвистывая какой-то мотив, а я робко подступил к двери и коснулся ее медной ручки. Ручка была самая настоящая! Тут я нажал на нее - и дверь открылась.
        Я вошел в прихожую. Здесь все блистало графской роскошью. На мраморном пьедестале стояло в полный рост чучело медведя, и на протянутых передних лапах медведь почтительно держал золотой поднос. В ушах у зверя блестели бриллиантовые серьги, а на голове красовался кокошник - вроде как у дореволюционных кормилиц и официанток; но кокошник был не простой, а шитый натуральным жемчугом. Стены прихожей, оклеенные вместо обоев золотой фольгой, красиво отражались в полу из полированного гранита. С потолка свисала люстра в сто лампочек, на манер церковной.
        Ошеломленный этим точным исполнением моего творческого заказа, я пошел осматривать сотворенную квартиру. Кроме прихожей она состояла из огромной комнаты, кухни и санузла и еще одной маленькой комнатки. Эта комнатка была мною придумана просто для количества - понимал же я, что графская квартира не может состоять из одной комнаты. Но для второй комнаты я ничего особенного придумать не успел и решил, что она может быть чем-то вроде детдомовского санизолятора на случай болезни.
        Зато в большой жилой комнате, которая имела не менее шестидесяти квадратных метров, окна были занавешены голубыми плюшевыми портьерами, в одном углу стоял рояль, накрытый натуральной тигровой шкурой, а в другом углу находился бильярд. Справа вдоль стены возвышался огромный белый буфет с медными поручнями - не хуже, чем на вокзале. Полки буфета ломились от бутылок с коньяком и шампанским. Здесь же имелся большой стол, накрытый парчовой скатертью, а возле него - диван из красного дерева, обитый синим сатином. Пол был вымощен синими и белыми метлахскими плитками, а кровать помещалась на мраморном возвышении. Кровать эта отлита была из чистого серебра, а панцирная сетка ее сплетена из золотой проволоки, и на этой сетке лежала перина гагачьего пуха и лиловое шелковое одеяло; простыни же почему-то не имелось. На стенах повсюду висели охотничьи трофеи - рога лосей и оленей, моржовые клыки, слоновые бивни и мамонтовые челюсти.
        Кухня представляла собой обширное помещение со стенами, отделанными хрусталем. В ней стояло много кухонных столов из карельской березы, и на каждом столе - позолоченный примус и инкрустированная перламутром керосинка. На полках блестели золотые кастрюли, сковородки и утюги.
        Кроме всего прочего, в новой моей квартире имелось много зеркал. А ванная и уборная - те были сплошь в зеркалах.
        От всего этого богатства мне даже начало чудиться, будто я в сказочном сне,  - и я стал проверять бытовую технику, чтобы убедиться в том, что все это - наяву. Я начал нажимать на выключатели - они действовали исправно. Потом сел перед роялем и ударил пальцем по клавише - рояль зазвучал. Правда, игре я не был обучен, но факт был налицо: струны звучали! После этого я направился в ванную и открыл кран - вода шла нормально. И все, что я проверял,  - все действовало без перебоев. Все было без обмана!
        Вернувшись в комнату, я разделся, выключил свет и лег на роскошную серебряную кровать. Но я долго не мог уснуть, мне мешала тишина. Очень уж тихо было под землей! К тому же под тяжестью моего тела золотая панцирная сетка начала растягиваться - очевидно, золото было слишком мягким металлом и не могло заменить собой железо. Я очутился вроде как бы в гамаке: ноги и голова оказались много выше туловища. Но наконец я кое-как уснул.

        Будни подземного рая

        Ночью у меня разболелась обмороженная нога, да еще вдобавок золотая сетка совсем прогнулась, и я нижней частью тела стал ощущать холод мрамора, на котором стояла серебряная кровать. Проснувшись от всего этого, я решил обернуть больную ногу тигровой шкурой, лежавшей на рояле, и встал с постели. Но спросонок я позабыл, что постель стоит на возвышении, и загремел вниз по ступенькам. Хоть их было всего пять, но все же я набил шишку на лбу, а нога заболела еще больше. От боли я выругался такими словами, которые иногда употреблял в дни беспризорного детства. Ответом мне было глубокое подземное молчанье. Я включил две люстры, проковылял по холодным метлахским плиткам к роялю, взял шкуру и, не выключая света, лег на диван.
        Но мне не спалось. Жуть стала забирать меня в этой роскошной огромной комнате, где стояла такая тишина. Тогда я снова встал и начал бродить по квартире, всюду включая свет. Затем прошел в ванную и открыл краны. Вода с шумом полилась в ванну и умывальник, и мне стало уже не так страшно.
        Приняв все эти меры, я пошел в домашний изолятор. Это была небольшая, в восемь квадратных метров, комнатка, где стояла простая койка больничного типа. Остальную меблировку составляли большая плевательница, белый стул и белый медицинский шкафчик, полный всяких склянок. Здесь было как-то уютнее, и вскоре я уснул.

* * *

        Утром кто-то тронул меня за плечо, и я открыл глаза. Передо мной стояла Лида.
        - Уже утро, лентяй!  - весело сказала она.  - Мама зовет чай пить. Я еле нашла тебя. Что это за комната?
        - Как что за комната?  - ответил я.  - Это домашний изолятор, На случай болезни. Если, например, ангина или коклюш.
        - А что у тебя?
        - Нет, я лично, если не считать ноги, ничем сейчас не болен,  - пояснил я.
        - Но раз уж я имею возможность пожить эти три недели как граф-миллионер, то я должен целиком войти в его быт. По-моему, у каждого нормального графа имеется свой персональный изолятор. Не станет же такой тип из-за каждой ангины ложиться в больницу с прочими рядовыми гражданами… А тебе, Лида, можно задать один вопрос? Скажи, почему у вас здесь никакой живности нет? Ты могла бы собаку завести какую угодно, здесь ведь не коммунальная квартира. Я бы на твоем месте завел здесь собак и кошек - жилплощади хватает и еда бесплатная.
        - У нас звери не выживают,  - с грустью в голосе ответила Лида.  - Была кошка, да недолго жила. А раз я вороненка с воли принесла, но он тоже не выжил.
        - С воли принесла?  - переспросил я.
        - Ну да, сверху. Из лесу.
        - А ты часто выходишь наверх?
        - Нет, я редко выхожу. Отец против этого. Я выхожу наверх только зимой, в метель. Метель заметает следы, и дороги к нам никто не найдет. Да и то каждый раз приходится уговаривать отца.
        - А тебе не скучновато здесь, Лида?
        - Скучновато, конечно,  - неохотно ответила она.  - Но сейчас, когда ты здесь, мне веселей… Ну, я пойду. Ты одевайся.
        Она ушла легкой походкой, а я встал, умылся и пошел к хозяевам подземного рая пить чай.
        После чая Лида позвала меня в свою комнату. Комната у нее была небольшая и без всякой роскоши. На стене висели портреты каких-то девчонок.
        - Это мои школьные подруги, я с ними дружила,  - объяснила Лида.
        - А теперь ты встречаешься с ними?
        - Нет,  - вздохнула Лида и рассказала, что она жила у какой-то дальней родственницы на Васильевском острове и училась в школе на Двенадцатой линии, а когда окончила школу, отец забрал ее сюда, потому что у матери стало неважно со здоровьем. А подруги думают, что Лида теперь живет во Владивостоке.
        - А в Ленинграде ты, значит, бываешь только в метель?
        - Да, только в метель.
        - А что ты там делаешь?
        - Брожу по улицам, по набережным. Смотрю на людей…
        - Одна?
        - Одна. А почему ты это спросил?
        - Так. Я подумал, что с тобой, может быть, кто-нибудь гуляет. Ну, ухаживает, одним словом.
        - Нет, за мной никто не ухаживает. Ведь я так редко бываю там, наверху…
        - А что ты здесь делаешь? Как проводишь культурный досуг?
        - Я очень много читаю.
        - А твой папаня и книги делает из ничего?
        - Нет, книг он делать не может. Книги он постепенно перетащил сюда из города. Он вообще не может создавать ни книг, ни картин, ни музыки.
        - Ясно. А чем он сейчас занят? Может, проектирует кое-что еще почище этого подземного дворца?
        - Нет, он больше ничего не проектирует. Он говорит, что теперь ему довольно сознания, что он может построить что угодно.
        - Лида, а ты зайди ко мне на Лиговку, когда будешь в городе. Вместе погуляем по улицам, в кино сходим.
        - Обязательно зайду,  - ответила она.  - В первую же вьюгу отпрошусь из дому и зайду. Это будет так интересно!.. Дай мне твой адрес. Вот тебе записная книжка, запиши его своей рукой.
        Затем я стал рассказывать Лиде о себе, о том, как был беспризорным, как попал в детдом, как жил в нем. Рассказал я и о своем друге Гоше и его таланте. Девушка слушала очень внимательно, но многое ей было непонятно и Мне приходилось объяснять ей самые простые вещи.
        Поведал я своей новой знакомой и о Тосе Табуретке. Чтобы поднять себе цену, я соврал, что Тося меня безумно любит и согласна на брак со мной в любое время, так что все зависит Только от меня… Ах, зачем я сказал это! Вся моя жизнь могла пойти по иному курсу, если бы не эта ненужная ложь.
        Через два дня в подземном раю праздновали день рождения Елизаветы Петровны. Я тоже был приглашен. На этот раз на столе стояли разные роскошные блюда и бутылки с дорогими винами. Но пили все очень мало,  - кроме меня, пожалуй. Я приналег на какое-то очень вкусное вино с иностранной наклейкой и захмелел. Однако никакого хулиганства с моей стороны допущено не было.
        После кофе с пирожными Елизавета Петровна села за пианино и стала играть какую-то серьезную музыку, но затем, видя, что до меня это не очень-то доходит, тактично завела патефон и слушали «Ах, эти черные глаза», «Стаканчики граненые», «У самовара я и моя Маша» и другие хорошие пластинки. Потом Лида, по моей личной просьбе, исполнила на пианино «Рамону», а затем Елизавета Петровна спросила, не пою ли я. Я ответил, что таланта у меня нет, но что я знаю довольно много песен.
        - Спойте нам что-нибудь эмоциональное,  - попросила Елизавета Петровна.
        Что такое «эмоциональное», я в те годы, по своей тогдашней малообразованности, точно не знал.
        - Я исполню вам «Гоп со смыком»,  - заявил я.  - А еще из эмоционального я знаю «Ударили Сеню кастетом по умной его голове» и «Сижу один я за решеткой».
        - Просим! Просим!  - воскликнули все, и я с чувством исполнил вышеупомянутые песни и в первый и последний раз в своей жизни был вознагражден аплодисментами. Только Лида не хлопала, ей видимо, мое исполнение не очень понравилось. Я не обиделся. Я подумал: «Эх, нет здесь моего друга Гоши с его театральным талантом!» И мне стало грустно, захотелось домой, на родную Лиговку. Но я взглянул на Лиду - и утешился. Не видел я никогда такой красивой и симпатичной девушки!
        Вскоре праздничный вечер пришел к концу. Мне пора было идти к себе на графско-миллионерскую квартиру. С веселым головокружением добрался я до ее дверей, однако, когда вошел в переднюю, где возвышалось чучело медведя, и когда заглянул в комнату, где ждала меня серебряная кровать на мраморном подножье, мне опять стало жутковато и весь хмель вылетел из головы. Я снова зажег всюду свет, пустил всюду, где мог, воду, чтобы она шумела, и опять направился спать в комнатку-изолятор. Здесь я, чтобы не так страшно было, накрылся одеялом с головой и кое-как заснул.

* * *

        Утром опять кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул от страха и побоялся высунуть голову из-под одеяла. Но тут я услыхал Лидии голос, и у меня отлегло от сердца.
        - Чего ты прячешься!  - засмеялась она.  - Иди чай пить!.. И прими мой подарок. Эти часы по моему заказу сотворил отец, и я дарю их тебе.
        И с этими словами она надела новые золотые часы мне на запястье и сама застегнула мой старый ремешок.  - А почему это у тебя всюду горит свет и всюду вода льется?  - спросила она вдруг.  - Интересно, зачем ты это делаешь?
        - Знаешь, Лида, голубка, мне здесь страшновато,  - признался я.  - Не думай, что я такой уж трус. Когда я беспризорником был, я где только не ночевал, в склепах даже несколько раз спал, но такого страха у меня не было. А здесь меня прямо цыганский пот прошибает.
        - Знаешь, что, Вася,  - сказала вдруг Лида,  - я буду приходить сюда ночевать. Ты будешь спать в одной комнате, а я в другой. Ты будешь знать, что я близко, и тебе не будет страшно.
        - Детка безумная, ты с луны, что ли, свалилась,  - засмеялся я.  - Неужели ты думаешь, что твои родители пустят тебя сюда ночевать! Ведь они черт знает что подумают… Хотя я, конечно, даю слово, что ничего лишнего себе не позволю. Но ты сама разве не боишься ночевать в одной комнате со мной? Ты ведь меня мало знаешь. А вдруг я какой-нибудь негодяй и чубаровец?!
        - Нет, я тебе верю,  - серьезным голосом сказала Лида.
        - Ну, раз веришь, мне крыть нечем. Но только папаша с мамашей тебя все равно сюда не пустят.
        Однако, как это ни странно, она сумела уговорить родителей и в следующую ночь действительно пришла со своей подушкой, простыней и одеялом. Она расположилась в большой комнате на диване: ведь кровать, по случаю слабости золотой сетки, для спанья не годилась. Я же по-прежнему спал в изоляторе. Сознание, что Лида находится близко, отгоняло мой страх, и теперь я мог засыпать спокойно. К девушке я, конечно, не приставал, так как всегда держал свое слово. К тому же у меня к ней возникли очень серьезные намерения. А бывшая моя любовь к Тосе Табуретке развеялась как дым.

        Два объяснения

        Тем временем моя нога шла на поправку. Я теперь снова мог ходить и даже бегать, правда, не очень быстро. Мы с Лидой часто бродили по бесконечным парадным залам подземного дворца и вели задушевные беседы. А иногда мы принимались играть в прятки. Лида очень ловко умела прятаться, но у нее не было терпения: если я долго не мог ее найти, ей становилось жалко меня и она со смехом выбегала из какого-нибудь закоулка. Потом мы шли в фонтанный зал, садились на скамью возле самого фонтана, и я под шум воды рассказывал Лиде различные происшествия из своей жизни. Она слушала, широко раскрыв свои серые глаза.
        Однако шла уже третья неделя моего подземного гостеванья, и я понимал, что пора и честь знать, что скоро надо мне возвращаться на земную поверхность. Надо сказать, что этот подземный рай, несмотря на всю его роскошь, мне не очень-то нравился. Мне здесь было не по себе. Я тосковал по своей трудовой жизни, по Лиговке и по верному другу Гоше. Под землей я чувствовал себя нетрудовым элементом и даже паразитом.
        Единственное, что мне здесь нравилось,  - это Лида. Я мог смотреть на нее часами, не отрывая взгляда. А вскоре я заметил, что и Лида относится ко мне с симпатией и что жизнь в подземном раю совсем ей не нравится.
        И вот однажды случилось то, что должно было случиться. Не подумайте чего-нибудь там такого. Просто мы объяснились с Лидой в любви. Вернее, объяснение начал я, а она продолжила его и сказала, что тоже полюбила меня. Этот светлый факт произошел на моей квартире, когда Лида пришла за мной, чтобы позвать меня на обед. Помню как сейчас; сперва мы поговорили о том о сем, а потом вышли в прихожую, и здесь, возле медведя, я набрался смелости и сделал робкое признанье, на которое получил тихий, но положительный ответ. Здесь же я нежно обнял Лиду, и у нас произошел первый поцелуй.
        После этого события я весь день чувствовал себя ошеломленным от счастья. В моей голове плодились и множились счастливые планы нашего прекрасного будущего. Я представлял себе, как Лида поселится в Ленинграде, устроится на работу, как мы выхлопочем себе комнату и будем жить скромной семейной жизнью и по выходным дням вместе ходить в музеи. Впереди мне маячила радостная судьба, и небо казалось ясным и безоблачным. Увы, маяк надежды мигнул мне и погас, и корабль мой так и не пристал к счастливому берегу.

