Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Беляев Михаил / Первый Старейшина: " №01 Когда Говорит Кровь " - читать онлайн

Сохранить .
Когда говорит кровь Михаил Беляев
        Первый старейшина #1
        Что действительно важно для человека? Его имя? Богатство? Боги? Семья? Для Первого старейшины всё это стало ставками в игре, в поле для которой превратилось самое огромное и могущественное государство на берегах Внутреннего моря.
        Война с племенами на далёком варварском севере, в которой он рискнул самым ценным, подходит к концу. И вскоре плоды победы должны одарить его самой вожделенной из наград - властью, что была доступна лишь царям прошлого.
        Он долго шёл к своей заветной цели. Приручая страну, сословия, народы. И вот, после стольких лет, кажется, что её можно схватить рукой. Вот только сможет ли она ухватить желаемое?
        МИХАИЛ БЕЛЯЕВ
        КОГДА ГОВОРИТ КРОВЬ
        ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА:
        Привет, мой дорогой читатель. Ты на страницах книги «Когда говорит кровь» - начала цикла «Первый старейшина», которому я планирую посвятить еще три части.

* * *
        Глава первая: Охота на зверя
        В лесу было холодно. Едва проснувшееся солнце ещё не успело одарить мир теплом, и деревья кутались в густую дымку, среди которой изредка мелькали нечеткие контуры пролетавших птиц или мелких зверей. За пределами леса весна, уже как полмесяца вступившая в свои права, вовсю согревала мир, окрашивая его яркими цветами первой зелени. Но здесь, в тени могучих сосен, к которым жались голые вязы и клены, зимние холода не желали сдаваться и отступать. То тут, то там, попадались маленькие, скукожившиеся и почерневшие сугробы, а на лужах виднелась тонкая корка льда, в которой отражалось серая густота неба.
        И всё же, даже здесь было видно, что время холодов окончено. Что пройдет всего пара дней и всепобеждающие шествие весеннего тепла доберётся и до этого тенистого края, окрасив его в буйные цвета зелени.
        Но пока лес спал, скованный последним утренним морозцем. Сквозь него, словно стараясь не потревожить покой этого древнего исполина, нестройным гуськом пробирались пятеро мужчин, одетых в кожаные доспехи и красные шерстяные плащи. Они шли медленно, стараясь не шуметь, лишь изредка переговариваясь полушепотом и показывая друг другу пальцами на пролетающие мимо тени.
        Их растянутый строй замыкал высокий и крупный мужчина с выбритой наголо головой. Он ступал осторожно, недоверчиво посматривая на почву и время от времени трогая её древком копья. Мох, перемешанный с перегнившей листвой и хвойными иголками, немного пружинили под ногами, поглощая звуки шагов. Земля в этом лесу была столь мягка, что казалась, будто нога ступала не на едва оттаявшую после зимы почву, а на дорогой пышный ковер, коими иногда выстилают полы в домах богатеев. Для привыкших к камням и вытоптанным дорогам ступней Скофы, эти ощущения были непривычны и неприятны. Они бередили и смущали старого воина. Ему постоянно казалась, что эта мягкость предаст его и обернется губительной пустотой. Ямой или норой какого-нибудь зверька, а то и замаскированной ловушкой, на дне которой его сапог встретят заточенные колышки.
        За последние дни уже больше дюжины солдат, ушедших на охоту, вернулись назад на носилках с разорванными ступнями. А несколько из них и вовсе вскоре умерли - проклятые местные жители иногда смазывали свои ловушки каким-то ядом. И предназначался он для вполне конкретного зверя.
        Солдата передернуло. Он повел плечами, словно пытаясь стряхнуть навалившиеся тяжелые воспоминания. Ему доводилось видеть, как умирают от такой отравы. Яд с этих треклятых колышков полз по венам медленно, причиняя невообразимые страдания, от чего несчастные парою кричали часами на пролет. Сначала слабо, сквозь зубы и волю, но потом всё сильнее и сильнее. Так, что и на другом конце лагеря можно было услышать их истошные вопли, полные нестерпимой муки. А вот замолкали они всегда резко. От точного удара в затылок. Последней милости, которую дарили им врачи, неспособные больше ничем облегчить их страдания.
        Ни целебные настойки, ни пиявки, ни каленое железо, ни даже ампутация. Ничего не помогало попавшему в такую яму. Яд упрямо полз к сердцу, прокладывая себе путь через всё тело, пока железный колышек, забитый в основание черепа, не прекращал страдания несчастных.
        Мысли старого вояки превратились в липкий комок страха, который покатился от загривка вниз по спине. Сама по себе смерть его не то чтобы сильно пугала. За годы службы и войны как-то привыкаешь жить с ней рука об руку. Да и как не привыкнуть, когда она становится ежедневной рутиной, следуя из марша в бой, и из боя в лагерь?
        Но вот к смерти после победы, ему привыкнуть так и не удалось. Она не поддавалась его пониманию. Неужели столько боли, столько мук и лишений они выдержали, лишь для того, чтобы сдохнуть вот так - корчась от боли на деревянном столе, пока лагерный лекарь вбивает тебе колышек в затылок? Ну уж нет. Ни этот лес, ни залезшие в норы проклятые дикари, так просто его не получат.
        Сам того не желая он начал ступать еще осторожнее, аккуратно трогая древком копья почву, перед тем как поставить на нее ногу. За двадцать один год службы его не смогли убить ни мечом, ни стрелой, ни болезнью, ни иной напастью. Он тонул в реках, замерзал в метель, падал с крыш и стен, ломал кости, голодал. Даже горел один раз, хотя и не долго, так что всего пара блёклых шрамов на спине и ребрах осталась. И после всего пережитого, было бы жутко обидно умереть вот так, от простейшей ловушки, выкопанной накануне грязным дикарским выродком в этой забытой всеми известными и неизвестными богами глуши.
        Впрочем, совсем уж глушью эти земли не были. По крайней мере, раньше.
        Их армия пришла сюда в поисках следов воеводы Багара Багряного, последнего харвенского вождя, что вместе со своим уцелевшим в бою войском упрямо не желал сдаваться. Край вокруг был глухой и обширный, а потому солдаты облюбовали удобный для постройки лагеря изгиб реки, которую местные звали Молчаливой. И по ее руслу они обнаружили полторы дюжины деревень харвенов из племени червыгов. Сами поселки показались им зажиточными, с большими упитанными стадами, обширными полями, которые местные жители начинали готовить к посевам, а их амбары, кажется, были не совсем вычищены за минувшую зиму и войну. Да и молодых мужчин тут почти не было. Так что как не крути, а соседями для армии захватчиков они казались весьма удобными.
        Как только воины начали воздвигать лагерь, командующий тагмой, листарг Элай Мистурия, приказал привести к нему всех местных старост, чтобы объяснить правила, по которым отныне будут жить их поселки. А правила эти были просты: они должны будут передать четверть всех своих запасов и снабжать войска по мере необходимости. Взамен им гарантировалась сохранность домов, идолов, оставшегося скота полей и их самих. Ну и само собой, за бунт им пообещали острые колья и виселицы. Пока толмач переводил слова Элая Мистурии, старейшины слушали его молча, покорно кивая головами и поглаживая животы и бороды, а когда он закончил, то клятвенно заверили, что зла и неповиновения от них не будет. Да и некому, по их словам, было уже воевать - все пригодные мужчины ушли на войну, да так и не вернулись. В их селах жили почти только женщины, дети да старики. И ради их спокойствия, они пообещали отдать все, что потребуется армии Великого Тайлара - родной страны Скофы, что пришла в этот край за долгожданным возмездием.
        Единственное, о чем попросили тогда старосты, так это дать три дня на сборы - чтобы проверить амбары и скот и собрать вместе положенную дань. И листарг их дал. Война кончилась, дикари были разбиты и сметены, так что особого резона лишний раз злить местных у него не было. И пока тайлары разбивали палатки, ставили частокол и сооружали загон для невольников, в деревнях вовсю кипела работа.
        Два дня деревенские вроде как были заняты обещанным делом - грузили на телеги мешки, вязали скот, сновали по амбарам. Вот только на третью ночь вся река в один час вспыхнула пожарным заревом.
        Когда поутру разведчики обошли окрестные селения, то нашли лишь пепел и обугленные остовы. Вместо сбора обещанной дани, проклятые дикари выскребли дочиста амбары, забили скотину, которую не могли забрать с собой, а потом подожгли свои дома и ушли в глухие леса, раскинувшиеся на многие и многие версты по обоим берегам реки, именуемой на языке тайларов Мисчеей.
        Листарг их тагмы Элай Мистурия, сразу же приказал прочесать окрестные леса и предать мечу каждого пойманного варвара… да только с таким же успехом, он мог потребовать принести ему звезду или притащить Козлонога. Это была земля харвенов. Их лес. Тут они знали каждый кустик и каждое деревце и за все три дня, что тайларские воины шастали по лесам, они так не смогли найти ни варваров, ни следов их скота, ни амбарных запасов.
        Конечно, для тагмы это было неприятным, а для листарга еще и унизительным событием. Но больших проблем все же не создало - их обозы и так были полны пшеницей и ячменем, в реке водилась рыба, а леса вокруг были богаты на различную дичь, так что воины сразу занялись охотой. Но не прошло и одного шестидневья, как уходившие за мясом солдаты начали получать подарочки от местных. То тут, то там они попадали в ловушки. Сначала просто с кольями и шипами, а потом и с ядом…
        В лагере все ждали, когда уже дикари осмелеют окончательно и от ловушек перейдут к настоящим нападениям. Ведь всегда можно залезть на деревья и истыкать стрелами заглянувших в их лес чужаков. Но пока им на это не хватало смелости. Пока не хватало.
        Сам того не желая, Скофа с опаской посмотрел вверх, ожидая увидеть там неприметную тень с луком наготове. Но над его головой нависали лишь густые сосновые ветки, через которые пробивались серые пятна неба.
        Солдат тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Слишком глубоко он ушел в свои мысли. А в лесу, особенно в таком диком как этот, потеря бдительности могла обойтись слишком дорого и без всяких засад варваров.
        Осмотревшись, старый солдат сглотнул подступивший к горлу комок. Впереди не было видно ни одного красного плаща. Все это время силуэты его спутников мелькали где-то впереди, но в какой-то момент он, похоже, так глубоко зарылся в свою голову, что просто перестал обращать на них внимание.
        «Великие горести. Вот тебе и сходил на охоту», - подумал солдат, напряженно оглядываясь по сторонам.
        Лес вокруг был совсем глухим, и могучие сосны жались друг к другу, сходясь лапами-ветвями над его головой. Похоже, осторожность сыграла с ним злую шутку: он так боялся наступить в ловушку, что сам загнал себя в другую, не менее опасную западню, свернув не туда и слишком далеко уйдя вглубь этого чужого леса.
        Конечно, можно было бы закричать и позвать на помощь. Вряд ли его спутники могли уйти далеко, да и его пропажу они уж точно заметили. Вот только услышать его могли не только собратья по оружию. Этот лес точно не был пустым. А что могли сделать харвены с пленным тайларином, он знал слишком уж хорошо. Да и о диче тогда можно было забыть. А возвращаться с пустыми руками ему хотелось в последнюю очередь. Их отряд должен был принести мясо для всего знамени - пятидесяти воинов, которых в противном случае ждет еще один день на ячмене и морковке с остатками солонины.
        Еще раз оглядевшись по сторонам, он увидел в трех шагах по левую руку от него несколько сломанных совсем недавно веток кустарника. А еще через пару шагов на коре сосны висела красная нитка. Скофа подошел к дереву и снял её, покрутив между пальцами. Вроде шерстяная. Может его спутники свернули именно здесь? Вон и папоротник дальше примят, словно на него наступили. Проклятье, лучших ориентиров у него все равно не было.
        Пройдя чуть вперед, раздвигая руками колючий кустарник и ветки деревьев, он обнаружил небольшую тропинку, явно вытоптанную лесными зверями. Это был добрый знак. Такие тропки почти всегда вели к воде, а где водопой - там и добыча. Да и по руслу реки до лагеря точно можно было добраться. Неудивительно, что его друзья решили свернуть именно сюда. Похоже у него появился шанс догнать свой отряд, не распугав при этом добычу и не созвав всех харвенов в окрестностях.
        А чем скорее он выберется отсюда - тем лучше.
        В лесу воину всегда делалось не по себе. Особенно в таком - глухом и старом, который просто дышал враждебностью и угрозой. В его родных землях лесов было мало - все больше легкие хвойные или дубовые рощи, разделявшие бескрайние поля, холмы и редкие невысокие скалы.
        Здесь же все было иначе. По этим чащобам можно было бродить днями, если не месяцами, без всякой надежды найти выход. Стоило лишь раз свернуть не туда, повернув от края в глубины, лишь раз потерять ориентиры, и гибель становилась почти неизбежной.
        Этот лес хранил первобытную дикость и человеку, особенно такому как Скофа, тут было не место. Лес отвергал его, и воин постоянно чувствовал, как в его спину утыкается полный ненависти взгляд, от которого даже под теплым солдатским плащом кожу сковывал неприятный морозец.
        Насколько знал Скофа, харвены верили, что в их лесах обитают духи-покровители: призраки сгинувших в болотах или заблудившихся путников, ставших добычей для зверей. По местным поверьям, погибшие в лесу становились его частью, и в новой жизни они стремились защитить и помочь живым - указать на кустарник полный сладких ягод или богатую грибницу, вывести на тропинку, отпугнуть хищников или выгнать на охотников дичь. Местные частенько оставляли им подношения на лесных полянах или больших пеньках - лоскутки пестрой ткани, бронзовые ножи или глиняные горшки с кашей, веря, что взамен те присмотрят за ними в лесу.
        Существовали ли эти духи на самом деле или нет, Скофа не знал. Но даже если они тут и жили, то на него - пришлого чужака и завоевателя, их доброта явно не распространялась. Для них он был точно таким же врагом, как и для их живых сородичей. А потому, если его и ждали какие-нибудь дары от местных приведений, то они явно были чем-то вроде стаи волков, ямы или глубокой топи, в которую он непременно провалится.
        Совсем рядом с ним неожиданно заскрипели ветки и заухала потревоженная птица. Скофа резко повернулся на звук, выставив перед собой копьё. Как человек, рожденный в городе и живший на земле давно покоренной человеком, он просто не привык к таким чащобам. Но рядом с ним никого не было. Похоже, просто ветка подломилась под грузом.
        Вытерев со лба испарину, Скофа шепотом обругал себя за малодушие и страх и пошел дальше. Хоть за годы службы он повидал всякого, любой лес для него так и остался чужой и незнакомой стихией. Ему определенно пора было выбираться отсюда. Хоть с отрядом, хоть одному.
        По его прикидкам река, у которой был разбит их лагерь, должна была находиться где-то неподалеку. Бродя в поисках дичи, они старались не уходить от нее слишком уж далеко. И Скофа готов был поклясться, что уже пару раз слышал, как вдалеке журчит вода, да и воздух с каждым новым шагом казался ему все свежее.
        Даже если он и разминулся со своими спутниками, и та нитка принадлежала или прошлому отряду или вообще какому-нибудь дикарю, то дойдя до реки, он сможет по руслу выйти к лагерю.
        Вытоптанная тропинка казалась безопасной, и Скофа ускорил шаг, перестав щупать землю древком копья. Лес вокруг тоже постепенно начинал меняться - деревья вокруг росли чуть реже и поодаль друг от друга, а над соснами стали преобладать еще голые клены. Как раз таким лес запомнился ему в самом начале этого дня. Может, боги всё же решили явить свою милость? А что, не вечно же им насмехаться над старым солдатом.