* * *

        На следующий день Лида сообщила мне радостную весть. Вернее сказать, эта весть показалась мне радостной, а потом выяснилось, что не такая уж она и радостная.
        - Я сказала родителям о нашей взаимной симпатии, и они отнеслись к этому положительно!  - вот что заявила мне Лида. А уж потом добавила: - Мой отец вызывает тебя в свой кабинет для личного разговора.
        Я поспешил в кабинет Творителя, где он ждал меня, сидя в кресле. Он и мне предложил сесть и дал закурить папиросу «Северная Пальмира», а затем приступил к собеседованию.
        - У меня к вам имеется серьезный разговор,  - начал он.  - Я заметил, что вам нравится Лида, а недавно я от нее лично узнал, что и вы ей нравитесь. Я даже извещен о том, что у вас произошло внезапное объяснение, где обе стороны пришли к соглашению о женитьбе. Так это или не так?
        - Это именно так, гражданин Творитель,  - подтвердил я.  - Я полюбил вашу симпатичную дочь с первого взгляда и до гробовой доски.
        - Мы с женой не возражаем против этого брака,  - заявил Творитель.  - Я, за время недолгого общения с вами, пришел к выводу, что хотя культурный ваш уровень не очень высок, но характер у вас неплохой и что человек вы порядочный и зла моей дочери не причините. А так как Лида полюбила вас, то я не буду ей противодействовать и даю согласие на брак. Рады вы?
        - Еще как рад, гражданин Творитель! Я теперь самый счастливый человек!  - воскликнул я.
        - Но я ставлю одно непременное условие,  - продолжал свою речь Творитель.  - Вы не должны отбирать у нас единственную дочь и уводить ее отсюда в верхний мир, где ее ждут мелкие и крупные бытовые невзгоды и печали. Вы должны остаться здесь и навсегда исчезнуть для верхнего мира в интересах нашего и вашего покоя и безопасности. С этого момента вы должны забыть о поверхности земли и не подавать туда ни единой вести, чтобы и о вас там забыли. Устраивает вас это?
        Я промолчал. Хоть я и был глубоко влюблен в Лиду, но не мог себе представить, как я проживу с ней здесь, под землей, всю жизнь. Заметив это мое замешательство, Творитель нахмурился. Видно, он не ожидал, что я буду оказывать ему моральное сопротивление.
        - Неужели вам нравится жить там, наверху?  - с удивлением спросил он меня.
        - Здесь я обеспечу вас всем необходимым, вы ни в чем не будете нуждаться. Пусть там, на земле, люди ссорятся, воюют, спорят, работают в поте лица, а вы с Лидой будете жить здесь как бог с богиней, и каждое ваше желание будет моментально исполняться без всякого труда для вас! Ну, решайте!
        Я стал поспешно соображать, как мне быть. Прожить здесь всю жизнь мне не улыбалось. Да и Лида, я понимал, не будет счастлива здесь, как бы я ни старался сделать ее счастливой. Да и вообще - жизнь все-таки там, наверху, а не под землей. К тому же мне не хотелось навсегда терять своего друга Гошу, не подав ему никакой вести о себе. Я знал, что если я не вернусь, то он будет думать, будто я покончил с собой, чтобы не мешать ему в его ухаживаниях за Тосей Табуреткой. Он будет мучиться совестью, начнет с горя пить, утеряет свой талант и досрочно окончит жизнь под забором… А нельзя ли мне как-нибудь обхитрить Творителя и увести Лиду с собой, чтобы навсегда остаться с ней в верхнем мире?
        - В принципе я с вами согласен,  - с убедительностью в голосе сказах я Творителю.  - Но прежде мне надо закончить наверху свои земные дела: взять расчет, отдать кое-какие долги, перевести лицевой счет на друга Гошу… Да и Лиде надо побывать на земле: ведь здесь, в подземном дворце, не имеется загса. Ведь Лида не шкица какая-нибудь, а порядочная девушка, да и я не шкет и не трепач с барахолки, и наш брак должен быть оформлен через загс. Не так ли, гражданин Творитель?
        - Нет, не так!  - строго возразил мой собеседник.  - Загс - это формальность. Вы просто хитрите, молодой человек, я вас насквозь вижу! Решайте: или Лида здесь - или вы расстанетесь с ней навсегда.
        Сердце мое затрепетало при этом жестком ультиматуме. Но я не мог променять всю жизнь на эту золотую и платиновую тюрьму. Я тихо сказал Творителю:
        - Тогда отпустите меня наверх, но перед этим выделите мне десять минут, чтобы я мог проститься с Лидой.
        - Хорошо,  - ответил Творитель.  - Даю вам эти десять льготных минут на вечное прощание.  - С этими словами он вышел из кабинета, и вскоре туда вбежала Лида. Она была в слезах, так как суровый отец уже доложил ей сложившуюся обстановку.
        - Вася, Вася!  - сказала она сквозь слезы.  - Знала ли я, что наша любовь кончится так печально! Но я тебя понимаю. И я всю жизнь буду помнить тебя и не взгляну ни на одного молодого человека.
        - Лидочка!  - воскликнул я.  - Пусть наша свадьба не состоялась, но я всегда буду мысленно с тобой!
        - А ты не женишься на этой Тосе Табуретке?  - взволнованно спросила Лида.
        - Тося отпала раз и навсегда,  - ответил я.  - В моей душе - только ты. Если я не женился на тебе, то теперь уже никогда ни на ком не женюсь. Клянусь тебе честным словом бывшего детдомовца!
        Тут мы обнялись и стали целоваться сквозь слезы. И вдруг Лида приложила губы к моему правому уху и шепнула:
        - Еще есть надежда. Быть может, мне удастся обмануть моего бдительного отца и вырваться отсюда наверх. Жди меня во время вьюги…
        Тут открылась дверь, и вошел Творитель с секундомером в руке.
        - Ваше время истекло,  - строго сказал он.  - Лида, иди в свою комнату!
        Лида, бросив на меня прощальный взгляд, удалилась. А Творитель открыл шкаф и вынул оттуда бутылку и большой хрустальный бокал.
        - Ну-с, поскольку мы прощаемся, вам полагается выпить посошок на дорожку, - сказал он с таинственной улыбкой.  - Но, быть может, вы передумаете и останетесь здесь?
        - Нет,  - ответил я.  - Здесь я не останусь.
        - Что ж, вольному воля. Вы горько пожалеете о своем решении. Вы всю жизнь будете помнить этот подземный дворец, всю жизнь будете помнить Лиду, но дороги сюда вы никогда не найдете.  - И с этими словами Творитель наполнил бокал вином и протянул его мне.
        Не догадываясь о коварном подвохе, я залпом осушил этот большой бокал. Вкус вина показался мне странным, я ощутил во рту горечь, привкус не то полыни, не то какой-то химии. В тот же миг у меня в голове словно захлопнулась какая-то дверка и я утратил понятие, где я нахожусь.

        Опять на земле

        Очнулся я на скамейке в сквере возле Исаакия. Кругом гудела вьюга, а в голове у меня тоже гудело, как после большого перепоя. Я стал вспоминать, что со мной произошло, и вдруг в полной ясностью, как в кино, вспомнил подземный дворец, Лиду, Творителя и все, что там было. Но, как вы, уважаемый читатель, помните, пути туда я не знал, потому что не видел дороги из автофургона. А пути оттуда тоже знать не мог - ведь Творитель опоил меня каким-то зельем и доставил меня в город в бессознательном состоянии. И вот мне уже шестьдесят три года, а я до сих пор не знаю, где находился этот подземный дворец. И теперь не узнаю этого никогда.
        Итак, я сидел в сквере в центре Ленинграда и никак не мог собраться с силами встать со скамьи и отправиться к себе домой, на родную Лиговку. А между тем у меня начали мерзнуть ноги, в особенности та, которая была обморожена.
        Чтобы согреться, я стал бить ногу о ногу и при этом глянул вниз. С удивлением я заметил, что обут не в дешевенькие потертые пьексы, а в модные желтые ботинки типа «бульдог». Затем я обнаружил, что на мне дорогая бобровая шапка и роскошная шуба на норке, а под шубой - темно-синий бостоновый костюм.
        Ошеломленный этими открытиями, я машинально потянулся в карман за привычным жестяным портсигаром, чтобы несколькими затяжками прояснить свое самосознание. И что же: из кармана шубы я извлек массивный золотой портсигар, полный душистыми толстыми папиросами «Дюбек», и золотую зажигалку. Тогда я стал шарить по всем карманам - и убедился, что они набиты золотыми кольцами, браслетами, серьгами и прочими ювелирными изделиями. И я понял, что стал богатым человеком.
        Я не мог тогда догадаться, зачем это сделал Творитель. Может быть, он пожалел меня и захотел золотом залечить мою сердечную рану? Или просто решил напоследок показать мне, какой могучей силой он обладает?.. Но теперь я подозреваю, что обогатил меня он не от доброго сердца, а в порядке хитрой мести за мой отказ остаться в его подземном дворце. Да-да! Я подозреваю, что сделал он это для того, чтобы сшибить меня с трудового пути, превратить в бездельника и подтолкнуть к моральной и физической пропасти! Золото Творителя едва не привело меня к гибели…
        Но тогда, по молодости лет, я не подозревал этой диверсии. И хоть сердце мое и было полно грустью по случаю разлуки с Лидой, но, скажу честно, богатству я обрадовался. Я встал со скамьи, отряхнул снег с шапки и пышного воротника и направился в Гостиный двор, уде тогда было много частных лавочек, принадлежавших нэпманам. Войдя в ювелирный магазин, я вынул из кармана одна кольцо, положил его на прилавок и сказал, что хочу его продать. Ювелир внимательно осмотрел его и предложил мне сумму, которой мне на своем номерном заводе было бы и за три месяца не заработать. Положив деньги в карман, я с гордым видом отправился в Елисеевский магазин. Там я купил две бутылки отборного коньяку «ласточка», бутылку шампанского, банку зернистой игры, кило черноморских устриц и еще много всякой богатой еды. Обвешанный свертками, я вышел на тротуар, подозвал частника-таксиста, сел в «рено» и поехал на Лиговку.
        Когда я вошел в нашу комнату, Гоша был дома. Он только что пришел с работы. В первый момент он даже испугался, так как не узнал меня в новом одеянии. Он почему-то подумал, что к нему заявился агент угрозыска на предмет изъятия духов и составлении протокола. Но когда он разглядел, что перед ним его старый друг, счастью его не было предела. Он обнял меня, и на глазах его блеснули слезы радости.
        - Я уж думал, что ты на чем-то засыпался!  - воскликнул он.  - Я уж хотел по тюрьмам наводить справки, чтобы знать, куда носить передачу!
        - Как видишь, я жив и здоров,  - ответил я.  - И с этими словами я стал выгребать из карманов драгоценности. Только часы оставил на руке, потому что они были подарком Лиды, а все остальное золото выложил на стол.
        - Мне пофартило,  - сказал я Гоше.  - Но так как ты мой личный друг, то будем считать, что все это - чур, на двоих. Ведь у нас с тобой давно такой порядок: что мое - то твое, а что твое - то мое.
        Гоша снова обнял меня со слезами на глазах и сказал:
        - Вася, не фарту, не добыче твоей радуюсь, а тому радуюсь, что, несмотря на все, ты жив и на свободе!
        - Гоша, друг, не тревожься за меня!  - воскликнул я.  - Это золото добыто хоть и нетрудовым, но честным путем. Мне его подарили добровольно. Плюнь мне на голову, если я вру!
        - Вася, я понимаю твою добрую душу,  - мягко сказал Гоша.  - Ты не хочешь мне ничего рассказывать, чтобы не делать меня вроде как бы соучастником в ограблении. Но знай: если тебя заберут, то я сам заявлю на себя и вместе с тобой сяду за решетку. Что твое - то мое, что тебе - то и мне!
        - Клянусь тебе, Я никого не грабил!  - повторил я.  - Сейчас мы сядем за стол и за бутылкой вина я расскажу тебе все, что со мной произошло. А прежде всего я сделаю тебе одно устное заявление. Знай, что я навеки отказываюсь от всякого ухаживания за Тосей. Моим сердцем завладела другая. Я выхожу из игры и теперь буду всячески помогать тебе, чтобы ты стал законным мужем Тоси. Что ты на это скажешь?
        - Чего ж тут говорить,  - ответил мой друг.  - Раз уж ты полюбил другую, то тут уж ничего не попишешь. Насильно навязывать Тосю я тебе не стану и со спокойной совестью удвою свои ухаживания за ней… А она тобой, между прочим, интересовалась. Спрашивала, куда это ты запропал. Я ей, конечно, не сказал того, что думал, я ей соврал, будто у тебя нашлась тетя в Москве и ты поехал ее навестить.
        - А сам-то ты что думал?
        - Сам-то я сразу догадался, что ты связался в уголовным миром, потому и не подаешь о себе вестей.
        - Ни с каким уголовным миром я не связывался,  - воскликнул я.  - Ты, Гоша, ерунду вбил себе в голову!
        - Ладно, ладно, будем считать, что ты святой,  - засмеялся Гоша.  - Все это золото боженька дал за святые дела. Так и запишем.
        Я не стал с ним спорить, а раскупорил бутылки, развернул пакеты, и мы приступили к пиру. Коньяк мы запивали шампанским и заедали зернистой икрой, сервелатом, пирожными безе и конфетами «Царица ночи». Как полагается есть устрицы, мы не знали, но вышли из положения: попросили у соседей щипцы для орехов и стали раскалывать ими раковины, в которых сидели эти хитрые моллюски. Вскоре мы были и сыты и пьяны. Но пьяны мы были в меру, так как богатая закуска не давала нам сильно хмелеть.
        Затем мы закурили, и я начал рассказывать Гоше о том, как замерзал в лесу, и как надо мной наклонилась Лида, и как она повела меня в подземный дворец, и как меня там встретили.
        - Заткнись, Вася!  - обиженно прервал меня мой друг.  - Если не хочешь говорить мне правды - молчи, я ведь ничего выпытывать из тебя не буду. Но не бреши мне про какие-то дурацкие золотые стены и подземные хоромы! Не симулируй из себя ненормального!
        И я замолчал. Я понял, что если мне не верит мой верный друг, то кто же еще на свете мне поверит! И молчал я об этом сорок четыре года.

        Опасное золото

        На следующий день, в воскресенье, мы с утра пошли по магазинам. Мы продали несколько золотых вещей, и Гоша приобрел себе костюм-тройку из лилового бостона, модные желтые ботинки, шубу с шалевым воротником, полубоярскую шапку и шикарные часы. Кроме того, мы выбрали отрез хорошего сукна на дамское пальто, чтобы Гоша от себя подарил его Тосе Табуретке.
        Вечером мы с другом, роскошно одетые, подъехали в такси к ресторану «Квисисана», где заказали котлеты по-гатчински, жареного фазана, бутылку импортного коньяка «Наполеон», бутылку ликера какао-шуа, дюжину пива и три десятка раков. Наш столик находился близко от эстрады, и я четыре раза подряд, не жалея денег, заказывал музыкантам «Рамону», мотив которой напоминал мне о Лиде.
        На следующий день кончался мой отпуск, но я проснулся с такой тяжелой головой, что решил отсрочить свой выход на работу. Вместо этого я пошел по комиссионным магазинам: я захотел хорошо обставить нашу комнату - на радость Гоше и на тот случай, если Лида вырвется из подземного дворца и явится ко мне. Я приобрел бюро красного дерева, ковер с изображением слона, «Рассвет на озере» - копию с картины неизвестного художника, бюст физика Лавуазье, дюжину бокалов, никелированный самовар и еще кое-какие предметы. Все это было срочно доставлено на Лиговку - и вот комната преобразилась. Гоша, придя с работы, был очень обрадован моей заботой о быте. В ближайшее воскресенье он с моего согласия позвал в гости Тосю Табуретку, и она явилась.
        На столе опять красовался коньяк, ликер, дорогие закуски. Богатый стол, стильная обстановка комнаты, шикарная одежда Гоши и его вежливое ухаживание - все это произвело на Тосю большое впечатление. Видя, что я к ней равнодушен, она поняла, что только Гоша может составить ее счастье, и была в этот вечер к нему очень внимательна. А через неделю Гоша радостно сообщил мне, что Тося согласна стать его женой, но просит подождать со свадьбой до следующей зимы: она должна окончательно убедиться в том, что у Гоши есть будущее.
        На радостях мы с другом целый месяц вместо чая пили по утрам шампанское. Но Гоша каждый день честно отправлялся на работу, меня же за систематические прогулы отчислили с производства. Однако золота у меня было еще много, и я не очень огорчился увольнением. Я, конечно, понимал, что постепенно превращаюсь в бездельника, проводящего время в ресторанах, пивных и даже игорных клубах. Но до меня тогда не доходило, что я сам, в сущности, помогаю осуществлению коварного и мстительного замысла Творителя, решившего сгубить меня своим золотом. Воспоминание о Лиде и надежда на встречу с ней поддерживали во мне уверенность, что когда-нибудь я начну новую жизнь и снова стану порядочным человеком.
        Однако время шло, а Лида не появлялась. Наступила туманная ленинградская весна, впереди было целое лето и долгая осень… Далеко было до зимы. А ведь Лида могла прийти только во время вьюги.

        Силовая медицина

        Хотя я теперь вел нетрудовую жизнь, но в этой жизни тоже были свои затруднения и сложности. А вскоре эта жизнь еще больше усложнилась.
        Однажды я, в день своего дежурства по чистоте, подметая находившиеся на полу окурки и спички, вдруг заметил под кроватью у Гоши полуметровой кусок водопроводной трубы, обтянутый резиной. Там же стоял таз с водой, в которой плавали кусочки льда. Когда я спросил у своего друга, зачем он держит все это под кроватью, Гоша смутился и хотел замять разговор. Но я стал задавать наводящие вопросы, и тогда он раскрыл эту медицинскую тайну.
        - Лечить тебя буду, Вася,  - строго сказал он.  - Ты ведь, Вася, болен.
        - Чем я болен?!  - удивился я.
        - Ты, Вася, болен психиатрически. Ты считаешь себя здоровым, а ты стряхнулся с ума.
        И далее Гоша поведал мне, что вначале он думал, будто я вру про подземный дворец, но теперь он услыхал, как я по ночам брежу этим самым подземным раем. Значит, это не ложь, а кое-что похуже, если я сам верю в это. И далее Гоша с уверенностью заявил, что я сошел с ума в результате мокрого дела: то есть я кого-то убил при ограблении и помешался на этой почве. Поэтому он не хочет отправлять меня в психолечебницу, потому что там вылечить-то меня вылечат, но попутно могут раскрыть причину умопомешательства и тогда отдадут под суд. И вот он посоветовался с одним опытным вахтером, понимающим толк в таких проблемах, и будет лечить меня сам.
        Я не стал убеждать Гошу в том, что никакого мокрого дела за мной не числится - я уже знал, что это бесполезно. Я только поинтересовался, при чем здесь водопроводная труба.
        - Трубой и буду лечить,  - пояснил Гоша.  - Когда на человека находит, полагается именно в этот момент ударить его тяжелым предметом по голове, а затем облить холодной водой. От удара в тебе должен произойти полный переверт мозга обратно к нормальному сознанию. Желательно, чтобы удар был не смертельным, но как можно более сильным. Иначе результата не будет.
        - Гоша, друг ситный,  - сказал я,  - а что, если мозг у меня от удара перетряхнется к нормальному сознанию, но сам я от такого медицинского вмешательства помру? Может такое случиться?
        - Лучше умереть здоровым, чем жить больным,  - заверил меня Гоша.  - Конечно, врачебная ошибка тут возможна, я могу и недоучесть силы удара. Но на этот случай труба обтянута толстой резиной, так что ты можешь не беспокоиться. Я все предусмотрел. Для здоровья друга мне ничего не жаль.
        Меня растрогали эти Гошины слова и его забота обо мне. Но, к стыду своему, я теперь стал бояться уснуть: вдруг начну бредить и Гоша приступит к курсу лечения? Тайком от своего друга, чтобы не огорчать его, я начал принимать меры против сна: стал жевать на ночь чай и грызть кофейные зерна,  - это чтобы быть в кровати все время начеку. Но все средства помогали плохо, и когда мне невмоготу хотелось спать, я потихоньку вставал с постели, брал будильник и на цыпочках шел в ванную. Там я ложился на дно ванны, заводил будильник с упреждением на час, ставил его себе на живот и засыпал без боязни. Этот короткий сон немного укреплял мои нервы, и я тихо возвращался в комнату, тихонько ложился в кровать и бодрствовал в ней до утра, пока Гоша не уходил на работу. Тогда я уже засыпал спокойно.
        Плохо было только то, что жильцы заметили эти мои прогулки с будильником в ванную, и между ними пополз вредный слушок, что я не вполне нормален. Эта коммунальная сплетня дошла и до Гоши, и он еще крепче уверился в своем медицинском диагнозе да еще решил, что я вдобавок и лунатик. Теперь мой друг тоже стал на ночь пить крепкий кофе, чтобы не спать и поймать меня на бреде или на ночном хождении с будильником. Он удвоил свою бдительность, и я почувствовал, что час силового лечения близок. Чтобы отсрочить это дело, я стал днем запасать коньяк, а вечером склонял Гошу к выпивке. В итоге мы оба засыпали крепким алкогольным сном, и Гоше было уже не до меня, а мне не до него. Но скоро подошли такие события, что мой друг забыл о своем врачебном долге, и опасность лечения для меня отпала.
        А золотые запасы тем временем все сокращались и сокращались. Но я как-то не обращал на это внимания. Не о деньгах были мои мысли. Приближалась зима, а с ней и зимние вьюги. И с приближением поры метелей и вьюг росла моя тайная надежда на встречу с Лидой.

        Роковая свадьба

        Эту тринадцатую, чертоводюжинную главу своего правдивого повествования начну за здравие, а кончу за упокой. Начну со свадьбы, а кончу… но не буду огорчать вас заранее, дорогие читатели.
        В начале декабря Тося Табуретка назначила наконец точную дату своего бракосочетания с Гошей: 17 декабря. Не знаю, почему Тося выбрала именно это число. Может быть, просто потому, что оно приходилось на субботу; чтобы в воскресенье можно было отоспаться и опохмелиться после свадебного веселья. Но для меня эта дата стала роковой на всю жизнь.
        Свадьбу справлять решено было за счет жениха на жилплощади невесты. У Тоси с ее мамашей были две неплохие комнаты, и после свадьбы Гоша должен был переселиться к молодой жене. Уже за неделю до торжества мой друг, с моей помощью, начал закупать спиртные напитки, продукты, а также подарки для жены и тещи.
        Вот тут-то мы с печалью обнаружили, что наши золотые фонды исчерпаны. Мы уже привыкли жить на широкую ногу, нам почему-то казалось, что золота нам хватит чуть ли не на всю жизнь, ан не тут-то было! Хвать-похвать, а в наличии осталось два колечка и одна браслетка. Гоша даже с лица сменился, узнав об этом тревожном факте, и стал обвинять себя в транжирстве, стал обзывать себя растратчиком и живодером. Мне пришлось утешать его и доказывать, что это наше общее золото, что мы его вместе тратили и что Гошиной вины тут нет. Мой друг на несколько минут утешился, а потом вдруг кинулся на постель, уткнулся головой в подушку и зарыдал как ребенок.
        - Что с тобой, Гоша?!  - испугался я.
        - Тося считает меня богатым человеком,  - проговорил он сквозь слезы.  - Она не пойдет за меня замуж, если узнает, что у меня ничего нет… Лучше уж было бы мне умереть в детстве!
        - У тебя есть талант!  - строго сказал я Гоше.  - Золото - прах и мура, а талант - твердая валюта! Тебе принадлежит золотое будущее.
        Гоша снова приободрился. Мы решили, что о своем материальном положении он сообщит Тосе на следующее утро после женитьбы. Он честно заявит жене и теще, что он беден, но талантлив и что они должны почитать в нем деятеля искусства, слава которого еще прогремит. Что же касается оставшихся у нас двух колец и браслета, то их мы решили немедленно продать, а на вырученные деньги произвести дополнительные закупки к брачному пиру, чтобы свадьба была еще пышнее и богаче.
        И свадьба состоялась.
        Никогда не забуду этого дня.
        Зима в том году наступила рано, морозы начались в конце ноября, но снегу было немного, а большого снегопада еще и вовсе не было. А я все ждал, когда же наконец загуляет первая настоящая вьюга. Вы, уважаемые читатели, понимаете, почему я так ждал этого явления природы. Но в день Гошиной женитьбы небо с утра не предвещало снегопада.
        Запись в загсе состоялась в три часа дня, а затем молодые супруги явились на квартиру Тоси, где уже был готов свадебный стол на двадцать шесть персон, густо уставленный бутылками и закусками. Гости - все Тосины родственники - уже сидели за столом, но есть и пить еще не решались. Наконец молодожены заняли места во главе стола. На Гоше был шикарный костюм, белая крахмальная сорочка и голубой с зеленым горошком галстук; на Тосе - белое шелковое платье, газовая косынка с лиловой искрой и прическа под Мери Пикфорд. Я, на правах старого друга, произнес краткий тост, в котором поздравил Тосю с талантливым мужем и затем, чтобы жизнь новобрачных была полной, налил себе бокал до краев и выпил за их счастье. Все горячо последовали моему примеру, и пир закипел.
        Не прошло и двух часов, как все были сильно под газом. Сам жених, без посторонних просьб, самостоятельно встал на стул и начал проявлять свой талант на радость окружающим. Никогда - ни до, ни после этого дня - Гоша не икал так громко и вдохновенно. Все были очень довольны и приветствовали артиста градом аплодисментов.
        Затем гости, кто как мог, стали громко подражать моему другу. Но где там! Смешны и жалки были их бесталанные потуги. Обиженный этим надругательством над искусством, я громко потребовал от самозванных исполнителей, чтобы они заткнулись, ибо то, что дозволено соловью, не дозволено свиньям. Тут некоторые обиделись и потребовали, чтобы я извинился. Но я повторил свой тезис, и тогда гости стали подступать ко мне с оскорблениями, так что мне пришлось перейти к физической обороне. Гоша с криками сочувствия кинулся мне на помощь, но на него навалилось несколько человек гостей, а меня выволокли в коридор, впихнули в кладовку и там заперли.
        В этом тесном чулане было свалено всякое старье - поломанное кресло, рваные валики от старого дивана, пустые посылочные ящики - все это чуть виднелось в слабом свете, проникавшем в узкое и грязное окно. И вдруг я заметил, что за оконными стеклами что-то как бы вьется и шевелится. Тогда я, разбрасывая всякий хлам, подобрался к окну и с силой распахнул раму. И сразу же в каморку ворвался снег: там, за стенами, шумела и гудела густая вьюга… На темном дворе уже лежало много свежего снегу. Значит, метель началась давно, я просто не знал об этом, сидя на свадьбе спиной к окну. «А что если Лида сейчас в городе?  - мелькнула у меня мысль.  - Что если ей удалось покинуть подземный дворец и она идет ко мне? Я должен немедленно вернуться в свою квартиру, чтобы встретить ее!» Я стал колотить кулаками в дверь и кричать, чтобы меня выпустили. Но никто не торопился выполнить мое требование. Тогда я выхватил из хлама старый паровой утюг и начал бить им в стенку и в дверь. Но все равно никто не отзывался. Только минут через десять из коридора послышалась какая-то возня и крик. Дверь наконец открылась. Передо мной
стоял Гоша с взъерошенной головой с синяком под глазом. Один рукав его модного пиджака был оторван, разодранная сорочка висела лентами. Это мой друг прорвался мне на помощь сквозь банду гостей и освободил меня. Но поздно, поздно.
        Очутившись на воле, я немедленно направился в свою квартиру. Здесь, в кухне, около примуса, стояла тетя Валя, пожилая жиличка.
        - Тетя Валя, ко мне никто не заходил?  - с прерывающимся дыханием спросил я.
        - Заходили, заходили,  - охотно ответила она.  - Барышня в серой шубке заходила, красивая такая, аккуратненькая, дай бог на пасху.
        - Это Лида!  - воскликнул я.
        - Во-во, именно Лида, она так и назвалась,  - подтвердила тетя Валя.
        - Вы не провели ее ко мне в комнату?  - с дрожью в голосе спросил я.
        - Где там!  - ответила тетя Валя.  - Она чудная какая-то, с норовом. Спрашивает: «Скажите, пожалуйста, где Василий Васильевич?» А я ей: «Известно где, на свадьбе. Тоську Табуретку из четырнадцатой квартиры знаете»? Тут эта твоя барышня с лица сменилась и да и выбежала на лестницу Я за ней, кричу ей:
        «Может, что передать ему?» А она мне: «Передайте, что Лиду он больше никогда не увидит».
        - Ах зачем вы тетя Валя, ей насчет свадьбы сказали? Что вы наделали!..  - почти выкрикнул я.  - Когда это было? Когда?!
        - Сейчас скажу, дай бог памяти,  - ответила тетя Валя.  - Помню, как она вошла, я только что перловку вариться поставила а она, перловка-то, только сейчас готова будет. Значит, четверти часа не прошло.
        Я выбежал на лестницу и помчался вниз, прыгая через пять ступенек. Очутившись на улице, я побежал в сторону Невского, расспрашивая встречных, не видали ли они девушку в серой шубке. Но прохожие отвечали, что нет, не попадалась им такая. Некоторые же ничего не отвечали, а шарахались от меня в сторону,  - хоть хмель у меня от этого события как ветром выдуло, но спиртным-то от меня все равно несло как из бочки, да и вид у меня был неподходящий: в растерзанном пиджаке, без пальто, без шапки - это в метель-то.
        «Только бы найти Лиду!.. Вот сейчас сквозь вьюгу я увижу ее - и все объяснится, и она сама будет смеяться над своей ошибкой, и мы обнимем друг друга, и потом всю жизнь будем вместе… Только бы отыскать ее!» С такими мыслями добежал я до Московского вокзала, а потом повернул обратно - помчался по Лиговке, миновал свой дом, побежал в сторону Обводного канала. Вьюга гудела вовсю, на голове моей наросла сырая снежная шапка, но я не чувствовал холода. На мосту через Обводный канал я заметил небольшую толпу, которая уже расходилась. Я хотел было пробежать мимо, но вдруг услыхал обрывок разговора и невольно остановился. Одна старушка жалостливо говорила другой: «И нашла она, бедняжка, место, где топиться! Ведь тут, в Обводке нашей, и воды, можно сказать нет, одна канализация…» У меня мелькнула роковая догадка.
        - Что здесь случилось?  - спросил я старушку.
        - Девушка тут одна с моста сиганула, видно, обманул ее субчик какой-нибудь,  - строго посмотрев на меня, ответила она.  - Я-то сама не видела, поздно подошла, а которые очевидцы, те говорят: красивая из себя такая да нарядная. Вбежала, говорят, на мост, шубку серенькую сняла, на перила повесила, а сама - сразу через перила, поминай как звали. Никто и задержать ее не успел.
        - А спасли ее?  - с замиранием сердца спросил я.  - Где она?
        - Там она теперь, где мы все будем,  - ответила старушка и перекрестилась.
        - Нашлись добровольцы, полезли в Обводку, да не сыскали. Ее под мост затянуло, пожарных звать пришлось, с баграми шарили, еле нашли. Потом скорую помощь вызвали - та приехала и уехала: мы, мол, живых только возим. Ну, тогда милиционер ломовика остановил, погрузили ее на подводу, шубкой накрыли и в морг повезли…
        От этих слов у меня потемнело в глазах. Я прислонился к перилам, чтобы не упасть. Не знаю, долго ли я простоял так, но когда малость очухался, никого вокруг не было. Только редкие прохожие, съежившись и не глядя по сторонам, торопливо проходили через мост. Было уже совсем темно, вьюга крутилась вокруг фонарей, будто хотела на них намотаться. Я перегнулся через перила и стал глядеть на воду. Вода была совсем черная, ни одной льдинки не было на ней. Ведь Обводный никогда не замерзает - в него стекает бытовая канализация и горячие сточные воды с предприятий. Я смотрел, как над черной водой подымается пар и смешивается с вьюгой. Тут опять на меня накатила такая тоска, что сердце вдруг больно сжалось и все вокруг качнулось, будто настал конец света. Я сделал несколько шагов, зашатался и брякнулся на мостовой настил.
        Пролежал я, наверно, долго, потому что упал на мосту. Упади я на улице, дворники бы подобрали меня быстро, но мосты не входят в их подчинение, а милиционера поблизости не было. Не знаю, кто обо мне позаботился, но факт тот, что я очутился в Обуховской больнице, в терапевтическом отделении.
        Целую неделю я находился в бесчувственном состоянии, в сильном жару. Иногда сознание ненадолго возвращалось ко мне, и тогда я видел, что лежу в большой палате и серыми стенами и что койка моя у самого окна.
        Однажды, не помню: на первый или второй день пребывания в больнице, в такую вот минуту просветления, я слегка приподнялся и посмотрел в окно. Среди больничного двора я увидал приземистое одноэтажное здание. Возле него стоял плачущий человек. Мне показалось, что где-то я его уже встречал.
        Мне даже почудилось, что человек этот - Творитель. У меня мелькнула мысль, что он вышел из своего подземного дворца, чтобы разыскать убежавшую дочь, и вот он нашел ее - в морге… После этого я снова погрузился в забытье.
        Когда пошла вторая неделя, я почувствовал себя лучше, начал понемногу принимать пищу. Воспаление легких, которое я подхватил, лежа на мосту, шло на убыль. Вот только нога, которую, как вы помните, я обморозил в прошлом году в неизвестном лесу, теперь снова стала сильно болеть.
        Настал день, когда ко мне допустили посетителя,  - это, конечно, был Гоша. Он рассказал мне, что первая его брачная ночь пошла насмарку. Это потому, что в тот роковой вечер он, узнав, со слов тети Вали, о моем исчезновении из дому без пальто и без шапки, бросился искать меня. Он обошел за ночь все психиатрические больницы, горько проклиная себя за то, что так долго медлил и не применял ко мне силового лечения. Ведь Гоша вообразил, что я убежал из дому в припадке буйного помешательства. Лишь после того как он убедился в том, что меня нет ни в одной психолечебнице, он стал наводить справки в обычных больницах и узнал, что я в Обуховской. Но сразу его ко мне не допустили, так как я лежал без сознания.
        А теперь вот он пришел, принес мне мои пальто и шапку, чтобы, когда поправлюсь, было в чем выйти из больницы. Принес и кое-какой еды и даже банку бычков в томате и четвертинку водки, но и водку, и бычки вручать мне медсестра строго запретила, так что Гоше пришлось с ними и уйти. А когда я начал ему рассказывать о том, что случилось со мной на мосту, о Лиде, он ласково положил мне на лоб ладонь и грустно сказал:
        - Эх, Вася, Вася, это все тебе мерещится… Эх, не лечил я тебя!
        И тогда я окончательно понял, что даже мой верный друг никогда не поймет моего горя.
        Но и у Гоши жизнь была теперь не сладкая. Медовый месяц проходил без должной радости и веселья. Друг поведал мне, что Тося, узнав о его бедности, грозит разводом и даже смеется над его талантом. Теща же его иначе как треплом с мыльного завода и не называет. Я стал утешать Гошу, и он ушел от меня немного успокоенным, и от этого и мне стало полегче на душе. Но время шло, и чем ближе был день выписки, тем мне становилось тоскливее. Мне часто снилась Лида, и я просыпался в слезах.