        Неожиданно справа от него раздался треск ломающихся веток. Скофа остановился и медленно повернул голову. Между деревьев стоял огромный, не меньше самого воина ростом, тур. Зверь слегка перебирал копытами и покачивал рогами, громко выдыхая носом воздух, а его единственный левый глаз пристально смотрел на застывшего человека, изучая его с явным любопытством. Кажется, бык еще не решил, как именно ему стоит отреагировать на эту встречу: ринуться вперед, подняв на свои длинные рога наглого чужака, или же уйти, не удостоив его вниманием.
        Скофа замер на месте, стараясь не провоцировать лесного великана. Копье в его руке было длинным и крепким, вот только, если бык решит напасть толку от него будет немного. Убить такую махину с одного удара вряд ли удастся, а больше зверь ему сделать и не позволит. Скофа легонько приподнял левую руку, делая успокаивающий жест.
        - Тише, братец, тише… - одними губами проговорил Скофа, делая долгие паузы между словами. - Я тебе зла не сделаю.
        Бык мотнул головой и потёрся шеей о ствол сосны. Его глаз недоверчиво смотрел на копье в руках человека. Похоже, зверь хорошо знал, что это такое и какой опасной может оказаться эта «палка». Воин пригляделся - на черной шкуре быка, под которой перекатывались могучие мышцы, виднелось несколько длинных шрамов, явно оставленных человеческим оружием, да и от пустой глазницы к порванному уху шла тонкая полоска. Что же, это было хорошим знаком. Зверь, знакомый с людьми и их оружием, - осторожный зверь. Такой скорее уйдет, чем станет нападать, если только не пугать его ненароком.
        - Иди, давай. И я пойду. Каждый в свою сторону.
        Зверь, похоже, был совсем не прочь последовать его совету. Он уже начал было разворачиваться, как вдалеке раздались громкие человеческие голоса, причем Скофа был готов руку дать на отсечение, что говорили на его родном языке - тайларэне.
        Бычий глаз тут же налился кровью, а из ноздрей повалил густой пар. Взревев, зверь ломанулся сквозь лес в ту самую сторону, откуда только что доносились голоса.
        Выругавшись, Скофа побежал за ним следом. Ветки больно били его по лицу, а кустарники цеплялись за ноги, но медлить было нельзя: кто бы там ни был, его спутники, другой отряд охотников, посыльные или просто заблудившиеся воины, они были его людьми, и сквозь лес к ним сейчас неслась разъяренная смерть.
        Через пару минут дикой гонки лес расступился, и они выбежали на берег широкой реки. Прямо возле воды, держа за поводья двух лошадей, стоял одетый в кольчугу высокий мужчина. Увидев несущегося на них лесного тура, животные в ужасе заржали и, вырвавшись из рук незнакомца, который выхватил из ножен короткий меч, побежали прочь.
        Недолго думая Скофа перехватил копье и что было силы, метнул его в тура. Древко рассекло со свистом холодный воздух и глубоко вошло в круп зверя, вонзившись у левого плеча. Бык заревел и остановился, вспахав копытами землю. Он повернул могучую шею в сторону Скофы, с ненавистью смотря на него красным глазом.
        Вот и все. Он таки накликал свою смерть. Рука солдата тут же потянулась к ножнам, нащупав рукоятку клинка. Вот только толку от него было мало - если с копьем еще и оставались какие-то шансы, то полтора локтя железа, даже если и убьют зверя, не смогут остановить его тушу.
        Но в этот самый момент незнакомец рванул вперед и его короткий меч, сверкнул серебряной молнией, описывая полудугу у головы тура. Зверя повело, он зашатался, разбрызгивая кровь из перерубленного горла. Сделав пару нетвердых шагов, словно не желая верить в собственную смерть, он повернулся к воину, и, издав полный боли и отчаянья протяжный стон, рухнул на землю. Незнакомец присел рядом с умирающим туром и одним быстрым движением добил животное.
        Всё ещё не верящий в собственную удачу, Скофа подошел к растянувшемуся на земле зверю. И верно - мертв. Похоже, сегодня солдат попал к богам в любимчики. Ну, или удачи этого молодого мужчины хватило на них обоих.
        - Вы в порядке… господин? - обратился он к незнакомцу.
        Врожденное чутье подсказывало, что перед ним стоит совсем непростой человек. Да и показался он ему знакомым. На вид мужчине было около двадцати лет. Красивое узкое лицо с тонкими благородными чертами, прямым носом и волевым подбородком обрамляла аккуратная черная борода, а пряди длинных, доходивших почти до середины шеи волос, падали на высокий лоб. Крупные серые глаза смотрели с достоинством и вызовом, как у представителей древних и знатных родов. Да и сам он напоминал ожившую статую героев старины: высокий, мускулистый, с широкими плечами и крепкими руками.
        Одет незнакомец был в кольчугу, с нашитыми железными платинами, в добротную тунику из белой шерсти и белую накидку. Такая одежда ничего толком не говорила о его должности или звании. Единственное что бросалось в глаза из его костюма, так это крупная серебряная фляга, инкрустированная самоцветами.
        - Да… в порядке, - слегка растерянно проговорил незнакомец. - Вроде в порядке.
        Неожиданно у самой реки послышался треск и из густых кустов выскочил маленький смуглый человек, державший обеими руками длинный кинжал. Одет он был в коричневую тунику и утеплённые сандалии, а через его плечо была перекинута большая сумка, из которой торчало несколько свитков. Взглянув на его шею, Скофа сразу заметил тонкий кожаный ошейник с серебряными бляшками - верный знак раба. На вид ему было уже под пятьдесят. Щеки мужчины были гладко выбриты, седые волосы сильно поредели, а на затылке виднелась большая лысина. Его небольшие карие глаза наполняла смесь страха и гнева, а густые черные брови все время двигались, разгоняя морщины по высокому лбу, напоминая летящую птицу.
        - Не подходи! - выкрикнул раб срывающимся голосом, но заметив лежавшего у ног его господина тура с копьем в боку, явно растерялся. Да и в Скофе он, кажется, признал, наконец, тайларского воина, а не дикаря.
        Невольник опустил нож и подошел к лежавшей на земле туше
        - Это… это же?
        - Лесной тур. И если бы не копье вот этого воина, я мог быть уже мертвым, - недавняя растерянность полностью пропала из голоса незнакомца, и он обрел жесткость и уверенность.
        Раб внимательно посмотрел на торчащее из животного древко, а потом перевел взгляд на Скофу.
        - Спасибо, - только и проговорил он, сразу же повернувшись к своему хозяину. Лицо невольника изменилось: брови сошлись в грозную галку, ноздри раздулись, а глаза вспыхнули, почти так же, как у только что убитого зверя. - Вот говорил же я вам: нельзя путешествовать без охраны! Нельзя! Никогда, нигде, а уж тем более - здесь! Но вам же захотелось проехаться с ветерком. Куражу словить. И какой результат? Стоило мне отойти за водой, как дикий бык чуть не затоптал вас на смерть!
        - Но не затоптал же, - с улыбкой проговорил молодой воин. Тон раба явно нисколько его не смущал, а скорее забавлял.
        - Сегодня не затоптал, хозяин! Но вы продолжайте не слушать своего слугу, и обязательно кто-нибудь ускорит приближение вашей гибели!
        - Ох, Сэги, я порой уже и не понимаю кто ты мне раб, или нянька. - Покачал головой незнакомец.
        - Я раб! Ваш раб, господин! Самый верный и самый преданный из возможных. И ваша жизнь для меня в тысячу раз важнее моей собственной! А как вы к ней относитесь? Отправляетесь по чужим землям, в одиночку, отпустив охрану. И тут же нарываетесь на дикого зверя! Да, не спорю, боги любят вас и в очередной раз спасли, но чтобы было, если бы этого доблестного воина не оказалось поблизости? А если бы он оказался не таким доблестным и побежал в другую сторону? Или же просто бежал чуть медленнее? Да и вместо быка на вас могла напасть шайка харвенских убийц! И что тогда?
        Молодой воин стоял скрестив на груди руки и широко улыбался, смотря как его раб расхаживает вокруг туши животного, и загибает пальцы, перечисляя все возможные угрозы. Судя по внешности и хоть и слабому, но все же уловимому акценту, раб был с юга государства - из Арлингских городов или Мефетры. Скофе, который переминался с ноги на ногу, ожидая пока незнакомцы вспомнят о его существовании, он тоже казался знакомым. Проклятая память на лица опять его подводила. К своему большому несчастью он, то ли с рождения, то ли от частых ударов по голове, плохо запоминал людей. И вот и сейчас солдат был готов поклясться чем угодно, что уже видел этих двоих, но вот где именно и когда… нет, на эти вопросы его память не желала давать ответы.
        - У меня же нет шансов тебя переспорить, правда?
        - Ни малейших, мой хозяин. В вопросах вашей безопасности я был, есть и буду непреклонным. И даже если прямо сейчас сами боги спуститься с небес и поклянутся мне, что берут вас под свою защиту - я и тогда не успокоюсь. Вам надо взять за правило всегда и везде ходить с охраной. Всегда и везде! - раб ненадолго замолчал и еще раз огляделся, явно что-то ища глазами. - А где наши лошади, хозяин?
        - Вот он распугал, - сказал его собеседник, указав на труп тура мечем.
        - Распугал? Но как же так…. там же… на них же были все наши вещи, хозяин! Все….
        - Твои свитки у тебя, Сэги? - перебил его молодой господин.
        - Конечно, - несколько растерянно сказал раб, крепко прижав к себе сумку, словно испугавшись, что сейчас у него ее отнимут. - Я с ними никогда не расстаюсь, вы же знаете.
        - Ну, вот и славно. А на тот хлам, что остался в сумках можешь плюнуть. Как и на лошадей.
        - Но там же были… да и не по статусу вам приходить пешком, хозяин. Что подумают люди?
        - Сэги, - вновь перебил его незнакомец. Голос мужчины зазвучал железными нотками. - Кажется, мы немного забыли, что не одни.
        Сказав это, незнакомец повернулся к Скофе и крепко пожал ему руку.
        - Я так и не успел тебя поблагодарить, солдат. Твое копье спасло мою жизнь. Я этого не забуду. Как тебя зовут, воин? Ты ведь из первой походной, верно?
        - Всё так господин. Скофа Рудария, вторая десятка двенадцатого знамени первой походной кадифарской тагмы. Мы тут охотились неподалеку…
        - Удачная оказалась охота, - незнакомец кивнул на лежавшего у его ног зверя. - Ну что же, будем знакомы. Этого говорливого раба зовут Сэгригорн…
        - Но можешь звать меня Сэги. Так проще. Все равно вы, тайлары, так привыкли к своим коротеньким именам, что ленитесь лишний раз языком пошевелить.
        - Ну а я…
        Договорить он не успел. Позади в лесу послышался шум и на берег выбежали четверо взмыленных мужчин в красных солдатских плащах. Они тяжело дышали, и, судя по грязи на одежде, бежать им пришлось несколько дольше, чем Скофе. Но один их вид заставил сухие губы воина растянуться в широкой улыбке.
        Первым показался Хмурый Фолла Варакия - крепкий мужчина среднего роста с окладистой бородой и короткими черными волосами, щедро тронутыми сединой. У него были маленькие глаза, нахмуренные брови и широкий сломанный в двух местах нос, а щеки его покрывали старые оспины. Вторым был Мицан Паэвия. Когда-то давно он слыл первым красавцем тагмы, но теперь его все чаще звали Мертвецом, и одного взгляда на этого человека хватало, чтобы понять, откуда взялось такое прозвище.
        Его гладковыбритую голову, шею и руки покрывали уродливые шрамы от ожогов и порезов. Верхняя губа слева срослась неправильно, от чего сквозь образовавшуюся щель виднелись чудом уцелевшие зубы. Ноздри были порваны, а на месте правой брови начинался шрам, тянувшейся через дырку, на месте которой когда-то было ухо, до самого затылка. Все эти увечья он получил в самом начале войны, попав с отрядом разведчиков в плен. Скофа хорошо помнил как они, захватив очередную харвенскую деревушку, Криждань, нашли его привязанного к столбу. Израненного, обгорелого, с ободранной кожей, но все еще живого. А вокруг него на таких же столбах и кольях висело тридцать других воинов, так и не переживших пыток. Все они были изувечены - одним отрезали носы, губы или уши, других оскопили, а у одного, совсем еще мальчишки на груди вырезали быка - символ Тайлара.
        Рядом с Мертвецом остановился Киран Альтоя - высокий, долговязый, с длинной, но жиденькой черной бородой, доходящей ему почти до середины груди. Хотя он был почти ровесником Скофы, в тагме прослужил значительно меньше, попав на службу лишь в девятнадцать. Киран был из сословия палинов, полноправных граждан, и род его занимался торговлей пряностями, владея тремя кораблями, ходившими между Кадифом и Белраимом. К этой же судьбе готовили и самого Кирана, но потом ряд неудач в лице штормов и пиратов лишили его семью сначала кораблей, потом денег, а потом и родного дома, вынудив юношу круто пересмотреть планы на жизнь. В их знамени он был самым образованным из солдат и если бы не его осторожность и услужливость, граничащая с робостью, то он давно бы стал командиром.
        Последним и самым молодым из них, едва справившим свое двадцатилетие, был Лиаф Акрея - невысокий, но крепко сложенный парнишка, выросший на столичных улицах, которого в тагме часто называли Щепой. У него было широкое лицо, с наглым взглядом и неизменной полуулыбкой, обнажавшей два отсутствующих зуба. Последний год он безуспешно пытался отпустить бороду, но кроме пуха на верхней губе, с небольшой порослью на подбородке, так ничего и не добился.
        Все четверо остановились и удивленно уставились на тушу мертвого тура, рядом с которой стояли Скофа и два незнакомца.
        - Вот те на! Никак наш Бычок лесного быка забодал, - подошедший Мертвец хлопнул Скофу по плечу и присев на корточки, начал с любопытством рассматривать мертвого зверя.
        Скофу всегда поражало, что все пережитое этим человеком совсем не повлияло на его характер. Мицан так и осталсявесельчаком и любителем дружеских колкостей. Скофа вспомнил, что когда-то он был красив, а его обворожительная улыбка в мгновение ока покоряла женские сердца. Теперь же женщины смотрели на него либо со страхом, либо с отвращением и даже не каждая шлюха соглашалась лечь с ним. Другой бы на его месте озлобился и замкнулся, но Мертвец продолжал жить с улыбкой, словно назло самой смерти и своим мучителям.
        - Его молодой господин свалил, а я так, помог немного.
        - Ага, вижу я твоё не много, - Мицан схватился за копье и с притворным трудом вытащил его из животного. - Ух, ну и загнал ты его, бычок, на целый локоть вошло. А зверь то здоровый какой попался… сколько такой весит, пудов тридцать, тридцать пять?
        - Это он еще за зиму исхудал. Вон, смотри, все ребра пересчитать можно, - ответил ему Киран. - Так то они и по пятьдесят пудов бывают.
        - Всем бы так исхудать, как этой животинке! Ну даешь Бычок! Таким не то, что знамя, всю нашу тагму кормить в пору.
        Следом за Мицаном осматривать тушу принялись остальные. Тур и вправду был достойной добычей. По началу лес был к ним щедр, и каждый день в обед воинов шла лосятина или кабанятина, но уж вот как пару дней охотники возвращались лишь с белками, глухарями и зайцами - сплошь худыми, костлявыми, еще не успевшими нагулять после зимы жирок и мясо. А из таких только суп варить. Тур же был совсем другим делом. Его мясистые части можно было зажарить на огне с луком и чесноком, жир вытопить, а на костях варить чудную и сытную пшеничную кашу…
        Живот Скофы заурчал, словно растревоженный зверь. Если не считать пары глотков вина, то сегодня он так ничего и не ел. Ну ничего, когда они вернуться в лагерь он, пользуясь правом удачливого охотника, обязательно срежет первый кусок со спины тура и поджарит его на костре. Эх, жаль только соли у него оставалось маловато, да и горчичные зерна почти кончились, но это ничего. Найдется у кого-нибудь из десятки.