        Мокрое дело

        Выписали меня из Обуховской больницы через два месяца. В тот день мела февральская метель, и я, прежде чем вернуться домой на Лиговку, долго бродил по улицам. Я невольно ждал - вдруг из метели выйдет Лида и улыбнется мне, и у меня начнется новая светлая жизнь. Мне иногда даже начинало думаться, что с моста в Обводный бросилась не она, а какая-то другая девушка. Но это была ложная надежда.
        Дома меня ждал жироприказ на квартплату за два месяца. Гоша ведь выписался на жилплощадь жены, и теперь комната стала моей, но зато и платить надо было больше. Деньги не слишком большие, но у меня никаких уже не было. Поэтому я первым делом пошел к Гоше и занял у него червонец. Гоша, конечно, дал без разговоров. Но я заметил, как ядовито, в четыре глаза уставилась на меня Тося и теща, и понял, что больше занимать у друга деньги мне не придется. Он-то даст, да домашние загрызут его за такую доброту. И я постепенно стал продавать обстановку: продал бюро красного дерева, потом самовар - скоро комната опустела. И только «Закат на озере» - копия с картины неизвестного художника - висел на стене: никто не покупал.
        С Гошей я продолжал видеться почти каждый день. Не радовал меня мой друг. Вид у него стал малохольный, будто его пыльным мешком из-за угла тюкнули. Он по-прежнему честно и беспрогульно ходил на работу, но теперь стал выносить духи не только в грелке, а и в резиновом шланге, который обматывал под одеждой вокруг тела. На это повышение выноса продукции его настропалила Тося, которая через моего друга бурно рвалась к зажиточной и красивой жизни. Приходя домой, Гоша первым делом сливал духи в кастрюлю, а жена с тещей, взяв резиновые клизмы, разливали эти духи по флаконам, которые тишком покупали у утильщика. А потом Тося реализовывала товар через своих знакомых.
        - Смотри, Гоша, не погори на этом деле,  - намекнул я однажды другу.  - Эти духи плохо пахнут, они отсидкой пахнут. Надо бы тебе перестроить свою жизнь.
        - Сам чувствую, что-то не то с жизнью получается,  - признался Гоша.  - Я уже совсем было собрался бросить это дело, да Тоська пристает, ей все больше и больше нужно. Как не принесу - скандал, обманщиком меня ругает, очковтирателем. Хоть домой не приходи… И с талантом у меня что-то не ладится,  - продолжал Гоша, вздохнув.  - В публике уже нет этого энтузиазма. Третьего дня какие-то, с позволенья сказать, зрители даже с критикой выступили: вы, мол, не понимаете искусства!
        - Это просто шпана какая-нибудь,  - утешал я Гошу.  - Все великие люди страдали через свой талант, всех их сперва недооценивали и недопонимали. Плюй в глаза маловерам и верь в свою неугасимую звезду!
        - Нет, Вася, это не шпана,  - печально сказал Гоша.  - Даже коллеги по самодеятельности - и те недовольны. «Ты,  - говорят,  - своим иком все роли нам портишь». И режиссер ругает, что не расту. «С этим,  - говорит,  - репертуаром теперь далеко не ведешь».
        У друга дела шли шатко, а у меня - и того хуже: ведь на работу в те годы устроиться было не так просто. Пришлось мне загнать свою роскошную шубу и взамен ее купить на барахолке потертый пальтуган на рыбьем меху. Шапку я тоже продал, проел и костюм. Только часы я не продал бы ни за какие тысячи, скорей бы с голодухи помер. Ведь часы эти были памятью о Лиде.
        Но скоро Гошины дела стали похуже моих. Гоша попал под суд. Он подозревал меня в мокром деле, а вышло-то мокрое дело у него. Правда, об убийстве тут речи не было, но все-таки дело получилось мокрое.
        А произошло это так. Однажды, когда Гоша после смены шел через проходную, у него выпрыгнула пробка из того самого шланга с духами, который был обмотан вокруг тела. И тут все увидели и унюхали, что из-под моего друга течет ароматная струя. Тогда его немедленно обыскали, и открылась тайна безденежного выноса парфюмерной продукции. После этого произвели обыск на дому и взяли с Гоши подписку о невыезде. Тося Табуретка сумела увильнуть от ответственности, все свалила на моего многострадального друга и немедленно оформила развод. Гоша перебрался обратно в нашу комнату и стал ждать суда и возмездия. Вскоре пришла повестка.
        - Вся беда началась с этого золота, оно-то нас с тобой и погубило,  - высказался Гоша, собираясь на суд.  - Пусть меня судят и засудят, так мне, гаду, и надо! Польстился на то, что блестит!
        - Гоша!  - сказал я другу.  - Может, я должен тебя сейчас утешать, но никакие утешительные слова не идут мне на ум. Мне и тебя жалко, а еще больше таланта твоего жалко. Знаешь, что заявил о себе император Нерон, когда его вели на расстрел? «Какой великий артист погибает!» Но Гоша только махнул рукой в ответ на эти слова. Конечно, дали ему не расстрел, а два года, да и то условно, принимая во внимание искреннее раскаяние и тяжелое детство. Однако все эти уголовные события надломили его хрупкий талант. Перед широкой публикой он никогда больше не выступал. А вдобавок его уволили с работы.

* * *

        Теперь мы оба оказались у разбитого корыта, оба сидели без денег. Мы даже подушки, одеяла и все остальное снесли на толкучку и спали на панцирных сетках. В комнате остались две голые кровати, мы с Гошей да на стене картина «Рассвет на озере» - вот и вся меблировка. И тогда мы с другом созвали экстренное совещание, и оба приняли единогласное решение, что такое положение больше недопустимо. Мы постановили начать новую трудовую жизнь.
        Через день мы добровольно законтрактовались на Север, на лесозаготовки, и честно проработали там три года. Вернувшись в Ленинград, мы оба поступили в техникум и благополучно его окончили, а затем устроились на хорошую работу. О дальнейшей нашей жизни рассказывать много не буду, так как это не входит в тему моего повествования. Скажу только, что Гоша теперь тоже на пенсии. Живет он тоже в Ленинграде, только не на Петроградской, как я, а на Васильевском. О своем пропавшем таланте он вспоминает неохотно; он даже подозревает, что таланта у него не было. У него хорошая жена - не чета Тосе Табуретке - и есть дети и даже внуки. Вспоминать свою молодость он не любит и иногда крепко ругает детей за поступки, гораздо более извинительные, чем те, которые совершал в их годы сам. Это, конечно, и не удивительно, если сравнить, в каких условиях он рос и в каких - они.
        Что касается меня, то я так и не женился. Конечно, я не буду вам врать, что прожил жизнь монахом, у меня были всякие личные знакомства с женщинами, но я так и остался холостяком.

        Гибель дворца

        В этой последней главе вернусь к тому, с чего начал свое повествование. Я расскажу, как и почему исчезли те золотые часы, которые я сорок четыре года носил без ремонта.
        Две недели тому назад я, ложась спать, положил эти часы, как обычно, на ночной столик возле постели. А когда я уснул, мне приснился сон.
        Мне приснился Творитель. Он лежал в подземном дворце, в своем кабинете на диване, седой и небритый, старый-престарый. Возле него никого не было. В кабинете все было по-прежнему, только теперь портрет Елизаветы Петровны, жены Творителя, был не в светлой, а в траурной рамке. А с другой стороны улыбалась с портрета Лида, но и ее лицо было в черной рамке.
        Творитель был тяжело болен, он был при смерти. Сквозь сон я понимал, что сон мой непростой, что где-то действительно умирает человек и что его, быть может, можно еще спасти. Но как прийти к нему на помощь? Ведь я не знаю, где находится подземный дворец.
        Творитель еще дышал, но уже доходил. Его губы шевелились, и, прислушиваясь, я разобрал: «Не верь в миражи… Не зарывай талант в землю…» Я понял, что только теперь до сознания умирающего дошли советы, которые давал ему когда-то его отец.
        Со смертью Творителя все в подземном царстве сразу начало распадаться и разрушаться. Это происходило прямо передо мной - будто в кино. Я видел, как серой пылью стала опадать золотая облицовка колодца. Платиновая лестница, по которой я когда-то спускался с Лидой, теперь разрушалась у меня на глазах; ее ступеньки и поручни оплывали и падали вниз тусклыми холодными каплями. В парадном коридоре, где когда-то звучали легкие Лидины шаги, крошились и мелкими осколками осыпались стенные яшмовые плиты, мраморный пол ходил ходуном, коробился; из трещин в свод струйками била черная, смешанная с землей вода.
        В нарядных залах прогибались высокие лепные потолки, с них обрывались хрустальные люстры и шлепались на пол комками серой слизи. На моих глазах мутнели и слепли зеркала, их серебряная амальгама шелушилась как короста. Стекла зеркал, которые уже ничего не могли отражать, тихо отпадали от стен и без звона падали, не разбиваясь, а превращаясь в тусклую пыль. Стены залов оплывали, кирпичи снова становились глиной. Несущие бетонные конструкции теряли запас прочности, рушились и распадались. Двутавровые железные балки гнулись, скручивались в штопор, опадали мягкими рыжими хлопьями; их, будто холодный огонь, пожирала быстродействующая ржавчина.
        Творитель еще дышал, но глаза уже стекленели. В его кабинете тоже бушевало разрушение. Мебель оседала, становясь деревянной трухой, рухнул письменный стол. Диван, на котором лежал умирающий, накренился, будто плот, который вот-вот перевернет волна. Книжные полки гнулись, превращались в мягкие гнилушки. Книги выпали, они в беспорядке валялись на полу, но книгам ничего не делалось, разрушение их не касалось: ведь они были принесены сюда сверху, из наземного мира, они не были созданием Творителя.
        Внезапно пол в кабинете вспучился. Потом он лопнул, будто большой нарыв, и из него под большим давлением поползла толстая струя влажной и мягкой суглинистой земли и начала заполнять комнату. Стены качнулись, накренились и стали клониться; два портрета в траурных рамках упали в землю. Потом не стало ни стены, ни пола, ни потолка. Подземного дворца больше не было. Глубоко в земле лежал одинокий мертвый старик.

* * *

        Я проснулся в холодном поту, включил настольную лампу и закурил, чтобы немного очухаться после такого ночного кино. Потом я захотел узнать, который час, скоро ли утро - и слегка приподнялся, чтобы взглянуть на часы. Но часов на ночном столике не оказалось. Ремешок был в целости, а вместо часов на ремешке лежала серая щепотка пыли.
        На следующий день я пошел на Васильевский к Гоше, то есть извините, к Георгию Дмитриевичу. Я застал его в озелененном дворе и, оторвав от игры в домино, отвел в сторонку и рассказал про сон и пропажу часов.
        - Мало ли какая ерунда присниться может,  - высказался мой друг.  - А часы твои кто-нибудь из квартирных соседей спер. Подобрал ключ - и тихо смыл часы, пока ты дрых.
        - Нет, соседи у меня честные, ты уж на них не клепай,  - возразил я ему.  - И потом, если б часы украли, то украли бы с ремешком. Тут, я уверен, дело с подземным дворцом связано, с Творителем. Он умер - и все, что он сотворил, погибло с ним. Потому и часы пропали.
        - Опять в тебе старая дурь заиграла!  - рассердился мой советчик.  - Эх, не лечил я тебя тогда, не сделал медицинского переверта мозгов! До сих пор жалею… Ты запомни: не было никакого подземного дворца, не было никакой такой Лиды!
        - Георгий Дмитрич! Новую начинаем, вас ждем!  - закричали пенсионеры-доминошники, и друг мой наскоро простился со мной и поспешил к ним. А я пошел домой, в свое уютное, но одинокое жилье.
        Я шел и думал о прошлом.
        Пусть мне никто на свете не поверит, но я-то знаю: подземный дворец был. И Лида была. И каждый год 17 декабря иду я пешком через весь город на Лиговку и несу букет дорогих белых цветов. Я подхожу к берегу Обводного и бросаю цветы в воду, которая никогда не замерзает. Букет скромно плывет по черной воде и скрывается под мостом. Нет - но была! Нет - но была! Нет - но была!  - вот что выстукивает мое сердце в эти минуты.
        А в дни, когда гудит вьюга, мне дома не сидится. Я выхожу из дому и все шляюсь, шляюсь по улицам, и все мне кажется, что кто-то меня должен окликнуть. Потом, когда совсем продрогну, возвращаюсь домой. В комнате у меня чисто и полный порядок. И я уже с удовольствием думаю, что вот сейчас буду пить крепкий чай. И я включаю красивый электрический чайник, его мне подарили сослуживцы, когда я уходил на пенсию.
        Но на следующий день, если вьюга не стихает, снова брожу по городу.

        Круглая тайна
        Полувероятная история

        Взаймы у судьбы

        В этот июньский день Ю. Лесовалов стоял под придорожной сосной, укрываясь от ливня и поджидая загородный автобус. Шоссе здесь шло под уклон, и по асфальту бежал плоский поток, густо неся лесной сор - мелкие веточки, чешуйки шишек, жёлтые двойные иглы. Казалось, всё шоссе движется, как конвейерная лента. А наверху шло деловое новоселье лета. Там спешно мыли стёкла, проливая на землю потоки воды; там с грохотом передвигали невидимую людям мебель; там стопудовым молотом вбивали в незримую стену незримые гвозди; там, завершая строительные недоделки, сверхурочно работали небесные электросварщики. Небо ходило ходуном, гремело, полыхало.
        Во время грозы стоять под деревьями опасно, но Ю. Лесовалов не думал об этом. Он размышлял о том, как бы получше написать очерк и как бы поинтереснее его озаглавить: «Так поступают честные люди» или: «Иначе он поступить не мог». А если так: «Благородный возвращатель»? Это уже неплохо!
        Дело в том, что недавно в редакцию пришло письмо, где довольно бессвязно сообщалось, что ночной сторож одного ленинградского клуба, обходя помещение, обнаружил забытый портфель, в котором находилось 10 тысяч рублей. Деньги, как выяснилось в дальнейшем, были забыты в кинозале кассиром Перичко Д. М. Кассир спохватился только на следующее утро и кинулся в клуб, где застал сторожа Н. Лесовалова, сообщившего ему, что обнаруженная находка сдана им в ближайшее отделение Госбанка в целости и сохранности. Письмо было написано и подписано Бакшеевой М. И., делопроизводителем клуба.
        Завотделом Савейков решил послать на место происшествия начинающего журналиста Ю. Лесовалова, чтобы тот дал материал о честном ночном стороже. «Тем более он ваш однофамилец,  - добавил Савейков.  - Это даже интересно: Лесовалов о Лесовалове».
        - Только не Лесовалов о Лесовалове, а Анаконда о Лесовалове,  - решительно поправил его Юрий. Ему не очень нравилась его фамилия, и он избрал себе творческий псевдоним. Впрочем, статей и заметок под этой экзотической подписью в газете ещё не появлялось: все материалы, которые сдавал Юрий, были слабоваты. Подозревали, что у него нет таланта. И это задание было решающим. Если очерк будет так же плох, как и предыдущие, Ю. Лесовалова отчислят.
        На следующий день Анаконда (будем иногда называть его так, раз ему этого хочется) направился в клуб. Здесь он собрал некоторые сведения о Н. И. Лесовалове. Оказывается, за сторожем водились грешки. Выпивает. Иногда даже грубит начальству. Что касается найденного портфеля, то это да, это было. Но ведь это, так сказать, входит в его обязанности. В прошлом году он же, Лесовалов, нашёл в зале дамскую сумочку с 58 рублями и тоже вернул по принадлежности.
        Самого сторожа Анаконда в клубе не застал и не только потому, что явился туда в дневное время, но и потому, что сторож, оказывается, третьего дня уехал в деревню Гнездово, в тридцати километрах от города: у него начался отпуск. Узнав точный адрес Н. Лесовалова, Юрий сразу же отправился на автобусный вокзал и вскоре прибыл в Гнездово.
        Сторож Н. Лесовалов поселился у родственников, в дощатой пристройке. На стук открыла его жена, пожилая женщина в поношенном и не по возрасту пёстром платье. Она попросила Юрия немного обождать - муж её спал. Оказывается, вчера у него был гость. Кассир Перичко, получив утерянный портфель и раздав зарплату, вскоре приехал благодарить Н. Лесовалова за возвращение находки. Торт «Север» привёз и три пачки кофе натурального. «Ну мой-то, понятно, обиделся - ему не того надо. А тот моему говорит: „Сам после этого рокового случая водки в рот не возьму и других буду против неё настраивать“. Дошло до сознания, видать»,  - закончила она свою речь и пошла будить мужа.
        Наконец из пристройки вышел высокий старик. Он был мрачен - то ли из-за торта, то ли вообще по характеру. Известие о том, что Юрий хочет писать о нём, старик принял без должной радости.
        - А звать-то вас как?  - хмуро спросил он.
        - Юрий Лесовалов… Но вообще-то я Анаконда.
        - Что?  - угрюмо переспросил старик.  - Почему она конда?
        - Анаконда - змея такая. Обитает в бассейне реки Амазонки, отдельные экземпляры достигают пятнадцати метров длины.
        - Зачем же змеёй себя прозывать?  - бестактно поинтересовался сторож.
        - Это мой творческий псевдоним, он звучит мужественно и романтично,  - терпеливо пояснил Юрий, раскрывая блокнот.  - Расскажите мне своими словами, что натолкнуло вас на благородный поступок.
        - А ничего не толкало,  - равнодушно ответил старик.
        - Но тогда вы, может быть, расскажете, как было дело?
        - Ночью, значит, сижу в вестибюле. Вдруг почудилось, будто дымом потянуло. Ну решил в кинозал зайти. Уборщица Людка ленивая, она должна после последнего сеанса убирать, а она ушла рано, сказала, что с утра уберёт. А там в заднем ряду ребята иногда курят - известно, шпана. Думаю, не заронили ли окурка. Ну вошёл в зал - всё вроде в порядке. Потом иду проходом - вижу, в последнем ряду из-под кресла блестит что-то. Ну, я туда. А там поллитровка стоит, на дне ещё граммов пятьдесят водки осталось, а то и шестьдесят. Потом разгляделся - вижу рядом этот самый портфель лежит. Ну я, понятно, эти пятьдесят или там шестьдесят грамм допил, не пропадать же добру. Ну а бутылку - в карман. Двенадцать копеек тоже на улице не валяются…
        - А портфель, портфель?
        - Ну, портфель я, значит, открыл. Вижу - деньги там и бумаги какие-то, накладные. Пошёл в вестибюль, оттуда в милицию позвонил. А там дежурный говорит: «Раз есть документы при деньгах, вы лучше отнесите утром в отделение Госбанка». Ну, утром отнёс, сдал под расписку.
        - А какие мысли проносились в этот момент в вашем сознании и подсознании?
        - Ничего не проносилось, я спать сильно хотел.
        Немного удалось выкачать из старика. И теперь Анаконда стоял и думал о том, как из того немногого, что он узнал, составить яркий, полнокровный очерк.
        Гроза кончилась. Так как автобус всё не показывался, Юрий решил пройтись пешком до следующей остановки. Асфальт был ещё влажен, но поток воды уже схлынул с него. Дышалось легко. Мир был заново вымыт и провентилирован. В уме Юрия, в такт шагам, уже начал складываться костяк будущего очерка. Смущали только моральные изъяны старика: мрачность характера, недостаточная интеллектуальность, мелочность («…двенадцать копеек на земле не валяются»), невнимание к представителю прессы… Придётся многое домыслить и творчески переосмыслить, чтобы создать полновесный образ благородного возвращателя.
        Вдруг Анаконда остановился.
        В двух шагах от обочины лежал коричневый портфель. Это был новый портфель среднего качества. Такой мог принадлежать и школьнику-старшекласснику, и студенту, и даже инженеру. Набит он был неплотно и выглядел бы совсем плоским, если бы не выпуклость в левом нижнем углу: там, по-видимому, находился какой-то предмет. Поверхность портфеля была сухая. Кто-то уронил его совсем недавно, уже после ливня, хотя никто вроде бы за это время по шоссе не проходил и не проезжал.
        Оглянувшись по сторонам, Анаконда нагнулся и поднял портфель. Он оказался удивительно тяжёлым. «А вдруг там золото?» - мелькнуло у Юрия.
        Он ещё раз оглянулся по сторонам и, торопливо покинув дорогу, вошёл в лес. Сырой мох чвякал под ногами. Горошины влаги, наколотые на кончики сосновых игл, будто подмигивали. Казалось, лес во все глаза смотрит на Юрия. Птицы, молчавшие во время грозы, теперь пели пугающе громко.
        Наконец он нашёл пень, окружённый со всех сторон молодыми сосенками. Сел. Открыл замочек. В портфеле было два отделения. В одном лежал большой зеленоватый конверт, в другом - тёмный шар, размером чуть побольше бильярдного. Юрий взял шар и сразу же положил его обратно. Он был удивительно холодный и тяжёлый. Потом вынул конверт. В верхней его части был оттиснут гриф какого-то учреждения с длинным и трудночитаемым названием, ниже шёл мелкий печатный текст. Посредине конверта крупно и небрежно было написано карандашом: «10000 р.». Неужели там действительно деньги?
        Анаконда надорвал конверт сбоку. На руку его вывалилась пачка десятирублёвок в полосатой банковской упаковке - 10?100. Потом пачка пятидесятирублёвой (50?100). Потом опять пачка десятирублёвок. Всего денег оказалось 10 тысяч, как и было написано. Юрий застыл в раздумье. В нём совместились две абсолютно противоположные и абсолютно одновременные мысли:
        «Эти деньги надо обязательно отнести (совсем не обязательно относить) в банк».
        Он закурил сигарету, затянулся и тихо сказал молодой сосенке, росшей возле пня: «Другой бы нашёл и тоже, может быть, ещё подумал бы: возвращать или нет?»
        После грозы наступило безветрие, сосенка стояла не шевелясь и помалкивала. Дым запутался в ветке, наклонённой над конвертом, иглы словно помутнели, расплылись. Несколько капелек тихо упали на зеленоватую бумагу. С шоссе донёсся негромкий шум - шла легковая машина. Может, с неё и обронили, а теперь ищут. Но машина прошла, с дороги больше ни звука не доносилось. Мысли Юрия текли торопливо и сбивчиво:
        «Старику легко сдавать деньги… Это будет гвоздевой материал. У него нет никаких культурных запросов… только подумать, как все удивятся… Старику ничего не стоило сдать деньги в банк… это будет сенсация: молодой журналист, только что взявший интервью на такую же тему… А мне эти деньги действительно нужны… тоже находит портфель с деньгами и честно относит… Они послужат мне материальной базой… в банк, нет, прежде в редакцию, и все поздра… Но о деньгах знаю только я… вляют с удачей и творческим успе… Я могу думать сам для себя: я эти деньги выиграл…»
        Он запихал пачки обратно в конверт и положил его на колени тыльной стороной вверх, чтобы не прочесть случайно грифа с названием учреждения. («Если прочту - буду знать, чьи деньги, и, значит, это будет как бы кража; если не прочту - не буду знать, откуда деньги, и это будет просто безымянная находка».) Потом снова закурил, бросил недокуренную сигарету, опять вытащил деньги из конверта, поглядел на них. Потом встал и принялся рассовывать пачки по карманам. Пиджак сразу стал теснее, он теперь плотно, как резиновая надувная спасательная куртка, прилегал к телу. Анаконда сложил конверт и сунул его в задний карман брюк. Теперь надо избавиться от портфеля, забросить его куда-нибудь, где бы никто никогда его не увидел. На шоссе лучше не возвращаться, надо выйти лесом на другую дорогу.
        - Но я не навсегда беру эти десять тысяч!  - решительно сказал он сам себе.  - Я беру их в долг у судьбы. Когда-нибудь я буду хорошо зарабатывать и тогда прочту то, что написано на конверте, узнаю, кому эти деньги принадлежат, и верну их. Я снесу их в Госбанк и скажу: «Примите сумму от неизвестного…»
        Он стал углубляться в лес, стараясь идти по прямой. Но вскоре пришлось свернуть: помешала колючая проволока. Тёмная, словно разбухшая от ржавчины, она висела на полусгнивших кольях, спиралями вилась по земле. Юрий свернул направо и вышел к траншее. На бруствере её росли осинки. На дне, поросшем длинной травой, стояла холодная прозрачная вода. «Вот сюда и зашвырну этот портфель»,  - подумал Анаконда. Но не зашвырнул, передумал: «Другое место найду. Как-то нехорошо бросать его сюда…»
        Он торопливо пошёл дальше, всё ускоряя шаг. Начались низина, кочки, хилые болотные берёзки. Показалось маленькое озерцо с рыжей торфянистой водой. Он пошёл вдоль топкого болота. «Портфель сразу потонет из-за этого тяжеленного шара, что в нём лежит,  - размышлял он.  - Хоть какая-то польза от этого дурацкого шара».
        Он раскачал портфель и бросил его в озерко. Тот, описав параболу, тяжело ударился о воду и ушёл в глубину. По озерцу побежали круги, всплыли со дна пузыри и полопались, потом всё успокоилось. Теперь никто ничего никогда не узнает.

        Явленье шара

        Изрядно проплутав по топкой низине, Юрий наконец отыскал хорошо утоптанную лесную дорожку. Она, видно, вела к проезжей дороге. Юрий шагал торопливо.
        Уже вечерело. Ему было холодно, на болоте он промочил ноги. Ботинки теперь никуда не годились. «Не беда,  - размышлял он,  - завтра же куплю новые и вообще приступлю к серьёзным покупкам. Обязательно - хороший костюм, потом - магнитофон, потом…» Тут он услыхал за своей спиной шорох и оглянулся на ходу.
        По дорожке за ним катился шар. Тёмный шар, размером чуть побольше бильярдного.
        Анаконда остановился. И шар тоже остановился шагах в трёх от него. Анаконде стало не по себе. «Тот я забросил в озерцо вместе с портфелем, тот утонул по всем законам физики»,  - сказал он и, подойдя к шару, нагнулся и взял в руку. Шар был тот же самый! Очень тяжёлый, очень холодный… Юрий вспомнил, как спортсмены толкают ядро, изо всех сил метнул его в мох и быстро зашагал дальше.
        Впереди был овражек с мостиком через ручей. «Надо скорей перейти этот мостик»,  - сказал себе Юрий и оглянулся.
        Шар двигался за ним по дорожке. «Какой упрямый!  - мелькнуло у Юрия.  - Прямо Константин!» (Константин - это был такой один мальчишка с их двора. Все ребята его дразнили: «Костя, Костя, Константин, играть с Костей не хотим!» - а он бегал за ними - бритый, круглоголовый, неотвязный, удивительно неутомимый. Теперь он боксёр в весе пера.)
        Да, шар катился за Юрием по дорожке.
        - Ну так дело не пойдёт!  - крикнул Анаконда и бросился к шару. Схватив его, он добежал до мостика - двух брёвен, перекинутых через ручей,  - и кинул в воду, в тёмный омуток. Шар скрылся в глубине.  - Там тебе и место!
        Юрий сделал два шага, оглянулся и увидел: шар всплыл и катится к нему по поверхности воды, против теченья.
        Тогда Юрий бросился со всех ног. Взбегая вверх по откосу овражка, он опять оглянулся. Константин (будем так иногда называть шар для разнообразия, чтобы не утомлять читателя частым повторением слова «шар») без усилий вкатывался за ним по наклонной плоскости. Анаконда кинулся в лес и стал петлять между стволами, чтобы сбить шар со следа. Но вскоре обнаружил, что тот теперь движется по воздуху, на уровне его головы. Константин перемещался в пространстве, выбирая в просветах между стволов кратчайшие прямые. Движения его не походили на полёт: это были как бы беззвучные броски по горизонтали. Порой он менял направление под прямым углом, действуя вне закона инерции. Он ни разу не задел ни одной ветки у живых деревьев, но когда на его пути встала сухостойная сосна, он, не замедляя ходу, беззвучно прошёл сквозь её ствол, и там осталось правильное круглое отверстие.
        Анаконда выбежал на полянку, где догорал костёр. Очевидно, недавно, уже после ливня, здесь отдыхали городские охотники, эти отважные борцы со всеми живыми беззащитными тварями. Юрий сел на пенёк, чтобы отдышаться. Константин застыл в воздухе в трёх шагах от него: он висел над землёй неподвижно, будто покоясь на незримом хрустальном столбе.
        У Анаконды возникла одна идея. Он пошёл в лес собирать валежник. Шар, не снижаясь, последовал за ним. Набрав большое беремя хвороста, Юрий бросил его в костёр, и тот разгорелся, взметнул высокое пламя. Тогда, подойдя к висящему в воздухе шару. Анаконда нажал на него рукой, чтобы подтолкнуть к огню. Но Константин не поддался. Анаконда жал на него изо всех сил, но шар висел, будто накрепко впаянный в пространство. Юрий в изнеможении сел на пенёк, огорчённо уставился в землю. И вдруг шар, будто угадав, чего от него хотят, снизился и добровольно вкатился в костёр, в самую сердцевину, под горящие сучья.
        - Туда тебе и дорога!  - с облегчением сказал Анаконда.
        Закурив, он протянул ноги к огню. От сырых ботинок пошёл пар, ногам стало тепло. В мире стояла тишина, птицы уже улеглись спать. Вечерняя синева тянулась из лесу на поляну и смешивалась с дымом костра. Костёр горел ярко и дымно. «У шара, верно, все механизмы от жара уже полопались, скоро можно и идти,  - размышлял Юрий.  - Но до чего нынче у нас всякая техника дошла, такой шар сконструировать! Умные какие-то головы думали, да чего-то не додумали: сам, дурак, в огонь вкатился… Ну, теперь можно идти. Надо бы только костёр загасить. Сейчас наломаю веток и собью огонь».
        Анаконда встал, сделал два шага. Вдруг горящие ветви в костре зашевелились, и Константин всплыл из огня, повис над красными лохмотьями пламени. Юрий, поплевав на пальцы, коснулся шара… Такой же холодный, как до костра! «Может, я с ума сошёл?  - подумал Анаконда.  - Но только какие к тому предпосылки? Ведь я ни о каких шарах никогда не задумывался. И вообще ничем круглым никогда не интересовался, даже за круглыми пятёрками не гнался. Когда глобус проходили - географ мне двойку влепил. И в футбол я не играю, и в баскетбол не играю. А что шариковой ручкой пользуюсь, такими все теперь пишут…»
        Прервав его размышления, из шара, как струя воды из брандспойта - только совсем беззвучно - ударил круглый, лимонно-жёлтый луч света. Шар направил его на костёр - и тот сразу погас, почернел, ни единого красного уголька не осталось. В тот же миг погас и лимонно-жёлтый луч. И хоть стояла пора белых ночей, но здесь, в лесу, сразу стало темновато. Анаконда растерянно стоял среди поляны, не зная, в какую сторону ему идти.
        Внезапно шар метнулся в воздухе туда-сюда, будто желая привлечь к себе внимание. Из него устремился вниз конус синеватого света. Потом он плавно двинулся вперёд, и Юрий пошёл за ним. Трава и мох, которых коснулся луч, не сразу исчезали в темноте; они продолжали светиться некоторое время после того, как пар уже миновал их. Анаконда шёл как бы по светящейся тропинке. Она неспешно гасла за его спиной. «Шар меня преследует, но он же и помогает мне,  - размышлял Юрий на ходу.  - Он вроде бы взял шефство надо мной… Но, может быть, в этом-то и есть самое плохое?»
        Константин вывел его на шоссе и сразу погас. Справа за дюнами шумело море, впереди виднелась бетонная будочка - автобусная остановка. Возле неё стояло несколько человек.
        «Раз от него никак нельзя избавиться, то надо обязательно спрятать его, чтобы люди не видели»,  - подумал Юрий. Сняв берет, он подошёл к шару, чтобы взять его. Тот спокойно улёгся в берет. Но нести было трудновато, это был очень тяжёлый шар.
        А спросят: «Чего это у тебя там?» - скажу: «Это я камень интересный нашёл…»
        А если попросят показать?..
        Но никто из пассажиров ничего не спросил.