        Тут он заметил, что Лиаф как-то очень пристально смотрит на молодого воина. Он щурился, хмурил лоб, а потом глаза его округлились:
        - Ой, да это ж… - удивленно проговорил он, но тут же осекся, получив локтем в бок от стоявшего рядом Кирана. Тот вытянулся и, приложив правый кулак к сердцу, громко представился. Следом за ним отсалютовали и остальные, называя свое имя, тагму и знамя.
        И глядя на боевых товарищей, Скофа тоже его не узнал. Он и вправду видел его раньше. Видел во время походов, стоянок, и сражений, пусть и всегда издали. Обычно он был в побеленном железном тораксе, с тисненым золотым быком, остроконечном шлеме, украшенном двумя пучком красных конских волос, и окруженный неизменной свитой из военных сановников, телохранителей и командиров. Но дело было не только в плохой памяти Скофы. Разве можно было заподозрить в этом молодом мужчине, одетом в простую кольчугу, да еще и оказавшимся в лесной глуши в сопровождении всего одного раба командующего их войсками? Их Великого стратига?
        Скофа тут же вытянулся, высоко задрав голову и с силой, так что даже дыхание перехватило, ударил себя кулаком в грудь, приветствуя своего командира.
        - Рад, что вы меня узнали, но хватит уже тянуться к небу, воины, - произнес великий стратиг Лико Тайвиш. - Правда хватит. Если бы я хотел, чтобы передо мной лебезили и вытягивались - слушал бы советы Сэги.
        - И в кои то веки поступили бы верно, хозяин, - буркнул раб. Лико хмыкнул и посмотрел на него с улыбкой, в которой хорошо читалась настоятельная просьба заткнуться. Тот тяжело вздохнул, картинно закатив глаза, и развел руками в извиняющимся жесте.
        - Если я не ошибаюсь, то к востоку отсюда должен находиться лагерь тагмы. Долго туда идти?
        Киран задрал голову и внимательно посмотрел на небо:
        - Если налегке идти, то не больше часа, господин. Тут как раз по бережку удобно будет. Но вот с такой тушей… Может, к полудню и дойдем.
        - Если только жилы себе не порвем и спины не переломаем. Хотя бычок того стоит, - улыбнулся своей жутковатой улыбкой Мицан, проведя рукой по спине мертвого зверя.
        - К полудню значит… - задумчиво протянул полководец.
        - Вы совсем не обязаны идти с нам, господин, - сказал Киран. - Мы же вас только задерживать будем…
        - Плохим я буду командиром, если брошу своих солдат. Тем более посреди леса и с щедрой добычей. Да и от провожатых я бы тоже не отказался. И не ухмыляйся так Сэги.
        Киран и Лиаф тут же заспорили между собой о способах доставки туши. После нескольких отвергнутых вариантов, они сошлись на том, что проще всего будет соорудить полозья, связав вместе молодые деревца, потом уложить на них быка и тащить за собой по берегу.
        Пока они спорили, Фолла ходил кругами, внимательно осматривая деревья, кусты и землю. Мицан с блаженным видом прогуливался по берегу реки, иногда трогая воду кончиком сапога, а Лико с рабом отошли в сторонку, что-то негромко обсуждая.
        Скофа же присел возле туши быка, откинувшись на нее спиной, и закрыл глаза, подставив лицо под лучи наконец-то прорезавшего небесного светила. Тут, на берегу, уже чувствовалась весна. Она ощущалась в запахах, в слабом тепле, которое дарило солнце, изредка пробивавшееся сквозь серые, словно вымазанные густой грязью, облака. И даже первая травка, что росла то тут, то там, говорила о скором преображении мира.
        В его родной провинции, в столичном Кадифаре, в это время года было уже не просто тепло, а временами даже жарко и все покрывала свежая густая зелень. И солнце там было совсем другим… Ярким, большим, зависшим в бесконечной синеве неба. Оно согревало и обжигало одновременно, словно строптивая, но страстная женщина. А это блеклое светило больше напоминало доживавшую свой век старуху, что куталось в выцветшие лохмотья облаков.
        Воин задумался, как давно уже он не был в Кадифаре. Получалось, что четыре года. Сначала их отправили укреплять границу в Дикую Вулгрию, вечно страдавшую от набегов харвенов, а потом они два года воевали с варварами уже на их земле. Не то чтобы в родном городке его кто-то особо ждал, но Скофа скучал по самим родным местам. Он тосковал по цивилизованной жизни и ее удобствам. По жаркому солнцу. По мягким кроватям. По терпким винам, слегка пощипывающим язык. По вкусу тайларских блюд… По всему тому, что было недоступно здесь, у самого края цивилизованного мира…
        И единственное что грело ему душу, так это то, что вскоре его служба окончится. Он и так отдал своей тагме больше лет, чем положено, и этот поход был для него последним.
        - Дождь будет.
        - Что-что? - переспросил прошедшего Мицана Скофа.
        - Говорю, дождь собирается, - он показал пальцем на небо. - Вон смотри, как все серостью затянуло. Так что жди сегодня помывки. Может вечером, а может и днем. Как раз когда мы твоего крошку-бычка потащим.
        Солдат задрал голову и убедился в правдивости предсказаний Мертвеца.
        Когда армия только перешла границу, многие удивлялись, почему харвены строятся либо на холмах, либо вдали от крупных рек. Ведь куда удобнее возводить поселки именно у воды: тут и рыбалка и судоходство. Но потом, столкнувшись с весенними паводками и наводнениями, тайлары поняли, в чем дело. А еще они поняли, почему местные называют раннюю весну временем безумства речного бога.
        Весенние дожди в этих краях были настоящим проклятьем. Сильные, продолжительные, они могли длиться часами и днями, смываяпалатки и превращая дороги в потоки булькающей грязи. Но хуже всего после таких ливней дело обстояло с реками - они выходили из берегов, разливаясь порой на четверть версты, и сметали возведенные тайларами мосты и укрепления. Их бурные воды постоянно разбрасывали и разбивали лодки и плоты, приготовленные для перевозки войск, от чего многие в войсках считали, что сама местная природа ведет войну с захватчиками.
        - А мы ведь тебя и вправду потеряли, - Мицан присел рядом с ним и откинулся на тушу. - Шли, шли, а потом бац, смотрим по сторонам - а тебя как и не было. Уже думали: хрен с ней, с добычей, своего бы Бычка вернуть, пока совсем не разминулись. Думали кричать начать. Да только тут ты со своим туром сам шума наделал. Так куда ты пропал-то? Нужда в кусты завела?
        - Да нет, я так. Отстал просто…
        - Опять землю щупал? - рассмеялся Мертвец. - Заканчивал бы ты с этим делом Бык, а то не ровен час - по-настоящему заблудишься. И что нам тогда делать прикажешь? Искать харвенов и спрашивать у них: «дорогие покорённые дикари, не видели ли вы тут случайно заблудившегося двуного быка? Он такой большой, крупный, и тайларский доспех носит. Нет? Не встречали?»
        Скофа махнул на него рукой.
        - А что это ты рукой на меня машешь? Вот представь, как нам без тебя возвращаться? Одноглазый Эйн каждому голову оторвет, а потом всё равно на поиски отправит.
        - А, так ты командира испугался? А я-то уж было подумал, что за меня волнуешься.
        - Конечно командира! Хотя и без волнения не обходится. Что уж тут скрывать. Ведь если ты сгинешь, кого мне тогда обыгрывать в кости? Кирана? Ну так он скряга. Лиаф, даром что Щепа, жульничает. Эдо после первого же проигрыша начинает ныть. Басар слишком быстро впадает в ярость, а кулаки у него ой какие тяжелые. Ну а Эйн вообще игр побаивается. Так что только ты и остаешься, мой здоровенный друг.
        - А близнецы тебя, чем не устраивают?
        - Пффф… ты мне еще предложи с Фоллой поиграть. Сам что ли не знаешь? Эти двое только пьют и друг с дружкой переругиваются, а про кости почти сразу забывают. Нет, бычок, ты моя отрада. Благодаря тебе я свое сердце от печалей освобождаю …
        - Карман ты мой освобождаешь, ублюдок лицемерный!
        - Конечно, освобождаю! А вместе с ним еще и сердце от тревог и печалей!
        Они засмеялись. Игроком Скофа и вправду был неважным, но кости наполняли его жгучей страстью, не угасающей от проигрыша к проигрышу. Сколько раз он зарекался, клялся богам и предкам, обещая бросить это занятие - столько же раз обнаруживал себя за игральным столом и с опустевшим кошельком. Но безумная вера, что однажды бог богатств Сатос проявит к нему свою милость, не покидала его сердца, заставляя проигрываться до последней монеты.
        - Надо быстрее делать полозья и уходить, - произнес подошедший к ним Фолла. - Идите и помогите Кирану и Лиафу.
        Он явно был чем-то встревожен, постоянно оглядывался и хмурил брови, потирая запястья. Конечно, Фолла всегда был хмур и всегда насторожен, отчего в десятке и знамени над ним часто подшучивали, но вот определять угрозы этот воин умел хорошо и словно чуял ловушки, засады и прочие неприятности.
        - Что увидел-то, Фолла? - спросил его Скофа, поднимаясь.
        - Следы.
        Солдаты направились в лес, где Лиаф с Кираном уже присмотрели молодые и гибкие деревца. Срубив их и перенеся к берегу, они перевязали их веревками, а после, осыпаясь проклятиями, перетащили на получившиеся полозья тушу лесного зверя.
        - Ну что, запрягайся жеребчики, - скомандовал Мицан, и воины взялись за крупную жердь, срубленную из молодого клена. - И ты, бычок, поднапрягись посильнее что ли. Раз убил смог, то и дотащить осилишь.
        Быком Мертвец, да и остальные в тагме, называли Скофу неспроста: от природы он был высоким и крупным с могучими мышцами, покрытыми жирком. У него были широкие плечи, толстая короткая шея, квадратная челюсть, поросшая поседевшей щетиной, небольшой лоб и крупные брови, нависающие над небольшими серыми глазами, а маленькие уши слегка топорщились. Он и вправду походил на быка и всегда гордился своим прозвищем - бык почитался в Тайларе как главное животное и даже красовался на его знаменах. Вот только слово Бычок, особенно в устах Мицана, уж очень часто принимало характер пусть и дружеской, но все же подколки.
        Скофа размял плечи, отчего отсыревшие и промерзшие в этой глуши суставы захрустели, и перехватил поудобнее жердь. Чтобы дотащить до лагеря такую махину, поднапрячься точно придется. Но их труд того стоил.
        Он еще раз взглянул на тушу убитого зверя, и почувствовал, как рот наполнился вязкой слюной. В его памяти тут же начали всплывать самые разные мясные блюда родной кухни. Пави… жареные мясные шарики, начинённые брынзой с кинзой и залитые сметаной с тёртым чесноком. Лифарта - сваренная на вине и говяжьем бульоне пшеничная каша с кинзой, луком, морковкой, чесноком и тонкими полосками жареной говядины. Менори - маленькие рулетики из промазанной медом говядины, начиненной грецкими и кедровыми орехами, которые посыпали зеленым луком. Паога - жаркое из говядины, репы, моркови, сельдерея и чеснока, залитое густой сметаной с кинзой.
        Но больше всего, ему сейчас хотелось абвенори, Этот знаменитый на все государство суп из города Абвен везде готовили по-разному. Основа, конечно, была везде общей - крепкий отвар из говяжьих костей с большим количеством жареной моркови, имбиря, лука и чеснока, с разваристым ячменем, но вот дальше, в каждой провинции, в каждом владении или городе ему стремились придать свой особый вкус. В Людесфене добавляли лимон, кинзу и немного чечевицы, в Малисанте - вливали вино и крошили свежий сельдерей и мяту. В Латрии добавляли копченое сало, пряные колбаски и брынзу, а вместо обычного лука использовали порей. В Касилее - уксус и маслины. Всех их было не сосчитать. Скофа пробовал не меньше дюжины вариантов. Но вкуснее всех был кадифский вариант. В столице в суп добавляли полоски обжаренной на углях говядины, пряные травы, а ячмень мешали напополам с пшеном и засыпали растертыми горчичными зернами, отчего язык приятно жгло, а нутро прогревало остротой. Да и говядина в кадифарском абвенори была непростая, а приготовленная в лучших традициях Нового Тайлара: вымоченная в красном вине с душицей, тимьяном и
давленым чесноком. Великие боги, ничто так не согревало и не ставило на ноги после попойки или ночного караула, как миска, а лучше две, этого супа.
        Но и простой поджаренный кусок свежего мяса тоже станет славной трапезой. Особенно после приевшейся пустой каши и солонины.
        - Толкаем на счет три, братцы. Раз, два… - скомандовал было Мертвец, но тут его жестом остановил подошедший Лико Тайвиш.
        - Подвиньтесь, воины.
        - Простите, господин? - Скофа с удивлением уставился на стратига.
        - Подвинься, - повторил командующей армией Великого Тайлара и тоже взялся за длинную жердь, размяв плечи. - А теперь толкайте, мои воины!
        Но стоило ему это сказать, как прямо перед полозьями на колени рухнул хмурый, словно местное небо, Сэги:
        - Молю и заклинаю вас, о хозяин! Откажитесь от этого безумия! - запричитал раб. - Благородный ларгес не должен марать себя низким трудом!
        - Труд не марает, Сэги.
        - Рабов или блисов он не марает, хозяин! Для него они и созданы! Но вас, наследника древнего рода, великого стратига, командующего….
        - Сэги, - с нажимом в голосе произнес Тайвиш. - Заткнись.
        Раб открыл было рот, но, взглянув в глаза своего господина, тут же его захлопнул. Поднявшись с колен, он отряхнул прилипшую к одежде грязь, и поклонился с наигранной почтительностью.
        - Как прикажет мой повелитель. Ваш смиренный раб замолкает и не смеет больше тревожить вас своими глупыми речами…
        - Прекращай паясничать, Сэги. Тебя никто не заставляет тащить быка, так что можешь пойти рядом.
        - И вновь я весь отдаюсь воле своего хозяина.
        Демонстративно развернувшись, раб пошел вперед, по линии берега.
        Пожалуй, раньше Скофа не видел столь странных отношений между рабом и господином. Невольник скорее напоминал старого наставник, что продолжал поучать давно отучившегося у него ученика, чем слугу… А терпеть такое было чудным для рабовладельцев. Тем более терпеть с улыбкой. Нет, конечно, Скофа слыхал, что личным рабам часто позволяли многое, но держать статус, особенно на чужих глазах, всегда считалось обязательным для благородных.
        Но видно юный полководец не придавал этому такого значения. Лишь с улыбкой посмотрев в след своего раба, он жестом отдал приказ двигаться.
        Воины и полководец налегли на жердь. Самодельные полозья поддались и слегка поскрипывая, потянулись следом за ними по земле. Толкать было тяжело, хотя и чуть легче, чем предполагал солдат, когда они только переложили тушу быка. Уже скоро пять мужчин тяжело задышали, а их лбы заблестели каплями пота. Но юный полководец, казалось, и не чувствует груза. Он подбадривал остальных, весело улыбаясь, и только бугрившиеся на руках мышцы и вздувшаяся на лбу вена, говорили о том, что и ему тоже было тяжело.