        В мире прекрасного

        Уже за полночь поднялся Анаконда на свой шестой этаж. По причине позднего часа дверь квартиры была закрыта на цепочку, пришлось звонить. Открыл Вавилон Викторович, самый поздно ложащийся жилец квартиры. На Вавике (так заглазно звали его соседи) голубела пляжная пижама, грудь украшал большой морской бинокль, висящий на лакированном ремешке.
        - А это что?  - торопливо спросил он Юрия, взглянув на берет.  - Ежа отловили?
        - Нет, это не ёж… Так, ерунда…  - смущённо пробормотал Юрий.
        Но Вавик уже забыл, о чём спрашивал. Он поспешно направился к двери своей комнаты, которая находилась рядом с комнатой Юрия.
        - Анжелика причёску новую сделала,  - озабоченно бросил он на ходу.  - Может, зайдёте, Юра? Одолжу цейс на три минуты.
        - Вавилон Викторович! Я считаю аморальным подглядывать за девушками!  - привычно-негодующим тоном заявил Анаконда, возясь с ключом.
        - Я же их не трогаю!  - уже из-за двери произнёс Вавик.  - Не мешайте мне жить в мире прекрасного!
        Анаконда вошёл в свою комнату и положил берет с шаром на стул. Потом включил свет и закрыл дверь на задвижку. Надо куда-то спрятать деньги. Обстановка десятиметровой комнатки не изобиловала тайниками. Имелась кровать металлическая, старинная этажерка, жёлтый крашеный шкаф, два стула и модерновый письменный стол. Всё, кроме письменного стола, досталось Юрию в наследство от тётки, которая воспитывала его. Она умерла в позапрошлом году. Родителей Юрий не помнил.
        «Пока спрячу деньги под изголовье,  - решил Анаконда и, пересчитав пачки, положил их на панцирную сетку, приподняв матрас.  - Только подумать, какой я теперь богатый человек!.. И главное, никто не знает…»
        Услыхав негромкое паденье чего-то, он оглянулся. Это берет упал со стула. Шар висел в воздухе в трёх шагах от Юрия, на уровне его глаз.
        «Деньги деньгами, а вот это бесплатное приложение мне не очень-то нравится,  - промелькнула мысль.  - Но, если здраво рассуждать, вреда от него нет. Надо только, чтобы никто, кроме меня, его не видел».
        Шар безмолвно висел среди комнаты. В квартире все спали. Только из-за стены слышен был голос Вавика:
        Шимми папуасы танцевали,
        Шимми неприличным называли,
        А теперь танцует шимми целый мир!

        В часы хорошего настроения он часто напевал эту песенку.
        Вавилон Викторович был начинающий пенсионер, ему шёл шестьдесят второй год. В квартиру он въехал в результате обмена полтора года тому назад. Он не пил, не играл в домино, но у него было странное хобби. По вечерам, выключив свет в своей комнате, часами просиживал он с биноклем у окна. Перед домом находился большой квадратный сквер, а за ним, уже на другой улице, высокое семиэтажное здание. В двух верхних (по четырнадцати окон в каждом) этажах этого здания жили студентки санитарно-экономического техникума. Уверенные в своей визуальной недосягаемости, они редко задёргивали занавески, и Вавилон Викторович с помощью оптики имел возможность вникать в их быт. Всех девушек он давно знал в лицо, и для каждой придумал звучное имя. Там, в скромных четырёхконечных комнатках, жили Одетты, Хабанеры, Травиаты, Аиды. Соседи по коммунальной квартире догадывались о вечерних наблюдениях Вавика и относились к ним отрицательно. Но дело это труднодоказуемое и почти ненаказуемое. Когда Вавилону Викторовичу намекали на то, что поступает он не совсем хорошо, он отвечал:
        - У меня нет средств на покупку телевизора. Это общежитие напротив - мой телевизор в двадцать восемь экранов. Девушкам я ничего плохого не делаю! Я не смотрю на них, когда они в дезабилье, я честно отвёртываюсь! Я люблю их отечески, оптически и платонически!
        Юрий вдруг почувствовал, что очень голоден. Ещё бы, столько часов провёл в лесу и ничего не ел! Взяв с подоконника чайник, он направился на кухню. Шар поплыл сзади. Пришлось пропустить его в дверь. Юрий тихо прошёл коридором, вошёл в кухню, зажёг газ. Шар был тут, он не отставал. Сопровождаемый им, Анаконда сходил в ванную, умылся, потом вернулся к плите. Чайник уже шумел.
        Вдруг из коридора послышались, тихие, шаги. Видно, Вавилон Викторович покинул свой наблюдательный пост и решил перекусить. Сейчас он войдёт сюда и увидит Константина!.. Что делать?! Юрий открыл дверцу газовой плиты и втолкнул шар в холодную духовку. И как раз вовремя. Вошёл Вавик.
        - Тоже чайком решили побаловаться?  - спросил он, зажигая конфорку.  - А булки не успели небось купить… Идёмте ко мне, я вам одолжу, как ассистент ассистенту,  - это выражение означало в устах Вавилона Викторовича наивысшую и наиблагороднейшую форму человеческих отношений.
        Он вышел из кухни. Юрий пошёл за ним. В комнате Вавилона Викторовича пахло трубочным табаком и хорошим туалетным мылом. Окно было открыто. Внизу, в сквере, поблёскивая молодой листвой, тихо стояли деревья. Вдали, над деревьями, через сквер виднелись окна общежития. Почти все они были уже темны.
        - Вот, берите булку,  - сказал Вавик.  - Со мной не пропадёте… А это что такое? Вот так-так! Это ваш?
        Константин висел в воздухе в трёх шагах от Юрия.
        - Да, это мой…
        Вавилон Викторович взял шар в руку. Тот дался без сопротивления. Потом Вавик отпустил его, и шар повис в прежнем положении.
        - Какой тяжёлый и холодный!  - сказал Вавик.  - И притом не падает… Как умопомрачительно прогрессирует прогресс! Электрички, синтетические ткани, размножение атома, транзисторы… Шарик этот вы не в Гостином дворе приобрели?
        - Нет… Мне его подарили… Я прошу вас…
        Но Вавилон Викторович уже не слушал. Заметив, что одно из окон в общежитии зажглось, он метнулся к торшеру, выключил свет и теперь, вскинув бинокль, стоял у своего окна, зорко вглядываясь вдаль, как капитан на мостике корабля.
        - Аделаида домой наконец явилась,  - объявил он.  - Видно, со свиданий только что пришла, в такую позднь. Трудно мне с вами, девушки, болею душой за ваш моральный уровень!.. А Леонковалла всё у окна сидит, читает…
        - Это композитор был такой, Леонковалло,  - несмело уточнил Юрий.  - Женского имени нет такого.
        - А вот есть! В мире прекрасного свои законы,  - отпарировал Вавик.  - Вы поглядите, поглядите на неё!  - Он сунул цейс в руки Юрию.
        Анаконда, боясь рассердить Вавилона Викторовича, ибо теперь кое в чём зависел от него, поднёс к глазам бинокль. Там, очень далеко и в то же время очень близко, за столиком возле окна сидела белокурая девушка в голубой кофточке. Окуляры обвели её лицо тончайшей радужной каймой, как бы нимбом. Девушка что-то читала. Лицо её было задумчиво.
        - Славная девушка,  - сказал Анаконда.  - Очень симпатичная.
        - Я же говорю: чистая Леонковалла,  - подтвердил Вавик.  - Жемчужина общежития! И притом безупречного поведения. Другие по танцулькам шастают, а она всё книги читает. Маленькие такие книжечки.
        - Может, стихи?
        - Не знаю. Текста бинокль не берёт. Давно уж надо мне технику посильнее… Тут один человек подзорную трубу продаёт. Трофейная, с немецкой субмарины. Да вот с материальными средствами у меня туго… А чайник-то, наверно, вскипел уже!
        - Вавилон Викторович, у меня к вам просьбочка,  - торопливо сказал Анаконда.  - Очень прошу вас никому не говорить об этом шаре.
        - О шаре!.. Буду нем как рыба или даже как могила. Но и вы сделайте одно благородное дело. Одолжите мне на эту самую подзорную трубу. Требуется восемьдесят пять дублонов, как говорили древние греки.
        - Хорошо,  - ответил Юрий.  - Я вам одолжу.
        Вавилон Викторович пошёл к двери, за ним двинулся Анаконда, сопровождаемый Константином. Вдруг Вавик сказал удивлённо:
        - А это что такое? Дыра в двери! Хотел бы я знать, чьё это самоуправство!
        Действительно, в филёнке виднелась дыра, абсолютно круглая, с ровными краями. Никаких опилок. Никаких отходов производства на полу не валялось.
        - Это шар дыру проделал,  - дрожащим голосом объяснил Юрий.  - Когда мы вошли сюда, то сразу же закрыли дверь за собой, а он всюду за мной летает.
        - Ладно, я завтра рано утром эту дыру фанеркой залатаю. Всё будет шито-крыто… А пиастры, как их называли древние римляне, вы сегодня мне сможете дать?
        - Да.
        В кухне обнаружилась ещё одна проделка Константина. В дверце духовки зияла круглая дыра. Константин без труда прошёл сквозь два железных листа, из которых она была склёпана. Края дыры - абсолютно ровные, без заусениц и наплавов.
        - Ловко ваш шарик действует,  - сказал Вавилон Викторович.  - Ну ничего, у меня один знакомый есть, он эту дверцу заменит… Кстати, у этого человека имеется продажное зубоврачебное кресло, давно я о таком мечтал. И просит он за него всего шестьдесят пять…
        - Но зачем вам оно?  - удивился Анаконда.  - Вы ведь не зубной врач.
        - Конечно, я не зубной врач,  - охотно согласился Вавик.  - Но у кресла подлокотники очень удобные, и притом наклон головы можно регулировать, чтобы шея не уставала. Из такого кресла наблюдать очень уютно, и я буду меньше выходить из комнаты, и, значит, меньше шансов будет, что я кому-нибудь случайно проговорюсь насчёт шарика.

        Верховный сдаватель бутылок

        Когда наконец Юрий улёгся в постель, он мгновенно стал подданным автономного государства снов, где не было никаких денег и никаких Константинов. Проснулся он после полудня - так намаялся за вчерашний день. В трёх шагах от его изголовья, на уровне глаз, висел в воздухе тёмный шар.
        «А деньги?!  - встрепенулся Юрий.  - Вдруг они только почудились? Шар есть, а денег нет?!» Он вскочил с кровати, приподнял матрас. Пачки лежали как миленькие. Одна была чуть потоньше других - из неё он вчера вытащил пятнадцать десяток для Вавика.
        Перед тем как идти в булочную, он обернул шар газетой и сунул его в продуктовую сеточку. Константин не оказал никакого сопротивления. «Не так уж плохо дело,  - подумал Юрий.  - Константину нужно находиться всё время около меня, но в каком положении и в какой упаковке - это ему всё равно. Он совсем не стремится к саморекламе. Что ж, ночью буду выпускать его, а днём носить с собой, только и всего. Правда, тяжеловат он, но тут уж ничего не поделаешь».
        Проходя мимо двери Вавика, Юрий с удовлетворением отметил, что отверстие аккуратно заделано фанеркой, и фанерка закрашена цинковыми белилами. А когда пришёл на кухню, то сразу бросил взгляд на дверцу газовой плиты. Она была новая, без всякой дыры. Вавилон Викторович сдержал своё слово. «Всё-таки совесть у него есть,  - подумал Анаконда.  - Правда, совесть дорогая, она мне обошлась в 150 р. 00 к., но лучше уж такая, чем никакой».
        Наконец, позавтракав и тщательно заперев дверь своей комнаты, Юрий отправился в Гостиный двор делать покупки. Когда он подъезжал к универмагу на такси, у него мелькнула мысль, что хорошо бы, расплатившись с шофёром, быстро захлопнуть за собой дверцу машины, а шар в сеточке оставить на сиденье. Но он быстро отсеял это искушение. С Константином шутки плохи: возьмёт да и пробьёт собой дверцу «Волги», будет скандал. Лучше уж с ним не ссориться.
        Войдя в Гостиный двор, Анаконда первым делом купил сумку - помесь рюкзака с авоськой; такую можно носить и в руках и за спиной. Положив сеточку с Константином в эту удобную сумку, Юрий приступил к дальнейшим приобретениям. Больших денег у него никогда не водилось до этого случая, и поэтому он решил вначале потренироваться на лёгких мелких тратах, а потом уже покупать дорогие вещи. Для разгона купил подстаканник, портсигар металлический с изображением Петропавловского шпиля, пластмассового пингвина, носки, рожок для надевания ботинок, сахарницу из оргстекла, электрический фонарик, зажигалку с газовым баллончиком, вечный календарь, фарфоровую лисицу и настольный термометр. Потом пошёл по второму кругу: купил хорошие ботинки за 35 р., четыре рубашки, джемпер в подарок Кире (45 р.), джемпер себе за 37 р., костюм за 178 р., фотоаппарат «Киев». «На сегодня хватит,  - решил он.  - Завтра продолжу это приятное занятие, а сейчас перекушу где-нибудь на Невском, а затем поеду домой».
        Обременённый покупками, вышел Анаконда из универмага. Вскоре, сидя за столиком, он с удовольствием ел бутерброд с копчёной колбасой, запивая его кофе. Вдруг кто-то пропитым, но громким голосом произнёс над самым его ухом:
        Живи, дитя природы,
        Будь весел и здоров,
        И кушан бутерброды
        На грани двух миров.

        Юрий вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял молодой человек с припухлым лицом. В руке он держал сеточку, набитую пустой винной посудой.
        - Зазнался, Юрка, не узнаёшь школьного товарища!  - воскликнул незнакомец и снова перешёл на стихи:
        Я верховный сдаватель бутылок
        И несбывшийся юный поэт.
        Положи мне ладонь на затылок
        И почувствуй горячий привет!

        Ладонь на затылок ему Анаконда класть не стал. Он распознал в молодом человеке своего одноклассника Толика Древесного. Толик, будучи в школе, слыл начинающим поэтом. Он непрерывно помещал свои стихи в стенгазете, участвовал в поэтических турнирах и вернисажах; на него возлагали большие надежды. После выпускного вечера Анаконда не встречал его ни лично, ни на страницах печати. Теперь Древесный выпрыгнул из небытия в самом неожиданном виде и в самый неподходящий момент.
        - Приветствую тебя. Толя!  - сказал Юрий, сделав заинтересованное лицо.  - Как дела? Где трудишься?
        Древесный громогласно ответил стихами:
        В управлении винтреста
        Я работал день за днём,
        Но отчислен я от места,
        И душа горит огнём.

        Из-за соседних столиков на них начали поглядывать. «Не вляпаться бы в историю,  - обеспокоился Юрий.  - Заметут в милицию, а там обнаружат шар».
        - Сейчас мы зайдём в гастроном, а оттуда ко мне. Я тебя познакомлю с Тусей,  - заявил Древесный и опять перешёл на стихи:
        Небесный ангел симпатичный
        Имелся в небе голубом,
        Имел оценку на «отлично»
        В моральном смысле и любом.

        Он стал объектом материальным,
        Женой мне стал. О, счастлив я…

        - Идём скорее!  - сказал Анаконда, поспешно беря сумку с Константином и свёртки с покупками. Древесный пошагал за ним.

        Шар не бездействует

        На другой день Анаконда проснулся с каменной головой. Мутило. На полу валялись помятые, рваные пакеты с покупками. Шар висел в воздухе в трёх шагах от кровати. Юрий повернулся на другой бок, попробовал снова уснуть, но такая тоска напала, что сон не шёл. Жизнь стала казаться нелепой и напрасной. Юрий вспомнил, что до сих пор не выполнил редакционного задания. Он чувствовал полное отсутствие творческих сил. Потом припомнилась дурацкая вчерашняя пьянка и как его выгнал этот трепач Древесный. А в каменной голове стучали пневматические молотки, визжали дисковые пилы, грохотали ящики с пустой винной посудой.
        - Хорошо бы уснуть и не проснуться,  - с тоской подумал Анаконда.  - Чтоб не было ни головной боли, ни шара, ни даже меня лично… И зачем я польстился на эти деньги!..
        Комната осветилась на миг розоватым светом. Константин приблизился к Анаконде, застыл сантиметрах в восьмидесяти от его лица. На шаре образовался небольшой нарост. Нарост протянулся в сторону Юрия, превращаясь в тугую спиральку. На конце спиральки возникла плоская площадочка. На площадочке выросла маленькая прозрачная мензурка. Мензурка наполнилась жидкостью с голубоватым отливом.
        - Отравить меня хочешь!  - сказал Анаконда.  - Ну и отравляй, так мне, негодяю, и надо!
        Взяв мензурку, он залпом выпил горьковатую жидкость и отшвырнул сосуд. Площадочка метнулась на спиральке, поймала мензурку, и всё втянулось в шар. Он опять был гладким, без единой выпуклости. Юрий же стал ждать печального конца.
        Но жидкость оказала иное действие. Головная боль пошла на убыль, тоска отхлынула. Анаконда уснул. Проснулся через час бодрым и здоровым. Решил сразу же взяться за дело. Сел за стол. Принялся писать очерк. Вскоре очерк был написан. Начинался он так:

        БЛАГОРОДНЫЙ ВОЗВРАЩАЛЕЦ
        С лукавинкой, с бодрым юморком и смешинкой встретил меня благородный возвращалец Н. И. Лесовалов в своём скромном, но уютном загородном жилище. Весь высокий настрой жизни благородного возвратителя располагает его к широкой возвращальческой деятельности. Когда я посетил его, этот выдающийся возвращалец пил желудёвый кофе на веранде. Из радиолы лилась мелодичная скрипичная рапсодия. Из магнитофона струилась раздумчивая рояльная мелодия.
        - Люблю этот полезный напиток,  - с ласковым прищуром поведал мне маститый возвращатель.  - В особенности приятно его пить под задушевную, с грустинкой музыку Баха, Римского-Корсакова и др. выдающихся композиторов. С босоногого детства у меня наличествовало два хобби: музыка и возврат находок. Я любил вручать людям утерянные ими монеты, предметы и пищепродукты…

        Очерк занял одиннадцать страниц от руки. «Значит, на машинке получится страниц девять, как раз на подвал. На днях приобрету машинку, благо деньги есть. Но хорошо бы сегодня же материал перепечатать…» - Юрий шутливо обратился к шару:
        - Хоть бы ты, Константин, мне помог. А то висишь тут в воздухе без дела.
        Константин мигнул лиловатым светом. Из шара выдвинулось два витых отростка и несколько штырей. Они опустились на стол, стали расти, переплетаться, образуя сложную рабочую систему. Через четырнадцать секунд один из отростков уже держал в тёмных пластинчатых зажимах страницу рукописи. По строчкам, считывая текст, скользил тонкий синеватый лучик. По чистому листу, зажатому в комплекс каких-то реек и пружинок, беззвучно двигался маленький цилиндр, оставляя за собой чёткий машинописный текст.
        Через три минуты сорок семь секунд рукопись была перепечатана в трёх экземплярах. Затем рабочая система начала расплываться, уменьшаться. Шар, втянув в себя штыри и отростки, опять стал гладким. Анаконда тщательно сверил свой текст с машинописным. Ни одной опечатки. В двух местах Константин даже исправил описки. Эта способность шара к корректировке неприятно поразила Юрия.
        На следующее утро Анаконда поехал в редакцию. Увы, очерк был встречен холодно. Савейков сказал:
        - Много фальши и ложных красивостей. Не ладится у вас дело. И старик не получился. Он тёплый, но бледный. Попробуйте его охладить и оживить. Я там кое-что подчеркнул.
        Взяв исчирканную Савенковым рукопись, Юрий угрюмо побрёл домой - оживлять старика. Но как это сделать - он не знал. Он чувствовал, что лучше написать не может. С горя пошёл во Фрунзенский универмаг, купил себе пару нейлоновых рубах, потом подумал, подумал и приобрёл таллинский подсвечник и фарфорового баяниста. Так как покупки были малогабаритные и уместились в сумке, он решил на этот раз не брать такси, а ехать домой троллейбусом. Народу в троллейбусе оказалось немного, и Юрию досталось место у окна. Но не проехал он и двух остановок, как из рюкзака послышалось жалобное мяуканье. «Что за чёрт!  - удивился он.  - Никакая кошка попасть туда не могла. Это не иначе проделки Константина».
        Между тем мяуканье становилось всё громче и жалобнее.
        - Безобразие какое!  - сказала, обратясь к Юрию, женщина, сидящая через проход.  - Если завели кошку, то незачем её мучить. Вы затиснули её своими покупками! Она задыхается в вашей сумке.
        - Извините, гражданочка, никакой кошки у меня нет,  - вежливо возразил Анаконда.
        - Мы глухие, что ли! Врёт и не краснеет!  - послышались возмущённые голоса.
        - Он украл где-то ценного кота, вот и прячет. Я по голосу слышу: это ангорский кот,  - высказался пожилой гражданин-котовед.
        - В милицию бы надо свести!  - сказал кто-то.  - Там выяснят, где тут собака зарыта!
        Анаконда схватил рюкзак и спешно направился к выходу. Он сошёл за пять остановок от дома. Едва ступил на асфальт, как мяуканье прекратилось. Но ехать уже не хотелось, пошёл пешком. Он шёл и размышлял о причудах Константина.
        Подходя к своей улице, он увидел толпу. Она уже начинала таять, насытясь созерцанием происшествия. Троллейбус, тот самый - Юрий запомнил номер на кузове,  - стоял сильно накренясь. В правом борту виднелась большая вмятина. Окно было вдрызг разбито. Это было то самое окно, у которого недавно сидел Юрий.
        - Грузовик проскочить хотел,  - пояснила Анаконде какая-то гражданка.  - Пассажиры все живы, отделались ушибами и испугами. Хорошо, что вон у того окна никто не сидел - не поздоровилось бы!
        До Юрия дошло, что Константин его спас. Но когда отхлынула волна радости, на душе стало муторно: раз может спасти, может и погубить.

        Разрыв с Кирой

        Дома Юрия ждала телеграмма: «Прилетела Крыма жду завтра даче Кира». Текст и обрадовал и встревожил. В предыдущее своё возвращение Кира прислала телеграмму с юга, чтобы Юрий встречал её на аэродроме. Может быть, на этот раз кто-то сопровождал её в самолёте?
        С Кирой Анаконда познакомился два года назад на студенческой вечеринке. Девушка ему очень понравилась. Они стали вместе ходить в кино, в театры и на пляжи. Но о любви ещё ни слова не было сказано. Кира - девушка самостоятельная и с гонором, к ней не так-то легко подступиться. Она недавно окончила университет и теперь работала лаборанткой в одном биологическом институте. Отец её был видным профессором гальванотерапии, имелись дача и машина. К чести Юрия надо сказать, что он, когда знакомился с Кирой, Не знал ни о звании её отца, ни о «Волге», ни о даче. Наоборот, он был смущён, узнав о высоком материальном уровне девушки. Отчасти из-за этого он не пошёл после окончания института работать по своей специальности, а устроился в редакцию. Ему хотелось стать известным журналистом и тем самым доказать Кире, что и он не лыком шит. Но, к сожалению, с журналистикой не ладится. Уже три месяца он числится в редакции, но все его материалы бракуют. Теперь единственная надежда на очерк о благородном возвратителе.
        Юрий заставил себя усесться за стол и принялся перерабатывать очерк. Однако дело не клеилось. Константин висел рядом, но работе не содействовал. Видно, не желал вмешиваться в творческий процесс. Анаконде очень захотелось спать. Перед сном он проверил пачки, лежащие под матрасом. Всё в порядке! Много ещё денег!
        Проснулся он рано. Торопливо умывшись и попив чаю, засунул Константина в рюкзак, выше положил джемпер - подарок Кире - и отправился на вокзал. По дороге купил букет южных роз.
        Сойдя с электрички, Юрий за десять минут дошёл до Кириной дачи. Кира сидела на веранде в солнечно-жёлтом платье, которое ей очень шло. Шёл ей и загар. Встретила она Анаконду не то чтобы враждебно, но как-то прохладно. Юрию сразу же показалось, что Кира не очень рада ему. Цветы она милостиво приняла, но от джемпера отказалась.
        - Юра, никаких вещественных подарков мне не надо. Ты уж не обижайся. Что, тебя наконец-то напечатали, кажется?
        - Аванс под очеркишко получил,  - небрежно бросил Анаконда.  - Написал неплохой подвал о благородном возвращателе.
        - Такого слова в русском языке нет,  - ровным голосом сказала Кира.  - Между прочим, на пляже в Феодосии я познакомилась с одним интересным человеком. Он тоже ленинградский журналист, но он…
        - Меня не интересуют твои пляжные знакомства,  - недовольно прервал её Анаконда.
        - Не будем ссориться,  - спокойно ответила Кира.  - Хочешь, пойдём купаться?
        - А ты не боишься простудиться после юга?  - дипломатично спросил Юрий. Ему не хотелось идти на реку. Он знал, что «Константин» непременно увяжется за ним в воду.
        - Простудиться я не боюсь,  - с улыбкой ответила Кира.  - Я боюсь, что ты стал очень ленивым. Возьми-ка вон там, у гаража, лопату и выкопай в саду ямку для заборного столба. Это мы всех гостей теперь будем заставлять работать… А я пока пойду помогать маме обед готовить.
        Анаконда снял пиджак, автоматическим движением схватил сумку с шаром и направился за лопатой.
        - А рюкзак-то зачем?  - засмеялась Кира.  - Ты что, жить без него не можешь?
        - Просто ужасно привык к нему. Без него как без рук,  - с наигранной беспечностью произнёс Юрий и, захватив лопату, пошёл в дальний конец сада.
        Старая изгородь была повалена, и по границе участка, на равном расстоянии одна от другой, виднелись квадратные ямы для столбов будущего нового забора. Некоторые ямы не были выкопаны, был только снят дёрн там, где их предстоит копать. Анаконда, положив рюкзак возле себя, не спеша принялся за работу. И вдруг у него мелькнула одна мысль. Перейдя за территорию участка, он торопливо срезал лопатой квадрат дёрна и быстро начал копать новую яму. Теперь он работал во всю силу, земля так и летела. Когда яма глубиной сантиметров в восемьдесят была готова. Юрий, воровато оглянувшись по сторонам, вынул из рюкзака шар и бросил его на дно. Шар тяжело и покорно лёг на влажный грунт. Анаконда стал забрасывать его землёй.
        «Кажется, на этот раз я перехитрил тебя,  - подумал он.  - Спи спокойно, дорогой Константин! Да будем пухом тебе земля!»
        Забросав могилу Константина, Юрий принялся утрамбовывать землю ногами. Потом отошёл на два шага в сторону полюбоваться на дело рук и ног своих. Как светло и просторно стало в мире без шара! Как легко пели птицы! Как весело дышалось!..
        Анаконда поднял полегчавший рюкзак и сделал шаг в сторону дачи. На прощанье он оглянулся - и сразу померк день. Утоптанная земля вспучилась, потом показался Константин. Он не спеша всплыл сквозь землю - и вот опять занял своё место в воздухе в трёх шагах от Юрия. Ни одной песчинки к нему не прилипло. Он был такой же, как до своих похорон.
        В довершение всего совсем близко послышались шаги Киры и её удивлённый возглас:
        - Юра, что это? Почему он не падает?
        - Это шар… Шар как шар,  - испуганно и невпопад ответил Анаконда.  - Можешь взять его в руку.
        Кира осторожно взяла шар и сразу же отпустила.
        - Тяжеленный какой! И холодный как лягушка. Откуда это у тебя?
        - Кира, я тебе всё расскажу, но поклянись, что никому ничего не расскажешь.  - С этими словами Юрий повёл девушку к садовой скамье и поведал ей всю правду. Кира слушала не перебивая, потом сказала:
        - Конечно, я никому ничего не скажу. Это очень некрасивая история. Да, я давно уже начала разочаровываться в тебе и, по-видимому, была права… Ты уж не обижайся, но у меня к тебе такая просьба: пока с тобой этот ужасный шар - не приходи ко мне.
        - Кира, а вдруг этот шар никогда от меня не отвяжется?  - с отчаянием в голосе спросил Анаконда.
        - Тогда не приходи ко мне никогда.

        Научная консультация

        В глубоком удручении вернулся домой Анаконда. С тех пор как он подпал под власть шара, ему чертовски не везло. Как вернуть жизнь в прежнее русло? Как избавиться от Константина?
        Вспомнив о конверте, обнаруженном в портфеле, он схватился за задний карман брюк. Но там ничего не было, карман был пуст. Анаконду оторопь взяла. Потерял… И вдруг до него дошло, что на нём давно новый костюм, а старый валяется в шкафу. Он бросился к шкафу, вытащил оттуда старые брюки. От них пахло хвоей, несколько сосновых иголочек упало на пол, когда Юрий, ощупав задний карман, извлёк из него конверт.
        На конверте было напечатано:

        «ПЛАНЕТА ИКС» (название разглашению не подлежит)
        ИНСТИТУТ ИЗУЧЕНИЯ ДАЛЬНИХ ПЛАНЕТ
        ПОДОТДЕЛ ИССЛЕДОВАНИЯ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ
        ГРУППА ПСИХОЛОГИИ И ЭТИКИ
        Уважаемый Нашедший!
        Поступи с этими деньгами так, как считаешь нужным. Возможно, ты прочтёшь эти строки, когда часть денег будет уже израсходована тобой, однако продолжай их тратить (или хранить) по своему усмотрению.

        Текст этот, в сущности, ничего не прояснил, а, наоборот, внёс в душу Анаконды ещё большее смятение. И тогда он вдруг вспомнил, что на днях прочёл в газете об учреждении нового Научно-Исследовательского Института Необъяснённых Явлений Природы (НИИНЯП). Он решил отправиться туда на следующий же день. А вдруг там ему помогут?
        Юрия безо всякой волокиты сразу же провели в кабинет научного руководителя НИИНЯПа Рассветова. Когда Юрий показал ему свой журналистский билет, Рассветов сказал:
        - Писать об институте рановато. У нас ещё мало фактов, товарищ Лесовалов.
        - Вообще-то я Анаконда,  - сразу же уточнил Юрий.  - Знаете, такая змея. Обитает в верховьях Амазонки, отдельные экземпляры достигают четырнадцати метров.
        - Десяти с половиной метров,  - уточнил Рассветов.  - И давно это с вами случилось?
        - Что случилось?
        - Ну, что вы стали считать себя змеёй.
        - Я вовсе не считаю себя змеёй,  - обиделся Юрий.  - Просто это мой творческий псевдоним.
        - Ах вот оно что! А то, видите ли, к нам вчера приходил гражданин, который считает себя пингвином. Это не по нашей части.
        - Ну, я не из таких. Я по делу… Хочу поведать вам одну тайну. Но вы действительно исследуете необъяснимые явления?
        - Необъяснённые,  - поправил Рассветов.  - Да, исследуем. К нам уже начали поступать отдельные… ну, как бы вам сказать… странные вещи. Население охотно идёт нам навстречу. Третьего дня, например, один мальчишка-юннат принёс нам интересный объект. Поймал его на улице.
        С этими словами Рассветов отворил дверь. Из соседней комнаты выбежала такса и улеглась на ковре возле стола.
        - Какой же это объект? Это собака!  - сердито сказал Юрий.  - Я к вам как человек к человеку, а вы мне каких-то собак!
        - Это не собака, а биоэлектронное устройство, выполненное в форме собаки и заброшенное на Землю для сбора информации,  - не повышая голоса, молвил Рассветов.  - Вы посмотрите внимательнее.
        - Господи, да у неё шесть ног! Что ж вы сразу не сказали?  - всколыхнулся Анаконда.  - Зачем ей шесть ног?!
        - Перестраховщики с Венеры,  - бросил Рассветов.  - Это их работка. Сконструировали недурное, в общем, устройство, но, чтобы увеличить коэффициент прочности, добавили пару ног… Так что вы хотели мне сообщить?.. Не стесняйтесь, мы у этой «таксы» сразу же вывинтили передающую систему, так что на Венере ничего не узнают.
        - Я хочу, чтобы и на Земле ничего не узнали,  - заявил Анаконда.  - Сейчас я вам тоже одно устройство покажу. Но прежде прочтите, что вот тут написано.  - И он сунул в руки Рассветову таинственный конверт.
        Рассветов прочёл написанное на конверте, покачал головой и ничего не сказал.
        Тогда Юрий вынул из сумки шар, и тот немедленно повис в воздухе. Биоэлектронная собака при виде Константина вскочила с ковра и, поджав хвост, с жалобным воплем кинулась в соседнюю комнату.
        - Очень странный шар,  - задумчиво проговорил Рассветов.  - Не агрессивен?
        - Нет, можете взять в руку. Не кусается. Уж лучше бы кусался.
        Рассветов подержал шар в руке, потом отпустил. Константин занял прежнюю позицию в воздухе.
        - Шар очень странный,  - повторил Рассветов.  - Аналогов в истории, насколько мне помнится, нет. Удельный вес, кажется, выше чем у свинца. Скажите, температура его часто меняется?
        - Совсем не меняется. Даже если в огонь бросить - он всё такой же холодный.
        - Странный объект!  - в третий раз повторил Рассветов.  - Расскажите, как и когда вы вступили в контакт. Что предшествовало тому моменту, когда он сконтактовался с вами? Говорите мне всё без утайки, как врачу.
        - Я вам всю правду расскажу,  - заявил Юрий,  - но вы должны дать мне обещание, что никто за стенами вашего института ничего не узнает о шаре.
        - Охотно даю вам такое обещание,  - ответил Рассветов.  - Но если в процессе исследования шара выяснится, что сохранение тайны поставит под угрозу жизнь и здоровье других людей, а также создаст возможность утечки информации с Земли на другую планету, я буду вынужден отменить своё обещание.
        - Я вас понимаю,  - сказал Анаконда.  - Конечно, если шар может принести вред другим, тут уж придётся пожертвовать тайной… А теперь слушайте.
        Рассказ Юрия длился долго. Рассветов внимательно слушал. Потом повёл Анаконду в лабораторию, где шар стали подвергать различным испытаниям. Из института Юрий с шаром ушёл под вечер и в течение недели ходил в НИИНЯП как на службу. Чего только не делали с Константином! Его клали в термостат, опускали в крепчайшие кислоты и щёлочи, подвергали действию электрического тока, били по нему кувалдой, замуровывали в цемент, заваливали стальными плитами и свинцовыми пластинами. К концу недели Рассветов составил карточку исследований, копию которой вручил Юрию.