        Скофа украдкой посмотрел на идущего совсем рядом с ним полководца. Насколько он помнил, Лико Тайвишу лишь недавно исполнился двадцать один год. Но, несмотря на столь ранний возраст, он уже успел покрыть свое имя славой, разбив все пять племён харвенов.
        Если не считать Убара Эрвиша, положившего конец восстанию рувелитов четверть века назад, то возможно он был лучшим из полководцев Тайлара со времен падения царской династии. Но Эрвиш, став живой легендой, предпочел тихую жизнь в своем поместье в Латрии, а юного господина явно лепили из другого теста. И Скофа, хоть и был неважным игроком, поставил бы всё до последнего авлия, что покорение земель харвенов станет далеко не последним из его свершений.
        Два года назад, когда Лико, совсем еще юный и явно знавший о войнах лишь из книжек и рассказов учителей, возглавил поход, солдаты отнеслись к нему несерьезно, если не сказать и того хуже. Они прекрасно знали его отца, Первого старейшину Синклита, и понимали, как именно такой зеленый юнец стал командиром. Немудрено, что почти все в тагмах были убеждены, что полученная им должность великого стратига - главы военного похода, нужна пареньку лишь как украшение, чтобы потом пощеголять перед другими ларгесами, как кичатся купленной у ювелиров золотой безделушкой.
        В тагмах часто оказывались такие наследнички благородных династий, что заскучав в столице или в родовых имениях, начинали грезить военной славой. Они думали, что кровь и имя все, что нужно хорошему полководцу. И для армий обычно становились тяжкой напастью. Особенно на войне, когда за каждую ошибку или глупость приходится платить жизнями простых солдат. К счастью, такие юнцы редко задерживались дальше первых настоящих трудностей похода и тягот войны, да и возле них всегда были опытные и знающие своё дело командиры.
        Вот и тогда многие пророчили настоящим, а не дутым полководцем совсем другого человека - стратига Малисантийской меры, объединения всех тагм провинции, и тестя Лико Басара Туэдиша. И надо сказать, что это пугало бывалых солдат даже сильнее, чем юнец, ряженый в регалии полководца.
        Конечно, малисантийский стратиг был старым и повидавшим многое воином. Он сражался и с восставшими вулграми, и с рувелитами, и отражал набеги харвенов, когда три года был стратигом Дикой Вулгрии и руководил всей обороной северной границы. Вот только Туэдишу, которого солдаты между собой называли Басаром-Душегубом, не было никакого дела до людей. Он бросал их на штурм или в атаку бездумно, словно желая закидать врагов трупами, а тагмы под его началом таяли, словно снег на горячих камнях.
        Скофа хорошо помнил, как многие шептались сидя у костров: союз юнца и Душегуба кончится бедой! А самые мрачные и вовсе ждали новой Парской резни, когда из-за глупца командира, восставшие вулгры перебили три тагмы.
        Но все вышло иначе. И поход, начавшейся на берегах пограничной реки Севигреи как возмездие за харвенский набег, закончился тут, у Мисчеи, реки, что казалась самим краем мира. Тем краем, за который никогда не ступала нога тайларина.
        Хотя Скофа был неграмотным, историю, а точнее её военную часть, знал не так уж и плохо. Прошлый командир их знамени, фалаг Патар Катария, был образованным человеком и, выпив лишнюю чашу вина, частенько собирал своих воинов у костра или в трапезной, чтобы рассказать о событиях прошлого. О том, как создавалось государство. Как Палтарна одолела Абвен, а потом тайлары проиграли джасурскому царю, попав под дань. Как к власти пришли Ардиши, провозгласившие себя царями Великого Тайлара и со временем покорили соседние страны. Как они возвеличили государство, а потом чуть не погубили его, возомнив себя богами. Как пала их династия и как власть перешла к Синклиту, породив эпоху долгой смуты. К сожалению, рассказчиком фалаг был совсем неважным - он вечно запинался, путался, повторялся, да еще и заикался спьяну, так что воины чаще слушали его в пол уха. Но вот Скофа старался запомнить каждую историю рассказанную командиром. Ведь не так важно кто и как тебе рассказывает, рассуждал он, важно, что ты узнаешь. И потому он знал, что именно харвены остановили натиск Тайлара на северные земли, именуемые Калидорном.
        Первый раз харвенов попытался завоевать еще величайших из правителей Тайлара - Эдо Ардиш, прозванный Великолепным. Когда после двадцатилетней войны с вулграми он полностью покорил их царство, его взгляд обернулся на север, за реку Севегрею - туда, где жили союзники поверженных. Харвены. Собрав войска, он выступил в поход и без особого труда разбил объединенные дружины племен, заняв все южные городища и крепости. Но боги тогда видно решили, что на одного человека и так пришлось слишком много побед и славы: зимой, во время перехода через одну из рек, Эдо Ардиш его лошадь провалилась под лед. На следующий день уже старый правитель тяжело заболел и мучился лихорадкой, но, не желая показывать слабость, отказался прекращать поход и покидать войска, хотя лекари, советники и полководцы хором умоляли его остановиться и поправиться. Но царь был непреклонен - несмотря на усиливающиеся морозы, он продолжил ездить на лошади во главе войск, отказавшись даже от повозки. Это решение и стало для него роковым. Через два шестидневья великий правитель, покоритель Вулгрии, Западного и Восточного Джасурских царств,
Кэридана и Хутадира, основатель Кадифа и многих других городов, умер.
        Когда эта весть разлетелась по стране, собранные величайшим из царей земли залихорадило. Вулгры сразу же подняли восстание, а Кэридан объявил о независимости. Новому царю, Рего, которого прозвали Удержителем, оказалось совсем не до дальних походов - все двенадцать лет своего правления он усмирял и приучал к покорности завоевания своего отца, огнем и мечом выплавляя из них единое государство. Уже потом, когда страна вновь окрепла, были присоединены Мефетра, Арлингские государства и Сэфтиэна, царственные Ардиши вспомнили и о беспокойном северо-западе. Дважды они пытались покорить харвенов, но всякий раз терпели неудачу. Особенно горькую - во времена царя Шето Воителя, чей сын Ирло и лучший полководец Рего Артариш, завели пятнадцать тагм в засаду, из которой вырвалось лишь восемь. В итоге предпоследний царь Патар Крепкий и вовсе объявил реку Севигрею вечной границей, приказав снести все мосты и построив цепь фортов и крепостей по всей ее протяженности. Вот только вскоре он отправился к богам, а его внук, Убар Алое Солнце, ставший последним в династии, свернул планы деда, бросив все силы на
перестройку Кадифа.
        Так что молодому полководцу удалось немного немало то, что не смогли даже сами Ардиши.
        - Вам, наверное, интересно, как я оказался один посреди леса, - неожиданно проговорил Лико Тайвиш. - Великий стратиг похода и сын Первого старейшины, наверное, последний человек которого ожидаешь встретить в такой глуши.
        - Да, хозяин, уж расскажите им. Расскажите, как именно мы здесь очутились, - с явным недовольством проговорил идущий впереди раб.
        - Если коротко - то мне стало скучно. Вот уже как два шестидневья я объезжаю лагеря разбитые по течению Мисчеи. Перед тем как отправляться домой, мне хотелось лично осмотреть эти места, ведь скоро тут будет наша новая граница, а значит, нужно будет строить крепости, прокладывать дороги, создавать поселения и колонии, которые будут кормить наши гарнизоны. А это слишком важная работа, чтобы поручать ее столичному бездарю, купившему должность в Синклите. Поэтому, я и решил заняться ей сам. Увы, но путешествовать мне приходилось в окружении слишком большой свиты: телохранителей, увязавшихся командиров и сановников, их многочисленных рабов, помощников, писцов и картографов. А чем больше с тобой людей, особенно людей считающих себя важными, тем медленнее и утомительнее выходит путешествие.
        - Но безопаснее! - буркнул Сэги.
        - Вот я и решил немного развеется. Вчера вечером, когда мы остановились на стоянку, я сверился с картами и понял, что дорога, если это, конечно, вообще можно назвать дорогой, делает сильный крюк, огибая лесной массив, а по руслу реки до ближнего лагеря можно добраться всего за пару часов. И этим утром, пока все еще спали, я оседлал коня и пустился в путь, на встречу ветру и солнцу… вот только солнце так и не пожелало показываться, а быстрее ветра оказался мой верный раб Сэги, еще раз доказавший, что мне от него никогда не отделаться. Когда он меня догнал, то походил на взмыленную курицу. Да-да, именно на нее, Сэги. Вот и пришлось остановиться, чтобы он напился воды и умылся… Ну дальше… дальше твое копье спасло меня от быка, за что я тебе очень признателен.
        - Любой на моем месте сделал бы тоже самое, - растерянно проговорил солдат, не привыкший слышать похвалу от столь высоких командиров. - Вам не за что меня благодарить, господин.
        - Есть за что, Скофа. И раз так, я хочу, чтобы ты рассказал мне о себе.
        Воин чуть было не остановился от неожиданности. Раньше командиры, да и вообще благородные, никогда им не интересовались. Да и с чего бы им было этого делать? Он был простым солдатом. Таким же, как и десятки тысяч других. К тому же блисом, за которым точно не водилось геройских подвигов.
        - Да что вам рассказать господин… боюсь, что особо и нечего. Я же простой солдат из блисов.
        - Не надо мяться Скофа. Мне правда интересно, что за человек спас мою жизнь. У тебя же есть прошлое? Вот и расскажи мне о нем.
        - Ну, сам я родом из Кэндары, это такой городок немного севернее от Кадифа.
        - Это если ехать по Прибрежному тракту? - уточнил полководец. - Я, кажется, останавливался в вашем городе. Если не ошибаюсь, он был чуть на отшибе и со всех сторон окружен оливковыми рощами.
        - Все верно господин. Оливок у нас и вправду много. В Кэндаре почти все с ними связано. Город только ими и живет: люди либо растят оливки, либо продают оливки, либо засаливают оливки, либо изготавливают амфоры для оливок, либо жмут из оливок масло. Причем самое разное - у нас и для лампад и ламп сорта есть, и для рабов, и для простолюдинов. А есть и изысканные - с чесноком, тимьяном, розмарином и специями. В Кадифе на такое масло спрос всегда хороший.
        - Да, я определенно бывал в вашем городе, - улыбнулся Лико. - Хорошо помню улицы города, словно пропитанные ароматами масла с розмарином и чесноком. Этот запах просто преследовал меня, куда бы я ни шел. От него постоянно хотелось есть. Я все время заходил в таверны, или покупал кефетты у уличных торговцев…
        У Скофы заурчал живот при воспоминаниях о главной уличной еде всех тайларских городов. Кефетта - поджаренная на углях пшеничная лепешка, в которую складывали политые маслом и сметаной с чесноком овощи, брынзу, а порою и мясо. Она всегда была большой слабостью всех граждан. На каждой достаточно людной улице в городе, обязательно стояли небольшие жаровни и бочонки торговцев кефеттой, у которых можно было поесть, да еще и выпить вина, всего за пару авлиев. Вино, правда, приходилось пить прямо у них, так как наливали его в маленькие деревянные чаши прикованные цепочкой к жаровне, но вот кефетту можно было есть и на ходу. Или свернуть в ближайший сад и там насладиться ей сидя в теньке и слушая журчание фонтана.
        Жаль, что в походе такое удовольствие было недоступным.
        - Кефетты у нас всегда хорошо готовили, это правда. Все потому, что масло мы настаиваем на травах и чесноке, а потом выдерживаем в нем мясо. Вы же, наверное, в «Купеческих дворах» останавливались? Там как раз готовят лучшие кефетты.
        - Нет, я гостил усадьбе Рэйтевишей. Но на площади рядом с этой гостиницей бывал.
        - Это очень известный и уважаемый род в нашем городе, господин. В Кэндаре им принадлежит почти половина маслобоен, и почти половину мест в колегии, по милости богов, занимают их представители.
        - По милости богов? Ты удивляешь меня Скофа. Обычно вы, блисы, предпочитаете поругаться на зажравшихся ларгесов.
        - Так-то оно так, господин. Но Рэйтевишей и вправду есть за что любить. Понимаете, они не покупают рабов, а нанимают блисов. Вам-то это трудно понять, но для нас это важно. Раньше, еще при царях, в нашем городе всем заправляли две семьи крупных рабовладельцев. Не помню, правда, как их звали, но принадлежало им почти все - и рощи, и маслобойни, и гончарные мастерские. А для работы на них привозили рабов. Ну, те растили оливки, давили их, лепили сосуды и горшки, готовили масло. В общем, в городе почти не было работы и блисы его покидали, перебираясь кто куда. Но во времена Убара Алого Солнца эти две семьи чем-то прогневали царя, и он забрал у них все, что они имели. Ну а там что-то купили наши, местные торговцы, что-то богатые палины из столицы, но большая часть досталась Рэйтевишам. Не помню, откуда точно они происходили, но имение свое перенесли к нам и вопреки всем традициям, начали нанимать местных для работ. Ну а потом они еще и для других владельцев рощ и маслобоен добились рабских квот и поэтому уже пару десятилетий у нас горожане всегда при работе, а Рэйтевишей уважают и поддерживают. Вот и
члены моей семьи уже как пару поколений у них работают. Но мне наш фамильный промысел не по душе пришелся - каждый день с ног валишься, зарабатываешь мало, да еще и бьют, если масло прольешь или работаешь медленно. Так что как только мне пятнадцать лет стукнуло - записался в Первую походную. Ну а там почти сразу оказался в боях под Керой…
        - Подожди, ты же сейчас про мятеж «пасынков Рувелии» говоришь?
        - Про него самый, господин. Я тогда совсем еще зеленым юнцом был, толком не научился ничему. Разве что как в строю ходить. А попал сразу на осаду. Пару месяцев мы ковыряли недобитых бунтовщиков как в самой Кере так и в ее окрестностях. И ведь знаете, они не просто за стенами сидели, а постоянно вылазки устраивали, нападали на конвои, обозы. Уж не знаю, где они, спустя три года после окончания мятежа Рувелии такие силы нашли, но войну вели серьез, словно и вправду в победу поверили. Вот только сломали мы их. Да вы про это и без меня знаете.
        - Это же было в год моего рождения, Скофа, то есть сейчас тебе, где то тридцать шесть?
        - Так и есть, господин. Я в тагме уже двадцать один год и этот поход для меня последний.
        - Солидный срок и на год превышающий положенный. И что, за все это время ты так и остался в простых солдатах?
        - Так я же из сословия блисов, господин, а нам выше старшего путь заказан. Ну а старший в нашей десятке и так есть.
        - И ты не желаешь для себя большего? Порой блисы считают, что жизнь к ним несправедлива.
        - Совсем нет, господин. Я так думаю: если порядки существуют столетиями, значит они угодны богам. Да и людям полезны. Зачем против них идти? Вот мятежники-рувелиты хотели отменить сословия и освободить рабов. И что из этого вышло? Пол страны в крови утопили и в зверствах, - он перехватил жердь поудобнее. - Или вот с Ардишами - когда их свергли, то почти четверть века резня шла. А еще раньше, во времена Союза тайларов, было восстание Квелла. Тоже ведь за справедливость вроде, да в итоге так ослабили страну, что мы чуть провинцией Джасурского царства не стали. И так всякий раз. Так что пусть уж все как есть остается. У каждого в этом мире свое место и своя судьба, господин. А пытаться что-то поменять - лишь богов гневить.