        НИИНЯП
        Учётная карточка N 19/ш
        Условное наименование исследуемого объекта: ШВЭНС (шар всепроникающий экстерриториальный неземной самоуправляемый)
        Аналоги по картотеке необъяснённых явлений: аналогов нет
        Внешний вид объекта в состоянии покоя: шар правильной формы тёмного цвета
        Степень опасности по 12-балльной системе Каргера при агрессивности: 12 баллов по Каргеру
        А. Физико-химические характеристики:
        1. Диаметр: 77,631 мм
        2. Атомный вес: 265,24
        3. Уд. теплоёмкость: отсутствует
        4. Температура плавления: не выяснена
        5. Реакция на кислоты: не реагирует
        6. Реакция на щёлочи: не реагирует
        7. Радиоактивность: отсутствует
        8. Электропроводимость: отсутствует
        Б. Психологические характеристики:
        1. Разумен
        2. Не эмоционален
        3. Не агрессивен (см. п. 1 «Особых примечаний»)
        4. Способен предвидеть ещё не свершившиеся события
        5. Способен нести многосторонние охранительные функции по отношению к существу, с которым вошёл в контакт
        В. Механико-функциональные особенности и аномалии
        1. Имея уд. вес тяжелее воды и атм. воздуха, тем не менее плавает и парит в воздухе
        2. Свободно преодолевает любую среду
        3. Способен к многосторонним физическим, химическим и механическим действиям
        4. Универсален
        5. Автономен
        6. Неразрушим земными средствами
        Особые примечания:
        1. На разрушение живой ткани или не программирован, или сам принял решение не причинять вреда белковым соединениям
        2. Физически экстерриториален
        3. Источник энергопитания неизвестен
        4. Место возникновения не выяснено.

        Анаконда внимательно прочёл карточку.
        - А как это понять «физически экстерриториален»?  - спросил он Рассветова.
        - Исследуя ШВЭНС, мы были вынуждены ввести этот условный научный термин. ШВЭНС экстерриториален в том смысле, что, находясь на Земле, подчиняется не земным физическим законам, а законам той звёздной системы, откуда прибыл.
        - От всего этого мне мало радости,  - заявил Юрий.  - Тут в карточке ни слова не сказано, как мне избавиться от шара. Думаете, легко мне его всё время таскать! Все жилы вытянул! А психически - уж и говорить нечего.
        - Никаких практических рекомендаций дать вам, к сожалению, не могу. Случай слишком необычный. Боюсь, что наилучший для вас вариант - это сохранять статус-кво и утешать себя мыслью, что вы - единственный человек на Земле, вступивший в контакт со столь необычным инопланетным объектом.
        - Провались они, такие межпланетные контакты!  - воскликнул Анаконда.  - И почему он именно ко мне прицепился?
        - Быть может, ШВЭНС высмотрел вас заранее. Ему нужен был для опыта человек определённого характера… Ну, скажем, порядочный в душе, но не вполне стойкий перед соблазном. Контакт сработал в тот момент, когда вы решили воспользоваться деньгами. С той минуты ШВЭНС взял вас под наблюдение и охрану. Пока существует контакт, ШВЭНС не даст волоску с вашей головы упасть. Он настолько всесилен, что сохранит вас целым и невредимым, даже если вы очутились в эпицентре взрыва атомной бомбы.
        - Не надо мне такой целости и невредимости, товарищ Рассветов! Мне бы пожить нормально, а потом нормально помереть… А если мне в суд на себя подать, товарищ Рассветов? Так, мол, и так, присвоил десять тысяч, осудите и дайте срок. Может, в тюрьме шар от меня отвяжется?
        - Суд земной вам не грозит,  - ответил Рассветов.  - С юридической точки зрения вы не совершили ни кражи, ни даже присвоения находки. ШВЭНС фактически подсунул вам, или, если хотите, предложил эти деньги. Поскольку ШВЭНС вполне материален и является существом мыслящим и разумным, то его вполне можно считать юридическим лицом и предыдущим владельцем денег. Так что вы де-юре и де-факто получили десять тысяч в дар от юридического лица - ШВЭНСа. Следовательно, ни перед законом, ни перед людьми преступления вы не совершили. Вы совершили преступление перед самим собой, а вернее сказать - над собой.
        - Постойте, товарищ Рассветов, но ведь шар не мог честным трудом заработать эти деньги. Он их или спёр где-то, или подделал. И значит, я имею право быть осуждённым как соучастник преступления.
        - За неделю общения со ШВЭНСом я пришёл к выводу, что хоть он и не подчинён земным физическим законам, но к человеческим законам и установлениям относится с должным пиететом. Он слишком умен и слишком всесилен, чтобы вносить излишний хаос в земной мир. Конечно, он мог бы ограбить все банки мира или напечатать миллиарды фальшивых денег, но не думаю, чтобы он пошёл по этому пути…
        - Уважаемый ШВЭНС, скажите, пожалуйста, как вы добыли десять тысяч?  - обратился Рассветов к шару.
        Константин полыхнул зелёным светом, и на стене появилась световая, медленно гаснущая надпись: 1=0; 0=1
        - Ну теперь всё ясно,  - сказал Рассветов.  - Просто он восстанавливает денежные знаки. Ежедневно и ежечасно происходит физическая убыль денежных знаков; они сгорают при пожарах, гибнут при кораблекрушениях, выпадая из обращения. Вот эти дензнаки ШВЭНС и восстанавливает… Проведём маленький опыт.
        С этими словами Рассветов вынул из кармана трёшку и спички. Записав номер и серию трёшки, он поджёг зелёную бумажку. Когда они сгорела, Рассветов попросил Константина: «Восстановите, пожалуйста!»
        Шар засветился на миг голубым светом, потом из него выдвинулась рейка с квадратной площадочкой на конце. С площадочки на стол упала трёхрублёвая бумажка. Шар вобрал в себя рейку.
        - Те же самые три рубля, номер в номер и серия в серию,  - объявил Рассветов.  - Большое вам спасибо, уважаемый ШВЭНС! Буду хранить эту трёшку до скончания дней… А может, всё-таки скажете, откуда вы к нам прибыли и зачем?
        Тёмный шар неподвижно и безответно висел в воздухе в трёх шагах от Анаконды.
        - Вот так и торчит около меня, и ничего с ним не поделать,  - сказал Юрий.  - Неужели никакого выхода нет, товарищ Рассветов?
        - Я не вправе давать вам никаких программ поведения,  - ответил Рассветов.  - Но мне кажется, что поскольку дело началось с денег, то от этого факта и надо вести рассуждения. Итак, ШВЭНС вручил вам десять тысяч рублей. Его интересует поведение ваше при наличии у вас денег. Пока у вас останется хоть копейка из вручённой вам суммы, отношение к вам ШВЭНСа будет неизменным, то есть таким, как сейчас. Вы будете жить под эгидой ШВЭНСа; он будет вести наблюдение за вами и в то же время защищать вас от всех физических опасностей и, возможно, оказывать вам медицинскую помощь. То есть пока у вас есть деньги ШВЭНСа, практически вы бессмертны. Но это довольно грустное бессмертие.
        Теперь представим себе другой вариант вашего поведения. Вы ускоренно тратите все вручённые вам ШВЭНСом деньги, и ШВЭНС покидает вас, ибо, логически рассуждая, его миссия закончена, эксперимент проведён. Однако в данном случае в действиях ШВЭНСа возможны вариации. Вариант А: ШВЭНС покидает вас без всяких для вас последствий; вариант Б: ШВЭНС покидает вас, предварительно проведя против вас летальную акцию, дабы не оставлять на Земле ненужного свидетеля. Ведь, перестав быть его подопечным или, что несколько точнее, подопытным, вы…
        - Так что ж это получается! Он, выходит, и укокать меня может?!
        - Да. Не забывайте, что при всём своём разуме ШВЭНС лишён эмоциональности, он чистый прагматик. Если он сочтёт целесообразным…
        - Ну, вляпался я в историю!..  - сказал Анаконда, беря рюкзак с шаром.  - Что ж, товарищ Рассветов, спасибо за собеседование… Но вы сдержите слово? Я надеюсь, что в печати о моём контакте с шаром шума не будет?
        - Нет, не будет. Поднимать шум стоило бы только в том случае, если бы люди имели какие-то способы воздействия на ШВЭНС. Но ШВЭНС всесилен, всепроникающ и неразрушим. Появление в печати сведений о нём вызвало бы только всемирную панику… В заключение я обращусь к вам с одной просьбой. ШВЭНС отлично знает материальный мир и умеет его преобразовывать и подчинять себе. Но психический мир человека он знает не вполне и в какой-то мере изучает его на вас. Быть может, вы для него эталон. А если это так, то по этому эталону он может вынести суждение обо всём человечестве. Поэтому ведите себя со ШВЭНСом по возможности тактично, или, как говорилось в старину, толерантно.

        Важное решение

        Вернувшись домой, Анаконда выпустил Константина из сумки, и тот привычно повис в воздухе. Юрий предался размышлениям. Как быть: ускоренно тратить деньги и ждать возможного освобождения или погибели или экономить деньги и печально влачить жизнь под властью Константина? На что решиться?
        До ночи сидел он в глубоком раздумье. Потом встал, подошёл к окну. Он загадал: если в сквере мимо вот той скамейки пройдёт мужчина - надо жить экономно; если женщина - надо бесстрашно тратить деньги. И вот через мгновение из аллеи вышла девушка в голубом и лёгкой походкой прошла мимо скамьи. Сквозь прозрачные сумерки белой ночи что-то знакомое почудилось Юрию в её лицо. Да ведь это Леонковалла! Это та симпатичная девушка, которую он однажды видел в бинокль!..
        - Буду тратить деньги вовсю,  - вынес Анаконда постановление.  - Или помру, или снова стану человеком.
        Едва успел он это подумать, как раздался тактичный стук в стену, и из соседней комнаты донёсся голос Вавика:
        - Юра, не можете ли заглянуть ко мне на минутку?
        Анаконда направился к дорогому соседу. Константин поплыл за ним.
        Свет в комнате был выключен. Хозяин сидел у окна в зубоврачебном кресле, накрепко принайтовленном болтами к паркету. Голова наблюдателя удобно покоилась на откидной кожаной подушечке. Подзорная труба висела на продуманной системе блоков и растяжек.
        - Вот так и живу, погружённый в мир прекрасного,  - растроганно начал Вавик.  - Но, увы, девушки разъезжаются на каникулы. Знаю, они вернутся осенью, вернутся загоревшие, похорошевшие, неся с собой аромат полевых маргариток, запах лесных ландышей…
        - Вавилон Викторович, запаха ведь в подзорную трубу не видно,  - прервал его Юрий.
        - Ах, не подстригайте крылья у моей мечты!  - томно возразил Вавик. И уже другим тоном: - Вы, конечно, с шариком пришли? Вижу, вижу, жив и здоров наш милый шарик… Давненько мы с вами, Юра, не говорили как ассистент с ассистентом.
        - Опять денег хотите?  - задал Анаконда лобовой вопрос.
        - Мой молодой друг, зачем так грубо, так узкоколейно!.. Не денег мне надо, мне надо усилить оптику. Понимаете, один мой знакомый продаёт небольшой портативный телескоп. Просит он за него всего-навсего сто восемьдесят луидоров…
        - Я даю вам эти луидоры,  - спокойно сказал Юрий.  - Мне теперь луидоров не жаль.

        Неожиданный вариант

        На другой день, взяв сумку с Константином, Юрий направился в агентство Аэрофлота. Он решил лететь в Сочи. Бархатный сезон ещё не начался, и Анаконда без труда купил себе билет на «ТУ-104». Затем он пошёл в универмаг, где приобрёл неплохой чемодан.
        - Путешествовать собираетесь?  - спросил Вавик, увидев в прихожей Юрия с чемоданом.
        - Да, завтра лечу на Чёрное море.
        - Рад за вас, Юра… На юге так много прекрасного, достойного наблюдения. Ах, солнце, море, загорелые девушки на пляже, праздник бытия и сознанья!.. Как жаль, что вы купили только один билет! Не подумали вы о Вавилоне Викторовиче, не подумали о человеке, который свято хранит чужие тайны!..
        - Ладно, Вавилон Викторович, берите мой билет. И вот вам деньги на обратный путь и на курортные расходы. Я раздумал лететь,  - твёрдо сказал Анаконда. Он понял, что лучший способ хоть на время избавиться от Вавика - это послать его на юг, а самому остаться в городе. К тому же Константин будет очень осложнять курортную жизнь.
        - Спасибо, Юра!  - взволнованно произнёс Вавик и поспешно отвернулся, чтобы скрыть слёзы умиления.
        На следующее утро, уложив в позаимствованный у Юрия чемодан пляжные принадлежности и подзорную трубу, Вавилон Викторович отбыл на аэродром и поднялся в воздух. Внизу в лёгкой дымке, как бы в тончайшей нейлоновой сорочке, дремала зелёная равнина. Вскоре справа под крыльями показалась прозелень моря; слева лежали смуглые горы в бюстгальтерах вечных снегов.
        В тот же день Анаконда приступил к усиленным тратам. Но если ещё недавно он покупал вещи, имеющие практический смысл, то теперь расходование шло по иным каналам. Придя на рынок, он стал скупать цветы и затем, выйдя на улицу, начал раздавать эти цветы идущим мимо девушкам. Вечером, придя в шашлычную, он громогласно объявил, что сегодня у него день рождения и поэтому он платит за всех едящих и пьющих. Большинство обиженно отказались от такой единовременной ссуды, но нашлись и такие, которые были весьма довольны. Юрий немедленно оброс льстецами и прихлебателями. С этого дня деньги стали таять, как сахар в кипятке.
        Через неделю Анаконда обнаружил, что у него осталось сто тридцать рублей. А ещё через два дня, проснувшись с тяжёлой головой после попойки с новоявленными приятелями, Юрий нашёл в пиджачном кармане одну десятку. Порывшись по остальным карманам, он присоединил к десятке два рубля шестьдесят копеек. И он понял, что настал решающий день. Сегодня он истратит эти последние деньги - и шар или улетит от него, освободив от своего ига, или… Будь что будет!
        Захватив сумку с Константином, Анаконда направился в ближайший ресторан. Плотно пообедав там, он пошёл бродить по улицам и бродил до вечера. Белые ночи уже кончились, тёплая темнота опускалась на город. В Неве отражались горящие на мостах фонари. Неоновые рекламы на Невском полыхали весёлым светом. По тротуарам шли счастливые пары, шли красивые девушки. «Всё это я вижу, может быть, в последний раз»,  - с предрасставальной грустью подумал Юрий, шагая домой.
        В гастрономе на углу Анаконда купил бутылку коньяка - уж погибать так с коньяком! Ещё купил пачку сигарет «Опал» и коробку спичек. В наличии у него остался один пятачок. Теперь только этот пятачок связывал его с Константином, а может быть, и с жизнью.
        Придя домой, он выпустил шар из сумки, и тот, как всегда, повис в воздухе в трёх шагах от него. Затем, налив полный стакан, он выпил его залпом и, не закусывая, закурил сигарету. Потом выпил второй. Пьяное тепло пошло по телу, мир стал пульсировать. Стены комнаты то разбегались по сторонам, то сжимались, будто хотели раздавить Юрия. Наконец, вынув из кармана заветный пятачок, он подошёл к окну.
        Дома за окном качались, городские огни вспыхивали и погасали, вспыхивали и погасали, словно световые сигналы бедствия. В общежитии напротив светилось только одно окно, четвёртое с краю. Анаконде почудилось, что на подоконнике сидит девушка в голубом - Леонковалла. Вдруг окно метнулось куда-то вверх и погасло. Юрий бросил пятачок. Тот с тихим звоном упал на диабаз мостовой. Всё кончено…
        …Он оглянулся. Константин, как всегда, висел в воздухе в трёх шагах от него. Научное предсказание Рассветова не сбылось. Шар избрал свой, неожиданный, вариант: решил навсегда остаться с Юрием. «А что, если вдруг взять да повеситься,  - мелькнула у Анаконды нездоровая мысль.  - Пусть потеряю жизнь, но только так я могу избавиться от Константина…»
        Шатаясь, он подошёл к кровати, нагнулся и вытащил из-под неё верёвку. Когда-то он состоял в кружке начинающих альпинистов, и эта верёвка входила в оборудование группы. Юрий стал пробовать её на разрыв - куда там, очень прочная. Он начал думать, где бы её укрепить, но думать долго не пришлось: над дверью торчали два толстых железных крюка, на которых когда-то висели портьеры. Выбирай любой.
        Шар за спиной Юрия беззвучно полыхнул печально-синеватым светом. В то же мгновение верёвка превратилась в сероватую труху, распалась волокнистой пылью. Крюки исчезли. Там, где они были