        - Для простого блиса ты слишком хорошо знаешь историю, и рассуждаешь почти как философ, - рассмеялся Лико. - Но всегда ли так полезно сохранять текущее? Разве не пошел против традиций Киран Артариш, когда отказался уходить с поста Владыки Союза и затеял войну с Абвеном, объединив всех тайларов под началом единого государства? А Патар Ардиш, прозванный Основателем? Он захватил власть, изгнал джасурских ставленников и провозгласил династию, наплевав на все старые законы. Разве не шел против устоев его правнук, Великолепный Эдо, когда создал новую армию и расширил границы Тайлара в три раза, а потом полностью перестроил государство? Почти все, кого мы теперь чтим и помним, именно тем и занимались, что шли против устоев и меняли мир под себя. Вот смотри, я во главе тридцатитысячной армии и двух тысяч всадников-вулгров, завоевал целую страну. А ведь в меня, кроме моей семьи, почти никто не верил. Все твердили, что поход наш обречен, что мы сгинем или завязнем. А Синклит, как только понял, что я пойду до конца, перестал выделять деньги и прислать подкрепления. Так что войну пришлось вести за счет моей
семьи. И все же, я победил и смог доказать, что Тайлар силен и крепок как прежде. Что смута не сломала нас и не лишила жажды власти, как бы этого не хотелось трусам из Синклита. Так что я не могу с тобой согласиться, Скофа. Порой само колесо истории требует от нас идти против установленных порядков.
        Скофа не знал, что ответить молодому полководцу. Точнее, он не знал, как подобрать нужные слова. Конечно, командир имел свою правду: Лико Тайвиш пошел против всех порядков, когда после победы в Битве на холмах отказался возвращаться в Тайлар, и вопреки постановлению Синклита продолжил войну. Даже когда старейшины засыпали его гневными письмами и угрозами, даже когда лишили денег и подкреплений, он упрямо продолжал войну, веря до последнего в свою победу. И в итоге он достиг своей цели, поставив старых врагов государства на колени. Вот только правда эта не подходила таким людям как Скофа.
        Воспитанные в роскоши и привыкшие к безнаказанности ларгесы часто мнили себя творцами истории, судьбы, нового мира или сразу избранниками богов. Они искали славы и почестей, не слишком задумываясь о последствиях. Но Скофа, как старый и повидавший многое ветеран, хорошо знал, что у всего в этом мире есть цена. И за все деяния благородных, за все их подвиги, геройства и свершения, расплачивался в итоге простой народ. Именно его и давило то самое колесо истории, которое вечно кто-то желал привести в движение. Ведь колесо так устроено, что давит тех, кто на земле, а не тех, кто в небе.
        Скофа давно уяснил, что мир - очень хрупкая штука. И сломать его - дело не хитрое. Вот только осколки этого сломанного мира всегда летят вниз и наносят больше всего ран тем, кто и не думал ни о каких переменах, да и не нуждался в них. Кто просто жил своей жизнью в согласии с природой и законами, установленными самими богами. А потому, чем меньше было перемен, тем лучше, было этим низшим людям. Блисам. Сословию, рожденным в котором был и сам Скофа и почти все солдаты в его тагме.
        Вот только как сказать всё это полководцу? Как объяснить тому, кто родился в богатейшей из семей Тайлара? Тому, чей отец вот уже как девятнадцать лет возглавляет Синклит и, считай, всё государство? Таких слов Скофа не знал. А если бы и знал, все равно бы не осмелился сказать их прилюдно.
        - Возможно, вы правы, господин. Но не судите мои слова строго, я всего лишь блис…
        - За эту войну я узнал много блисов которые были куда более достойными и благородными людьми, чем самые родовитые из ларгесов. Сословные ограничения справедливы и, безусловно, нужны, ведь люди не равны по своей природе. Но у каждого должен быть шанс проявить себя и получить награду по достоинству. Особенно если проявил он свои гражданские добродетели на войне, рискуя всем во имя славы и чести государства. Мой учитель как-то сказал: «только привыкшая к мечу рука, способна нести подлинную ответственность» и за эту войну, я понял, насколько он был прав. Когда меня предали эти изнеженные снобы в Синклите, мои воины, каждый из вас, совершили настоящие чудо. Вы знали, что харвены это угроза нашим границам и что они должны заплатить за все свои набеги, за все преступления и за каждую прерванную тайларскую жизнь. И вы своим подвигом пресекли их угрозы навеки. Ты покидаешь службу в интересное время, солдат. За девятнадцать лет, что мой отец возглавляет Синклит, Тайлар окреп и раны, нанесенные ему смутой, наконец, затянулись, - взгляд молодого военачальника устремился куда-то вдаль, а его голос наполнился
мечтательными нотками. Казалось, что слова, которые он сейчас говорил, уже давно томились внутри его головы и жаждали быть сказанными. - Не знаю, слышал ли ты, но на юге, в Айберу, на руинах некогда могущественного государства Каришидов, идет бесконечная грызня осколков. На той стороне Внутреннего моря, словно спелый плод, пухнут от богатства Белраим и другие великие города и государства Фальтасарга. А еще дальше, на другом конце моря - лежит странный и загадочный Саргшемар, где горы родят золото и шьют шелк. Мир вокруг нас огромен, прекрасен и слаб. Он жаждет своего покорителя. И я верю, что совершенное нами здесь - лишь начало пути, который уготован нашему государству.
        Примерно через час они остановились на привал. Устроившись прямо на берегу, солдаты достали тонкие полоски вяленого мяса и разделили их с полководцем и его рабом. Получив свой кусок, Сэги брезгливо поморщился, но все же отправил его в рот, а юный Тайвиш, поблагодарив солдат, жевал пересушенное и пересоленное мясо с такой улыбкой, словно ему предложили изысканное лакомство.
        Неспешно жуя затвердевшую говядину из лагерных запасов, Скофа уставился на воду. Этот приток Мисчеи, веками служившей северной границей харвенам, местные явно не просто так прозвали Молчаливой. Казалось, что река и не течет вовсе: водная гладь была абсолютно ровной, словно у пруда или озера. Лишь ветер изредка прогонял по ней небольшую, едва уловимую дрожь.
        А еще, она была чужой и незнакомой. Конечно, когда-нибудь и этот край станет привычен для тайларского глаза. Правнуки, а может даже и внуки колонистов, привыкнут к этой погоде, к этим деревьям и камням и назовут их своей землей. Но вот для Скофы тут навсегда останется чужбина. Дикая и злая земля, забравшая себе слишком много его крови.
        Его мысли вновь перенеслись за сотни верст, в далекий Кадифар и город его детства. Двадцать один год жизни полной битв и походов, лагерей и крепостей, изнуряющего труда и бесконечных тренировок, разделяли его с тем незрелым мальчишкой, что сбежав из родного дома, записался в походную тагму. Двадцать один год. Ровно на год больше положенного срока.
        И вот теперь он мог вернуться домой. И вернуться живым, здоровым и целым.
        Разговор про родной город что-то разбередил в душе и памяти Скофы и он с удивлением понял, что за все эти годы как-то особо и не задумывался о том, что ждет его после тагмы. Да, он часто вспоминал свою родную провинцию, тосковал по своему детству в Кэндаре, мечтал о Кадифе… но никогда всерьез не строил планов на тот день, когда листарг тагмы вручит ему серебряную бляшку ветерана, и он в последний раз отсалютует своему, теперь уже бывшему командиру и знамени. Видно поэтому, он так ничего и не сделал для обустройства этой новой жизни.
        На дне лежавшего в лагере его походного рюкзака, покоился сломанный пополам ритуальный серебряный ножик харвенских жрецов, два изумруда, золотой самородок размером с два пальца, бронзовый кубок, инкрустированный мелким жемчугом, да кошелек с остатками жалованья. За годы службы Скофа так и не научился копить, и все что удавалось добыть во время сражений, взятия городов или крепостей - утекало из его рук, оставляя лишь скомканные воспоминания похмельным утром.
        Около года назад удача таки решила ему улыбнуться, и в его руки попало настоящее сокровище. Тогда тайларские войска взяли Парсу - самый крупный из городов харвенов, в котором до войны жило почти двадцать четыре тысячи человек. Безумное число по местным меркам. Во время боев за улицы города, Скофа первым оказался в доме жрецов у капища Рогатого бога. Само жилище было пустым - жрецы, по харвенской традиции были вместе с воинами и гибли в боях на улицах. И судя по всему, перед тем как уйти, они вынесли и спрятали все, что имело хоть какую-то ценность. В каждой из комнат и залов он находил лишь одежду, травы, свечи, глиняную посуду и маленькие идолы, вырезанные из костей. Скофа уже было отчаялся, но потом его глас зацепился за неприметную дверь в маленьком внутреннем святилище, в котором нашлась золотая чаша. Огромная, усыпанная самоцветами, в локоть высоту и почти столько же в ширину, она так и осталась стоять на алтаре из рогов животных. Насколько знал Скофа, такие чаши выносили лишь время праздников и главных обрядов, собирая в нее кровь жертвенных животных. И видно в пылу сражения про нее просто
забыли.
        Скофа даже представить себе не мог, сколько она может стоить - только на вес золота в ней было не меньше пуда. А если еще взять самоцветы… такая добыча легко могла обеспечить ему дом в столице, или даже небольшую усадьбу, где-нибудь у побережья. Проклятий местных богов он не боялся, ведь боги Тайлара были сильнее и могущественнее, и всегда защищали своих воинов. Так что Скофа не раздумывая положил в свой заплечный мешок бесценное сокровище и вернулся к остальным воинам.
        Бои в городе кончились на следующий день. Еще через три дня тайлары закончили вывозить ценности и заковывать местных в цепи. По воинскому уставу, солдату полагалась треть захваченной добычи. Еще треть отходила полководцу, а остальное забирало государство. Но Скофа, которому кроме кубка так и не подвернулось ничего ценного, не смог придумать, как поделить его на части и решил просто умолчать. К счастью захваченной в городе добычи было настолько много, что на старших воинов даже не стали возлагать унизительную, но необходимую работу по проверки сумок и прочих личных вещей солдат. А еще тагмам разрешили праздновать победу и все следующие три дня воины пили до беспамятства, ели до отвала, подчищая погреба захваченного города, и насиловали пленных харвенок.
        В последнем сам Скофа не участвовал: брать женщин силой ему не нравилось. Что-то внутри него всегда противилось самой мысли об этом. Зато, зная, что теперь-то старость его точно обеспечена, он с легким сердцем расстался с остатком скопленных им за весь прошлый год денег, отправившись к лагерным шлюхам.
        В те дни о них почти все забыли, отдавая предпочтение дармовым пленницам, а потому щедрым на монеты воином женщины занялись с двойным усердием. Особо пылкой и страстной была молодая мефетрийка Мафранаана, которую непривыкшие к долгим именам тайлары называли просто Маф. Она была красивой, с неплохой фигурой, хотя и слегка располневшей, а ее вьющиеся черные волосы опускались ниже лопаток. За свои услуги она брала вдвое дороже остальных лагерных девок, но и отдавалась так, словно вернувшемуся после долгой разлуки возлюбленному.
        С ней Скофе было по особенному хорошо. Он чувствовал себя счастливым от простого человеческого тепла и нежности, которую дарила ему эта южанка, и он не мог насладиться ей. Но в четвертый его приход, она неожиданно разрыдалась.
        «Я чем-то обидел тебя Маф?», - спросил он удивленно, но девушка лишь грустно улыбнулась и махнула на него рукой.
        «Ты не обидел, Скофа. И никто не обижал. Просто я беременна вот уже как месяц и скоро у меня совсем вылезет живот! Думаешь много воинов захочет пузатую шлюху? Ну а потом, после родов, кому здесь нужна мать с ребенком на руках? Да никому, Скофа. Ни-ко-му. Я останусь без куска хлеба, останусь одна. Пока эта злая земля и этот поход не прикончит меня или мое дитя…»
        Она замолчала, и глаза ее вновь наполнились слезами. Скофа притянул к себе девушку и крепко обнял, чувствуя, как содрогается ее тело от рыданий…
        «Но я не избавлюсь от него, - шептала Маф в его плечо. - Дитя дар великой богини. Кто отвергнет - проклят навеки. Пусть сама заберет. Пусть заберет, что дала, сама я не отдам…».
        Слова девушки не были преувеличением. Ребенок для шлюхи во время военного похода был почти равен приговору. Мефетрийцы может и спокойно относились к полукровкам, да только далеко была ее родная провинция, а гражданства, по законам Тайлара, такой ребенок не получал. Ведь рожденный от низшего сословия, должен был к нему и относиться. Ну а что могло произойти с двумя этриками в дикой земле… даже бог знаний и прорицания Радок не решился бы утверждать однозначно.
        Скофа и сам не понял, как в голову к нему пришла эта мысль, и что двигало им тогда - выпитое вино, страсть или просто обычное сострадание. Он отстранил девушку и вышел из палатки, а вскоре вернулся к ней с мешком в руках.
        «Возьми», - только и смог он себя выдавить. Его сердце билось слишком быстро и невпопад, мысли в голове сменялись одна за другой, не давая ни одной из них зацепиться за язык, но непоколебимая решимость осчастливить хоть кого-то в этом мире наполняла каждый клочок его естества. Открыв мешок, девушка застыла в изумлении. Хотя ее руки сразу же крепко впились в кубок, она залепетала, что не может принять такой дар.
        «Бери, я сказал, - с нажимом произнес он, боясь передумать. - Бери и возвращайся к себе домой, расти там ребенка, заведи хозяйство, найди мужа, если свезет, и будь счастлива».
        Весь остаток дня она его благодарила, отдаваясь всеми возможными способами и выполняя все желания, которые только могут быть у мужчины. А когда армии объявили, что стоянка окончена и они продолжают поход вглубь харвенских земель, Маф пришла к нему попрощаться. Она крепко обняла его и нежно поцеловала в щеку, шепнув на ухо «спасибо». Больше Скофа её не видел и даже не слышал про нее.
        Но вот что странно: хотя он и лишился своего единственного шанса на обеспеченную старость, он так ни разу и не пожалел о своем поступке. В самые тяжелые дни, его душу грела мысль, что где-то в далекой Мефетре, или в колониях Вулгрии, а может и в одной из провинции Нового Тайлара, растет маленькая жизнь, спасенная его сумасбродным поступком. И он надеялся, что Маф счастлива. А значит и он, вопреки всему, - хороший и честный человек. И это знание было куда важнее всех драгоценных кубков и всего золота вместе взятых.
        - Выпей, - голос Лико Тайвиша прервал мысли Скофы. Командующий армией тайларов присел слева от него, снял с пояса флягу, сделал большой глоток и протянул ее солдату. Тот посмотрел на драгоценную вещь с недоверием и взял ее так бережно, словно новорожденного ребенка.
        - Спасибо, господин, - он слегка отпил, не касаясь губам фляги, и в его голо потекло терпкое и ароматное вино, приправленное медом и специями, от которого он чуть было, не поперхнулся. Никогда раньше он не пробовал вина вкуснее. Обычно, то, что лилось в его брюхо, было разбавленной кислятиной, которая и годилась то лишь на то, чтобы дать посильнее по голове и вышибить из тела усталость. А это… это было подлинное колдовство, рожденное виноградом, солнцем и мастерством человеческих рук. И Скофа даже не хотел думать, сколько серебра стоит амфора такого чуда.
        Со всем почтением он вернул бесценную флягу с драгоценным напитком полководцу, а тот небрежно сделал из нее большой глоток так, словно внутри была вода с уксусом или солдатское пойло.
        - Вы ведь давно тут стоите, - с утверждением произнес Лико Тайвиш.
        - Уже как три шестидневья, господин. Мы преследовали недобитки харвенов но так и не смогли их выследить. Уж не знаю - может Мисчею переплыли, но, сколько бы мы не прочесывали окрестности - ни следа. Как сквозь землю провалились, господин. Так что мы пока тут. Ждем приказа.
        - И как, не заскучали ещё без дела?
        - Да как вам сказать, господин… - Скофа задумчиво поскреб лысый затылок. - Солдату любой отдых в радость и поначалу тут даже ничего было. Тихо. Но вот потом… Понимаете, тут раньше харвенские деревни были, но как только мы пришли, местные в лесу спрятались. Вы не думайте - мы никаких бесчинств не творили, только снабжение потребовали в обмен на спокойное соседство, а они свои дома пожгли и скот забили. Сперва-то все тихо было, мы даже подумали, что и они за реку ушли, или еще в какую глухомань забились. Вот только потом начались у нас… проблемы.
        - Проблемы? Проблемы?! - перебил его сидевший рядом Лиаф Щепа, - Значит, ты это так называешь. Маленькими такими проблемами. Всего-то шесть человек окочурилось и еще восемь охромели. Вы уж простите меня господин полководец за дерзость, но эти суки дикие ловушки по всему лесу ставят. Знаете - роют такие ямки небольшие, листвой и ветками закидывают, так что и не отличишь от обычной земли, а внутри - колья. И крупно повезет, если они ядом не смазаны.
        - Мне это знакомо, - Великий стратиг тяжело вздохнул. - О чем-то похожем доносят почти из всех тагм на севере. И поверьте на слово - у вас еще пустяки. Харвены, особенно эти, из племени червыгов, упрямее, чем мы думали. Забавно, многие из них отказываются верить в свое поражение, хотя на этой земле не осталось крепостей или городов, которые мы не заняли, как и войск или вождей, если не считать беглеца Багара, которых мы не разбили. И все равно они продолжают кусаться. Но ничего, это ненадолго. Вы же искали их следы?
        - А то! Искали господин. Много раз искали. И патрули высылали и по сотне человек в лес отправляли и засады устраивали. Вот только без толку все это, - Лиаф огляделся по сторонам и чуть понизил голос, словно боясь, что его услышит кто-то посторонний. - Вы уж простите меня снова, господин, но они в этих лесах каждый сучок и овраг знают, а мы здесь - как слепые котята в тёмной комнате. Шаримся, тыкаемся, а найти ничего не можем.
        - Это правда, господин, - подтвердил Скофа. - Местные уж больно хорошо прячутся, и следы заметают как по науке.
        - Да просто надо было всех харвенов сразу, как пришли, вырезать. И не было бы никаких проблем, - со злобой произнес Лиаф, стукнув кулаком по ладони.
        - Может, тогда вообще все племена надо было под нож пустить? - вмешался в разговор Киран.
        - Именно так и надо было.
        - Вот так прямо всех?
        - Да всех. Всех и каждого, в ком эта дрянная кровь течет. Это же зверье - его пока не убьешь, оно кусаться не перестанет, - глаза Лиафа полыхнули диковатым огнем. - А еще, нужно было все их города и деревни сразу сжигать, а не гарнизоны там ставить.
        - А воевали мы тогда за что, Лиаф? За право с важным видом по пепелищу разгуливать?
        - Мы мстили! Да и знаешь, мне как то по херу, что с этой глушью будет, лишь бы эти ублюдки нам за каждого погибшего заплатили и больше в остальной Тайлар не совались. Вспомни, как кричал Убар Партария. Как он корчился с кровавой пеной на губах. А знаешь, откуда она взялась? Он откусил себе язык от боли. И орать он перестал лишь после того, как лекарь вбил ему колышек в затылок. А ведь ему было всего-то семнадцать лет. Даже я, которого вы все тут за мелюзгу держите, и того дольше прожил. А Патар Черный? Он же был из одного с тобой города и прослужил, сколько? Девятнадцать лет? Он прошел все битвы, все осады, выжил в каждой, остался цел и ему оставался всего год службы. Только подумай: год, и он бы вернулся домой. В свой город, к своей семье. Он же так хотел увидеть своих братьев, племянников. А теперь он мертв. И умер он не в бою как воин, а от колышка с ядом, который закопал в лесу грязный дикарь. И ты думаешь, я к этому дикарю хоть какие-то чувства кроме ненависти буду испытывать? Да пусть он сдохнет в таких же муках, как Патар Черный. И весь его род, и все его дикарское семя.
        Лиаф Щепа резко замолчал и отвернулся. Кулаки паренька то сжимались, то разжимались, а вены на руках вздулись. Скофа вспомнил, что молодой воин частенько выпивал с Убаром по вечерам, а Патар и вовсе однажды спас ему жизнь, вынеся раненного с поля боя.
        И не только Лиафу было что вспомнить - Скофа, да и все они, знали каждого погибшего. Кого-то лучше, кого-то хуже, но все они были частью воинского братства. Частью их большой семьи под названием Первая походная кадифарская тагма. И вместе с ними что-то погибло и в сердцах каждого из воинов. Смерть всегда горька, но смерть после победы втрое горше.
        - Хватит уже отдыхать, мои воины, - Лико прервал их разговор, поднявшись и отряхнув одежду. - Пора продолжать путь.
        В этот раз они шли молча. Тяжёлые мысли и копившаяся с каждым новым шагом усталость отбивали всякое желание разговаривать. Хотя дождь все не начинался, грузные тучи над их головами сходились и прижимались друг к другу, превращаясь в единое серое полотно, которое лишь изредка, словно лезвия, прорезали лучи солнца. И глядя вверх воины невольно ускоряли шаг, совсем не желая попасть под ливень и завязнуть в грязи.
        Пройдя еще около версты, они подошли к небольшому холму, вокруг которого изгибалась река.
        - Плохое место, - озвучил общие мысли Киран.
        - Плохое, - согласился с ним Фолла. - Но идти надо. Так ведь, господин, мы же идем?
        Скофа заметил, что глаза полководца сощурились. Он пристально всматривался в лесную полосу, словно надеясь, что-то разглядеть между деревьями.
        Местность вокруг и вправду излучала опасность: слева холм, справа густой, пусть и не успевший покрыться зеленью лес, плотно заросший кустарником, а между ними лишь узкая тропинка. Поставь сверху лучников, а в лесу воинов, что атакуют сразу, как жертвы полезут на холм и не то, что семерых, сотню человек можно перебить даже небольшими силами. А харвены всегда любили засады. Вот и Битву на холмах в начале войны они тоже планировали схожим образом - как атаку с двух возвышенностей, пока тайлары будут пересекать низину. Тогда, правда, это закончилось для них разгромом, но и тайлары навсегда запомнили, как мастерски умеют варвары прятаться и использовать рельеф родной земли.
        - Вперед, - кивнул Лико, и солдаты навалились на жердь с удвоенными силами.
        Все время пока они шли, в лесу царила гробовая тишина. Даже птиц и тех не было слышно, а сами воины хранили молчание, напряженно вслушиваясь и всматриваясь в просветы между деревьями. Скофе все время казалось, что вот еще шаг и лес оживет, превратившись в визжащую толпу дикарей, размахивающую мечами, топорами и дубинами, а вершина холма обрушится на них камнями и стрелами. Такое уже бывало на его памяти. И слишком много добрых солдат погибли вот в таких закутках и на лесных тропках.
        Но все их опасения оказались напрасны - лес и холм были пусты и они спокойно прошли нехорошие место. Вот только открывшаяся прямо за поворотом широкая поляна заставила вновь их остановиться.
        Прямо перед тайларами возвышался кол, который венчал большой олений череп, раскрашенный синими и зелеными полосами. Его ветвистые рога украшали пестрые ленты, цепочки из разных металлов и высушенные цветы, явно принесённые недавно. Земля вокруг небольшого капища была старательно вытоптана, и украшена камнями, которые расходились спиралью от кола. А еще по всей поляне были видны следы сапог.
        - Харвены, - Хмурый Фолла сплюнул под ноги и его рука, словно сама собой легла на рукоять меча. - Будьте начеку. Там, где стоят истуканы, вечно пасется и их паства.
        Скофа оглянулся на своего боевого товарища. «Истуканы». Это слово он выбрал не просто так. В знамени все знали, что Фолла - однобожник. Последователь странного учения Лиафа Алавелии, который проповедовал в Арде и Палтарне лет сто назад. Кроме него втагме таких было, наверное, больше сотни человек, и на их веру уже давно никто не обращал внимания. Хотя формально алавелины и подпадали под действие закона об оскорблении богов, так как отрицали любых божеств, кроме своего, единственного, после падения Ардишей гонения на них прекратились, а в последние лет двадцать их и вовсе оставили в покое. Скофа слышал, что в Старом Тайларе уже чуть ли не целые города следовали пути праведных, и число их росло год от года. Но про Великого стратига поговаривали, что он рьяно чтит двенадцать богов, и в особенности покровителя войны Мифилая.
        Но Лико Тайвиш то ли не обратил внимания на это слово, то ли не услышал его. Оставив полозья, молодой полководец вплотную подошел к столбу и сорвал сухую ромашку с рогов черепа оленя.
        - Вы говорили, что прочесывали местность вокруг лагеря.
        - Так и есть, господин, - чуть смущенно проговорил Киран. - Только дней шесть назад большую вылазку сделали…
        - И как же вы пропустили целое капище? - ехидным голосом проговорил раб - Расскажите-ка своему полководцу, воины. Вы хотя бы на версту от стоянки то отходили? Или так, зашли в лесок, подышали еловым воздухом и обратно, к костерку греться и винишко глушить? Так ваша разведка проходила? А может вы и возвращение дикарей пропустили и сейчас они готовят нападение на лагерь? А, гордые воины Великого Тайлара?
        - Такая беспечность недопустима, - тихо произнес Лико, растерев между пальцами цветок.
        Командир повернулся спиной к поступившим взгляды воинам и пошел вглубь поляны, осматривая землю. Сэгригорн тут же засеменил следом и догнав своего хозяина, зашептал ему что-то на ухо, постоянно кивая в сторону столба. Но молодой Тайвиш вновь отмахнулся от него, и побагровевший раб отошел от своего хозяина, злобно уставившись на воинов.
        Скофа огляделся. Судя по всему, не так давно здесь и вправду побывало не меньше дюжины человек. Следы на земле казались свежими, причем были они разных размеров - одни совсем маленькие, явно принадлежавшие детям. Другие чуть больше, оставленные женщинами или подростками и таких было большинство. Но встречались и крупные отпечатки мужских ног.
        Воин обошел поляну и подошел к самому краю реки. На том берегу Молчаливой начиналась глухая полоса леса, которая тянулась до самой Мисчеи - границы обжитых харвенами земель. Этот лес тайлары почти не осматривали - слишком уж дик и непроходим он казался для вооруженных отрядов. И все же, они ведь и правда прочесывали берег! И не обнаружили никаких следов варваров. Великие горести, да если бы не попадавшиеся им время от времени ловушки, то и вовсе можно было подумать, что харвены покинули эти места. И вдруг - на тебе. Целое капище, пусть и небольшое, но сооруженное так нагло, прямо у русла реки и совсем недалеко от тайларского лагеря…
        Неожиданно боковым зрением Скофа уловил какое-то слабое движение. Примерно в тридцати шагах от него, у самой воды, рос густой кустарник и воин был готов поклясться, что только что его ветки зашевелились. Ветра не было, и даже речная гладь оставалась ровной. Конечно, это могла быть змея или любая другая лесная живность, испугавшаяся появления людей, но какое-то смутное чувство тревоги не давало ему покоя. Двигаясь кругами, словно бы прогуливаясь по берегу, Скофа сократил расстояние, остановившись за десять шагов до небольшого оврага, из которого поднимался куст. Земля, которую воин смог увидеть краем глаза, показалась ему странной - она словно бы бугрилась и немного отличалась от окружающей, хотя из-за густой тени он и не решился бы утверждать наверняка. Сделав еще один небольшой круг, он подошел ближе: сомнений не оставалось, на дне оврага четко просматривался силуэт человека.
        Скофа присмотрелся: чужак был невелик ростом, худ, его одежда была полностью вымазана густой грязью, а лицо закрывала маска из коры, за счет чего он и сливался с землей и кустами.
        Воин начал медленно разворачиваться, надеясь, что лазутчик не понял, что его заметили. Он уже сделал пару шагов на встречу, как под его сапог попала сухая ветка. Чужак тут же повернулся на хруст и их взгляды пересеклись: хотя Скофе едва увидел его глаза, но сразу понял, что в них кипит жгучая ненависть.
        Выхватив короткий бронзовый меч, дикарь вскочил на ноги и с истошным воплем бросился из кустов. Скофа копьем отбил удар, сделал подсечку, от которой варвар рухнул на землю, и вонзил древко ему в горло. Руки лазутчика потянулись было к пробитой шее, из которой толчками вытекала кровь, но почти сразу упали на грудь, так и не дотянувшись до древка.
        Вытащив копье, Скофа обернулся и увидел, как у капища завязался бой: не меньше семи харвенов выбежали с воплями из леса и атаковали выстроившихся в квадрат четырех тайларов. Недалеко от них сразу от трех врагов отбивался Лико Тайвиш, а еще чуть дальше, вцепившись в варвара, катался по земле Сэги.
        Недолго думая, Скофа бросился на помощь к своему командиру, на бегу метнув копье в одного из врагов. Глаза вновь его не подвели, и древко воткнулось в бедро дикаря, отчего тот упал на одно колено, выронив топор. Увидев это, стратиг тут же сделал рывок к поверженному противнику и одним ударом срубил ему голову. Следом, увернувшись от удара высокого, но тощего, словно жердь варвара, который размахивал большой палицей, он перерубил ноги второму врагу и молниеносным косым движением вспорол ему брюхо.
        Подбежав, Скофа бросился на помощь своему командиру. Их последний противник неплохо использовал длину своих рук и палицы. Широкими взмахами он отбивался от тайларов, медленно отступая и не давая им подойти на расстояние удара меча, хотя они и взяли его в клещи, нападая справа и слева.
        Неожиданно, во время очередного широкого размаха, Лико поднырнул под правую руку дикаря и полоснул его сначала по колену, а потом по ребрам. Дикарь взвыл и попытался обрушить свою палицу на голову полководца, но Скофа успел ударить его мечом по левой руке, уведя удар в землю, а Лико, обогнув наклонившегося харвена, перерезал ему горло.
        - Помоги своим, я к Сэги, - выкрикнул он и побежал к катающемуся по земле клубку сцепившихся тел.
        Обернувшись, Скофа увидел, что его братья по оружию начали теснить харвенов: один из нападавших уже лежал без движений на земле, другой отползал, волоча за собой перерубленную ногу и зажимая глубокую рану на животе, а остальные отходили, едва защищаясь от слаженных движений солдат. Бросившись к ним, Скофа с разбегу полоснул мечом одного из харвенов по спине, а еще одного ударом ноги толкнул на копье Мицана. Воины тут же атаковали растерявшихся варваров, расправившись с ними в считанные мгновения.
        - Как-то все очень быстро закончилось, - задыхаясь проговорил Киран. После боя он еще не успел восстановить дыхание.
        - Подожди, еще не все. - ответил ему Лиаф. Он подошел к уползавшему искалеченному харвену и вонзил тому в затылок копьё. - А вот теперь все.
        В этот момент к ним вернулись Лико и Сэги. Под левым глазом раба растекался большой кровоподтек, а костяшки его кулаков оказались сбитыми в кровь. Он тяжело дышал, широко раздувая ноздри, постоянно щурился подбитым глазом и трогал разбитые губы.
        - Все целы? - спросил их полководец.
        Воины переглянулись между собой.
        - Вроде как да господин, - ответил Киран. - И откуда они только появились…
        - Вероятно оттуда же, откуда и капище, - мрачно проговорил полководец. - Там в кустах остался лежать один из нападавших. Он жив и, кажется, цел. Притащите его сюда и осмотрите убитых.
        Киран и Мицан отправились за пленным, а Скофа, Фолла и Лиаф, начали осматривать тела, но стоило им сорвать берестяную маску с первого же из них, как воины замерли.
        - Великие боги… - скривился Скофа.
        - Дети, - Фолла сплюнул на землю и приложил сложенные пальцы сначала ко лбу, а потом к губам и сердцу. - Теперь понятно, почему они мертвы, а на нас ни царапины.
        Под вырезанными из коры масками оказались искаженные смесью страха и боли лица совсем еще молодых харвенов. Самому младшему из них, вероятно, было не больше десяти, а старший вряд ли прожил в этом мире дольше четырнадцати лет. Даже тот долговязый, что так хорошо отбивался от Скофы и Лико, орудуя своей палицей, оказался всего лишь высоким ребенком. Когда воин сорвал с него маску, то в небо уставились бледно-голубые глаза, в которых застыл ужас.
        Скофа проглотил подступивший к горлу комок глядя на лицо мертвого мальчишки. Когда ты сталкиваешься с такими в бою, в толпе врагов, то не обращаешь на них внимания - они лишь частички той массы, что называется «Враг». Часть того, что убьет тебя и твоих друзей, если ты не убьешь его быстрее. Ну, а потом, уже после боя, когда ты натыкаешься на их трупы, всегда можно сказать: «печально, но они пали не от моей руки». Но что можно сказать сейчас? «Я не знал, что убиваю детей»? Вот разве что этим и можно было успокаивать совесть. Ну и вином. Вино всегда хорошо заглушало этот проклятый свербящий голосок внутри. Жаль только, что сейчас его не было. Он с тоской посмотрел на серебряную флягу, висевшую на поясе полководца.
        - Вам что их жалко? - изумленно проговорил Лиаф.
        - Детей всегда жалко, - ответил Скофа. - Чьи бы они небыли.
        - Да вы что! - молодой солдат посмотрел на стратига, словно надеясь найти у него поддержку. - Какие на хер дети, это же гребанный харвенский молодняк. Бешенные дикари, умеющие только убивать и грабить. Если бы они еще хоть немного подросли и научились сражаться, они бы точно убили кого-нибудь из наших! Так что мы благое дело сделали. Да и не такие уж они дети, каждый из нас был примерно одних с ними лет, когда попал в тагму.
        - Мы были старше, - тихо проговорил Фолла. Угрюмый воин выглядел растерянным. Его взгляд постоянно скользил по земле ни на чем, не задерживаясь, но каждый раз, когда он падал на лица мертвых варваров, его губы слегка подрагивали.
        - И что с того? Они же харвены! Харвены! - не унимался Лиаф. - Свора насильников и убийц, десятилетиями разорявшая наши пограничные земли. Да вспомни хотя бы, что они сотворили с Мицаном. Как изувечили его. Они… они…
        - Мертвы, - резко перебил солдата полководец. Лиаф тут же замолчал, проглотив несказанные слова и поник, не смея перечить стратигу. - Впрочем, не все. Что там с избитым Сэги юношей?
        - В отключке он, господин, - проговорил Мицан. Они с Кираном как раз подтащили пленного к капищу. - Вы уж простите, но и зверюга же ваш раб. Так паренька отделал, что почти живого места не осталось. Даже и не знаю, очухается или так помрет…
        - Будем надеяться, что он все же выживет. Попробуйте привести его в чувства: надо узнать кто они и откуда. Все это смахивает на разведку. Пусть и бездарную.
        - Слушаюсь, господин.
        Киран сбегал к реке за водой, и они вместе с Мицаном начали приводить паренька в чувства, поливая его и хлестая по щекам. Фолла же пошел к дальнему трупу и притащил его к капищу, уложив под столбом. Следом за ним он притащил еще один труп, и уже было направился за третьим, как его окрикнул Лиаф:
        - Ты чего это делаешь?
        - Хочу их хоть как-нибудь похоронить.
        - Да брось ты эту падаль. Пусть лучше звери поедят. Хоть какой-то будет прок от этой дикарской мерзости.
        - Не по-людски это так мертвых бросать.
        - Они наши враги.
        - И что с того? Все равно люди.
        - Ааарр, великие горести и проклятья! Как же ты упрям Фолла, - лицо молодого воина исказила гримаса злобы. - Неужели ты думаешь, что они стали бы тебя хоронить? Да они бы просто бросили твое тело, а может еще и надругались. Не забыл, как выглядит кровяное дерево? Помнишь, как на ветках развешивали кишки, кожу и отрубленные конечности?
        - А мне не важно, что другие делают или сделали бы. Важно лишь что я делаю. И сейчас я делаю то, что верно.
        - Ну-ну. Расскажешь потом о своей доброте харвенам, когда тебя на части разбирать будут.
        - А я о ней богу расскажу. Ему, а не тебе меня судить, - тихо проговорил он, уставившись немигающим взглядом на Лиафа. Тот поежился, но глаз не отвел. Несколько мгновений они стояли друг напротив друга, пока молодой не дрогнул и не махнул рукой.
        - А, разорви тебя гарпии! Делай что хочешь.
        Пока Фолла стаскивал и укладывал трупы, Мицану с Кираном удалось привести паренька в чувства. Когда к нему подошли Лико с Сэги, он сидел, обхватив колени и уставившись в землю.
        Скофа пригляделся к пленнику: как и остальные харвены, тот был одет в болотного цвета рубаху и штаны, причем одежда явно была ему велика и висела на его костлявом теле, словно на огородном пугале. Губы его были разбиты, нос опух, остриженные под горшок русые волосы были изляпаны грязью, щеки впали, скулы заострились, нос был чуть вздернут кверху, а левая бровь располагалась чуть выше правой. Обычный харвенский паренек. Вот только его голубые глаза, непривычно яркие для его народа, светились жгучей ненавистью.
        Полководец присел рядом с ним и внимательно посмотрел на пленника. Тот поднял голову и их глаза встретились.
        - Взгляд полный злобы, но не страха… Сэги, будешь переводить ему мои слова.
        - Как прикажете, хозяин.
        - Скофа, подойди сюда.
        - Да господин.
        - Возьми нашего пленника и держи его покрепче. А ты, Лиаф, - отрежь ему левый мизинец.
        - С радостью, господин, - со злорадной улыбкой произнес юный солдат.
        Скофа подошел к пленнику и крепко схватил его, прижав левую ладонь к земле коленом. Лиаф вытащил меч и одним быстрым движением отрубил тому палец. Парень взвизгнул, дернулся, но крепкие руки воина удержали его на месте. Он завыл, словно собака, а из его глаз хлынули слезы.
        Подождав немного, Скофа выпустил пленника и тот сразу же прижал изувеченную руку к груди.
        - Переведи ему Сэги, - вновь заговорил Лико. - Надеюсь, теперь ты понял, что мы не будем с тобой шутить. Правила нашего разговора будут очень простыми - я задаю тебе вопрос - ты отвечаешь. Если ты промолчишь - лишишься пальца. Если будешь грубить - лишишься пальца. Если мне покажется, что ты соврал - лишишься пальца. Ну а если ответишь на все мои вопросы правильно и честно, то останешься живым и целым. Тебе все понятно?
        Пока раб переводил слова полководца, парень сидел раскачиваясь и тихо поскуливая, постоянно вытирая рукавом слезы. Казалось, что он и не слышит, что говорит ему Сэги на этом грубом, шипящем языке, но стоило рабу замолчать, как харвен судорожно закивал головой, соглашаясь с озвученными правилами.
        - Хорошо. Тогда начнем. Как твоё имя?
        - Гьяр, - проговорил харвен. Хотя слезы и перестали течь из его глаз, губы по-прежнему дрожали, выдавая с трудом скрываемые боль и страх.
        - Вы из людей воеводы Багара Багряного?
        Пленник кивнул.
        - Вы ушли за реку к валринам?
        Парень закивал еще сильнее.
        - Ты и остальные разведчики. Где ваше войско? Вы хотите пересечь реку?
        Парень выслушал раба и замялся, растерянно озираясь. Было видно, что внутри него борется страх перед болью и нежелание предавать свой народ и своего вожака.
        Лико посмотрел на него пристально, словно пробираясь взглядом под кожу и произнес негромко, но с нажимом.
        - Лиаф, руби ему палец.
        Воин потянулся к мечу. Увидев это, паренёк дернулся, словно бы в лицо ему плеснули кипятком, и вновь зарыдав, затараторил с бешеной скоростью, постоянно поглядывая то на лежащую, на рукояти меча руку своего палача, то на обрубок пальца.
        Сэги слушал его с явным интересом. Брови раба то и дело удивленно поднимались вверх, а парой разбитые губы кривились в довольной ухмылке, словно в словах пленника он находил подтверждение собственных мыслей.
        - Ну, если быть кратким, хозяин, то вместе с Багаром Мисчею пересекли две тысячи человек. Правда воинов из них меньше половины. Вожди валринов поначалу дали им всем приют, но потом заявили, что примут только женщин и детей, а все мужчины способные держать меч должны уйти. Вот Багряный и решил вместе с остатками своего войска вернуться на родную землю и попытать удачу, напав на какой-нибудь лагерь или гарнизон. Кажется, он надеется так спровоцировать своих сородичей на восстание.
        - Сколько точно у него человек и когда он планирует пересечь реку?
        - Примерно девятьсот, - перевел паренька раб. - Они вовсю готовятся к переправе и хотят этой ночью вернуться на эту сторону Мисчеи. Оказывается эти дураки, - раб кивнул на трупы разведчиков. - Специально решили возвести капище, чтобы Рогатый бог увидел своих сыновей и помог им в битве.
        - Где именно готовится высадка?
        - Немного восточнее этого места, в лесах междуречья. Точнее он не может сказать, так как сам не знает - их отряд уже четыре дня как тут.
        - Он что-нибудь слышал про других харвенских воевод?
        - Говорит, будто бы на востоке несколько сотен перешли к кимранумам, но что с ними стало он не знает. Кимранумы не клавринских кровей, родства с ними у харвенов нет. Если позволите, хозяин, то хотел бы заметить, что кимранумы точно не дали бы убежища. Скорее они обратят пришлых в рабов или принесут их в жертву своей Великой волчице.
        - Спроси, что они должны были делать, кроме возведения капищ.
        - Только следить за нашими войсками и патрулями и если что, сообщить своим.
        - Есть ли другие отряды разведчиков?
        Парень замотал головой.
        - Точно?
        Он судорожно закивал, косясь на меч Лиафа.
        - Он говорит, что у вождя каждый воин на счету. Тем более им помогали местные - тут в лесах было три десятка харвенов, но день назад они ушли, чтобы присоединиться к Багару.
        Лико задумчиво почесал бороду. Несколько минут он молчал, явно обдумывая слова пленника, а потом встал, распрямил плечи и проговорил, обращаясь уже к воинам.
        - Нам нужно как можно скорее дойти до лагеря, солдаты. Быка придется бросить, а вот пленника мы возьмем с собой. Я обещал ему жизнь и не намерен нарушать свое слово.
        Скофа с болью посмотрел на тушу животного и сглотнул наполнившую рот слюну. Лифарта… пави… абвенори. Все его мечты о вкусной горячей трапезе, состоящей не только из ячменной каши с солониной, только что пошли прахом.
        Но командир был прав - им нужно было оказаться в лагере как можно быстрее, чтобы дать войскам время подготовиться к бою. Возможно последнему бою этой войны, ведь только с победой над Багаром Багряным, последним не сложившим оружия вождем варваров, можно будет поставить точку в истории северных племен.
        Он сплюнул со злобой и досадой и, подойдя к пленнику, сначала перевязал ему раненую руку, а потом крепко связал веревкой. Сопротивления парень не оказывал и лишь смотрел в сторону капища, что-то тихо бормоча одними губами.
        - Он там молишься что ли? - спросил Скофа.
        - Неа, - пояснил Сэги. - Он прощается со своими друзьями и благодарит, что уложили их на божье место.
        Воин тоже повернулся в сторону маленького капища: Фолла уже закончил с мертвецами, уложив их ровным кругом вокруг поклонного столба. Сами тела он забросал ветками, лапником и камнями, но лица каждого из убитых оставил нетронутыми, широко раскрыв каждому веки. Харвены верили, что после смерти души людей относят к богам вороны, забирая глаза в качестве платы за последнее путешествие. Ну а тех кого птицы не найдут, кто утонет в болоте, будет закопан или умрет лишившись перед этим глаз, змеи или щуки утаскивали в подземный мир где Белый червь грызет корни мира. Немудрено, что потерю зрения харвены считали самым страшным из возможных увечий. А своих врагов очень любили ослеплять. Чудо что и Мицана Мертвеца тогда не лишили зрения…
        В памяти Скофы тут же всплыли картины обезображенных лиц тайларских воинов и ряды кольев, к которым были привязаны их изувеченные тела. От злобы, он с силой рванул на себя веревку, отчего паренек рухнул на землю.
        - Хорош прощаться, варвар. Двигай ногами, - прошипел он сквозь зубы и пошел следом за остальными, потащив спотыкающегося пленника.
        В этот раз раб стратига оказался рядом с ним.
        - Так значит, ты говоришь на языке дикарей? - спросил его Скофа. - Я вот пытался что-то выучить, но дальше простых команд не осилил. Больно трудно оказалось.
        - Только не для меня. Я-то говорю на нем свободно. И не только на харвенском. Его я выучил незадолго перед началом похода. Было не так уж и сложно, хочу заметить, - уж больно он похож на вулгрианскую речь. Хотя оно и понятно - у них общие клавринские корни. А вообще я говорю, пишу и читаю еще на восьми языках: на вулгрианском, на тайларене, на джасурике, на арлингском, на мефетрийском, каришмянском, белрайском и сэфтском. Еще немного понимаю на дейкском, но пока его специально не учил. В общем, я весьма полезный раб для своего хозяина.
        - На раба ты, кстати, мало похож. Уж больно своеволен и за языком не следишь.
        - У меня есть такая привилегия. Понимаешь, я не простой раб: у Тайвишей я командовал всеми домашними рабами в каждом поместье семьи, а их, между прочим, семнадцать в четырех провинциях. Но когда юный хозяин решил отправиться в поход, я не раздумывая бросил все дела и обязанности и упросил его взять меня с собой. Ведь я всем сердцем люблю этого мальчика, и не позволю ему сгинуть в этих диких землях. Не для этого я его растил.
        - Так ты еще и воспитателем был у господина?
        - Скажу так - это входило в мои обязанности. Как и многое другое. И боги свидетели - я всегда справился со всем, чтобы мне не поручили. И вот, на излете дней, я, кажется, освоил еще и ремесло телохранителя.
        Сэги злобно посмотрел в сторону пленника и потер припухшую скулу.
        - Больно?
        - Больно. Но на мою долю и не такое выпадало, уж поверь мне Скофа. Ты, наверное, думаешь, раз я личный раб наследника знатнейшего и богатейшего рода, то сплю на шелках, ем золотой ложечкой и вытираю жопу исключительно древними манускриптами? Так вот, это не так. Мой хозяин любит, скажем так, проверять свои силы, а я покорно разделяю с ним все выпадающие тяготы, - на этих словах, в голосе Сэги послышалась неподдельная гордость. - Это я только с виду такой хилый и рыхлый, а на деле, еще могу дать фору многим молодым.
        Он вновь посмотрел на харвена, но уже не со злобой, а так, как победители смотрят на свой заслуженный трофей. Взгляд же паренька, который покорно следовал за ними, совсем потух, и его яркие голубые глаза казались пустыми. Ни злобы, ни ненависти. Даже простого страха не осталось в этих остекленевших глазах. Только бездонная пустота, что всегда появляется в сломанном человеке. Вот и этот мальчишка, похоже, был сломлен. И не от того небольшого увечья, что нанес ему Лиаф, а от той скорости и простоты, с которой он сдал врагам своих людей и своего вождя.
        Скофе даже стало немного его жалко. Все же человек, как бы он и не убеждал себя в обратном, мало знаком с собой настоящим. Слишком уж крепко прирастает к нам корка из самолжи и самообмана. Она копится, нарастает и постепенно плотно закрывает первородное естество, делая его вроде как и не заметным. Но естество никуда не исчезает, и стоит привычному ходу дней поломаться, как оно сносит весь налет и проявляет себя во всей красе. И далеко не всегда оно оказывается приятным.
        Вот и этот молодой харвен, явно мнивший себя храбрым воином, неожиданно узнал, что никакой он не герой, а обычный трус. Мальчишка, рыдающий от боли и предающий всех и вся, стоит на него хоть немного надавить. А с таким знанием жить бывает трудно. Воин подумал, что не удивится, если через шестидневье другое, этого паренька найдут повесившимся.
        Чем ближе они подходили к лагерю, тем легче становился путь, а берег реки, вытоптанный сотнями прошедших здесь ног, превращался почти в настоящую дорогу. Единственное, что беспокоило Скофу, так это налившееся густой тяжелой серостью небо. Погода все портилась, и казалось, что с минуты на минуты небосвод даст трещину, обрушив на них бесконечные потоки воды, превращая землю под ногами в хлюпающее болото, так и норовящее стянуть сапоги. Но хотя ощущение приближающейся бури не покидало их всю дорогу, а поднимавшийся время от времени ветер пронизывал ледяными иглами каждый незащищенный кожаным доспехом кусочек тела, дождь все не начался и вскоре поредевший лес расступился перед ними, открыв вид на лагерь.
        - Ну, хоть укрепления ваш листарг возводить умеет, - одобрительно кивнул Лико.
        Стоянку Первой походной кадифарской тагмы окружал глубокий ров, за которым располагался ровный частокол, сооружённый на земляной насыпи. Через каждые пятьдесят шагов над укреплениями высились небольшие сторожевые вышки, а по краям были возведены высокие обзорные башни. Само место тоже было крайне удачным - вокруг возвышенности, на которой был возведен лагерь, река делала петлю, защищая его с трех сторон. В общем, что не говори, а укрепились они на совесть. Может их лагерь и не дотягивал до полноценной крепости, но вполне мог выдержать не один штурм, даже если внутри останется лишь малая часть тагмы.
        Раскинувшийся за укреплениями палаточный городок, служил домом для полутора тысячи воинов и около двух сотен военных сановников, картографов, лекарей, рабов и шлюх. А еще внутри располагался загон с тысячью пленниками, которых так и не отправили в основные стоянки с рабами, находившимися почти на сто верст южнее, между городами Тальброк и Парса. Почему листарг Элай Мистурия с ними медлил, Скофа не знал. Но злые языки вовсю шептались, что с захваченными невольниками он не спешил расставаться лишь потому, что надеялся продать хотя бы часть из них вольным скупщикам, которые то и дело появлялись в тайларских армиях и подолгу сидели в командирских шатрах.
        Правдивы эти разговоры или нет, Скофа тоже не знал, но для жизни лагеря загон был помехой и бесконечным источником различных происшествий. Солдаты то и дело пробирались внутрь, чтобы изнасиловать кого-нибудь из пленниц, а порой какой-нибудь перепивший воин и вовсе рвался сводить счеты с харвенами, призывая всех «поквитаться за павших братьев». Один раз, когда умер Патар Черный, это почти произошло и тогда лишь чудом удалось избежать большой резни.
        Неожиданно ворота распахнулись и из них вышли два отряда, примерно по пятьдесят человек каждый. Пройдя немного вместе, они разделились, направившись в разные стороны.
        - Куда это они? - ни к кому особо не обращаясь, проговорил Киран. - Для охоты народу что-то многовато, а для битвы мало.
        - Предлагаю пройтись вперед и выяснить, - улыбнулся Мицан своей широкой улыбкой. - Вы же не против, господин?
        - Совсем нет. Идем вперед.
        Они пошли навстречу отряду, который отправился к реке. Увидев их, те замахали руками и побеждали на встречу. Когда они оказались достаточно близко, Скофа разглядел знакомые лица воинов пятнадцатого знамени, однако один человек, бежавший впереди всех, был не из их тагмы: это был высокий длинноволосый юноша, примерно одного возраста с полководцем, и крепкого телосложения. У него было красивое лицо, с тонкими благородными чертами, щеки и подбородок были гладко выбриты, а одет он был в посеребрённую кольчугу и белый плащ.
        Полководец тут же остановился и, скрестив руки на груди, стоял с ехидной улыбкой, ожидая пока отряд добежит до него.
        - Лико! Хвала всем богам! Это ты! - закричал подбежавший к нему юноша.
        - Рад тебя видеть Патар. Признайся, этот переполох твоих рук дело? Что, раз не нашел меня сам, так решил поставить на уши всю тагму?
        - Если бы ты пропал по настоящему, я бы поставил с ног на голову всю армию до последнего воина, а потом заглянул под каждый камень в этой проклятой земле!
        Они рассмеялись и крепко обнялись.
        - Не пугай меня так больше. Клянусь всеми богами и героями старины - когда я нашёл вместо тебя только записку, что ты, видите ли, решил прокатиться на лошади, я чуть не посидел раньше времени. А когда тебя еще и в лагере тагмы не обнаружилось… Великие горести, я думал, сердце мое разорвется от ужаса.
        - Мне пришлось задержаться, - широко улыбнулся Лико. - Но все было не зря. Мои небольшие приключения оказались крайне полезными для нашего дела. Да, знакомься - эти храбрые мужчины, которых мне посчастливилось встретить по дороге, - воины первой походной, а этот грязный паренек на привязи - один из харвенских разведчиков, который рассказал нам очень много интересного. Так что мне нужно срочно попасть к листаргу тагмы.
        Полководец и Патар пошли вперед, оживленно разговаривая и много смеясь, а воины, обменявшись короткими приветствиями с бойцами пятнадцатого знамени, последовали за ними.
        - Слушай, а это случайно не Патар Туэдиш? - шепнул Сэгригорну Скофа.
        - Он самый. Сын и наследник малисантийского стратига Басара Туэдиша, а так же верный друг, шурин и командующий хранителями великого стратига.
        Скофа посмотрел на длинноволосого юношу с искренним уважением. Обычно охранная сотня или хранители стратига, были пристанищем для младших сыновей, побочных отпрысков или слишком уж уберегаемых наследников благородных семейств. Эти «потешные войска», как их называли настоящие солдаты, всегда отсиживались в глубоком тылу, а в первых рядах оказывались только на триумфах и награждениях. Но хранители Лико Тайвиша были совсем иными. Скофа слышал, что когда он возглавил армию, ту тут же распустил свою почетную гвардию, набрав ее заново из молодых, но уже проявивших себя воинов. И не только из благородного сословия. В сотню полководца, вопреки всем традициям и устоем, были приняты палины.
        Во всех битвах они были там же, где их стратиг - в самой гуще сражения. Они штурмовали укрепления, рвали ряды врагов, лезли на стены и солдаты чтили и уважали этих бестий войны. Ну а имя их командира, Патара Туэдиша, было и вовсе известно каждому в армии. Впервые он прославился во время взятия города Парсы - именно тогда он с дюжиной человек взобралсяна башню над городскими воротами и опустил подъемный мост. Затем, в битве за Ведиг, сразил броском копья военачальника племени утьявов Багуслара Нерожденного и взял в плен его сыновей. А когда они сражались с палакарами, он со своими воинами три часа удерживал мост, позволив основным тайларским войскам форсировать реку к востоку и западу и зажать дикарей в тиски.
        Но главным его подвигом, за который Мифилай точно вознесет его как благословенного героя, стали события во время Битвы вдовцов, как потом окрестили ее среди тайларов.
        Скофа хорошо помнил то сражение, и ту звериную ярость, с которой бились харвены. Им тогда удалось зажать почти пять тысяч воинов из племени марьявов недалеко от Махарского острога, где укрывались около полутра тысяч женщин и детей этого племени. Лико Тайвиш тогда еще не успел прибыть: вместе со своей гвардией и четвертой Малисантийской тагмой, он двигался из недавно захваченного города - Мезыни, а командование двумя кадифарскими и тремя малисантийскими было на Убаре Туэдише.
        Надеясь сломить и запугать дикарей он, в свойственной ему бескомпромиссной манере, потребовал от харвенов сдаться, пригрозив, что пустит под нож всех и каждого из укрывшихся в остроге.
        Ответ варваров оказался неожиданным и страшным. Они провели обряд, который совершают овдовевшие мужчины их племени, надрезав грудь слева и посыпав раны горячим пеплом. Потом надрезали лбы, как делали потерявшие своих детей мужчины, и сами подожгли острог. Хотя тайларов и было больше, они были лучше вооружены и обучены, впервые за войну войска чуть не дрогнули. Ужас от этого поступка и той безумной ярости, с которой бросались на них варвары, сковал ряды солдат. Трижды в тот день дикарям удавалось прорвать линию копьеносцев и лишь ценой больших потерь войскам удавалось удержать позиции.
        Как слышал потом Скофа, Убар Туэдиш уже был готов отдать приказ об отступлении, но в этот момент на поле боя появились бойцы четвертой малисантийской во главе с охранной сотней. Их маленький отряд, который возглавлял сам Патар Туэдиш, первым врезался в ряды врагов и рассек беснующееся море дикарей, словно меч живую плоть. Все глубже и глубже они врезались в толпу, а воины четвертой малисантийской, шли за ними следом, разводя войско харвенов на две части. Увидев это, основные войска воспряли духом и тоже ринулись в атаку, начав теснить вражьи ряды.
        И вот, в самой гуще сражения, к Патару и Лико пробился последний вождь марьявов Изгар Волчий зуб в окружении своих лучших воинов. По словам бывших тогда рядом солдат, он был огромен и могуч, словно вставший на задние лапы медведь, а сражался двумя тяжелыми топорами. Патар приказал ближайшим хранителям отвести вглубь и защищать Лико, а сам сразился с исполином и в ожесточенном бою отсек ему сначала правую руку, а потом и голову.
        Когда марьявы увидели как их великий вождь и лучший из воинов, что знала эта земля, пал от руки тайларина, они растерялись. Да, каждый из них уже простился с жизнью и всем, что было ему дорого в этом мире. Да, каждый из них, уже знал, что мертв и единственное что ему осталось - это прихватить с собой как можно больше захватчиков. Но зрелище, как гибнет от рук какого-то мальчишки их легенда и гордость, сковало волю варваров и заставило дрогнуть. Пусть и ненадолго, но этого времени хватило, чтобы тагмы, вдохновленные подвигом Патара Туэдиша, ударили с новой, удвоенной силой. Мощным ударом они опрокинули нестройные боевые порядки варваров и, хотя харвены вновь и вновь бросались на тайларов, стараясь продать свои жизни как можно дороже, натиск их слабел, и вскоре большая часть варваров была перебита.
        Та битва прославила каждого участвовавшего в ней воина. Но больше всех славы и чести досталось именно Патару Туэдишу, чей удар во многом решил исход боя. И каждый в армии знал это. И уважал главу телохранителей Великого стратига.
        Пока они шли, несколько человек из встретившего их поискового отряда добежали до лагеря и успели всех предупредить. За воротами их уже встречал стройный ряд хранителей стратига в посеребренных кольчугах и оттесненных золотом остроконечных шлемах. Кроме них толпились различные военные сановники, командиры и просто солдаты, решившие лично поприветствовать своего полководца. А впереди всех стоял и сам листарг тагмы Элай Мистурия. Он был низкого роста, худеньким, но с заметным брюшком, сильно оттягивающим его красную тунику. Его поседевшие за сорок с лишним лет жизни волосы были коротко острижены, а небольшая бородка как всегда была уложена идеальным клинышком. Командующий тагмы выглядел взволнованным и слегка растерянным: он переминался с ноги на ногу и заламывал пальцы, а когда увидел стратига, то торопливо засеменил, путаясь в собственных ногах.
        - Господин великий стратиг! Какое счастье видеть вас целым и невредимым! - голос листарга всегда напоминавший Скофе мурчание старого, разжиревшего кота, сейчас немного подрагивал и колебался. Похоже, командир тагмы был не на шутку взволнован происходящим. - Когда ваши люди прибыли и спросили о вас, я, признаться честно, перепугался до жути! Я уже был готов поднять всю свою тагму на ваши розыски… но тут меня настигли чудеснейшие вести о вашем появлении! Вы, вероятно, смертельно устали с дороги, но прошу вас, даже молю подождать немного. Я отдал поручения и сейчас вам готовят шатер, а мой личный повар уже…
        - Не время для отдыха листарг, - перебил командира тагмы Лико Тайвиш. - Соберите всех фалагов и арфалагов в командирском шатре. Я хочу немедленно их видеть.
        - А… конечно, конечно господин, как вам будет угодно, - растерянно промурчал командир. - Но могу ли я хотя бы предложить вам вина? У меня тут осталось весьма недурное латрийское.
        - Можете. И я с удовольствием его выпью. Во время совета с вашими командирами.
        Полководец уверенно зашагал в сторону большого шатра посередине лагеря, а явно сбитый с толку листарг засеменил следом. За ними же отправились Сэги, Патар Туэдиш, и несколько командиров, что были в толпе и слышали слова полководца.
        - Я посылал вас за дичью, а не за главнокомандующим, воины. Не желаете ли объясниться? - раздался за спинами пятерых воинов знакомый голос.
        Обернувшись, они увидели высокого и крепкого мужчину средних лет. У него были слегка поседевшие длинные волосы, ровно подстриженная борода, нос горбился от старого перелома, а левый глаз закрывала серая повязка. Но, несмотря на старые увечья, он не выглядел уродливо. Напротив, шрамы даже добавляли его лицу какой-то особой, суровой красоты.
        - Ты уж прости нас Эйн, - обратился к старшему Мицан. - Мы честно пытались сделать всё как ты просил, но как-то само вышло. Обещаю, что в следующий раз мы обязательно приведем в лагерь кого-нибудь более пригодного для котла.
        Эйн Аттория рассмеялся и обнял каждого из своих воинов.
        - Рад видеть вас целыми и невредимыми. Судя по всему, дорога выдалась не простой.
        - Мы столкнулись в лесу с разведчиками дикарей, - сказал Лиаф Щепа.
        - С мальчишками, - поправил его Фолла Варакия. - С долбанными мальчишками, возомнившими себя солдатами.
        Сказав это, он угрюмо побрел в сторону их палаток.
        - Что это с ним? - удивленно спросил старший десятки.
        - Да… как тебе сказать, - протянул Киран Альтоя, - Разведчики оказались харвенским молодняком. Совсем детьми еще. А ты знаешь нашего Фоллу. Вот он и принял все близко к сердцу.
        - Ясно. Ну ничего. Отойдет. Так, вы должны рассказать мне все. И про харвенов, и про нашего полководца, да укроет его Мифилай нерушимым щитом, и как вы вообще с ним встретились!
        И они рассказали. А потом, когда дошли до трех солдатских палаток, в которых они жили по трое и одной командирской, повторили свой рассказ за миской ячменной каши с солониной у общего костра для остальной части своей десятки - Эдо Фатафии, Басару Тригои и близнеца Арно и Амолле Этоя.
        - Чудные дела творятся, Скофа. Совсем чудные. Не иначе как боги тебе знак шлют, - проговорил Эдо Старый, разглаживая бороду.
        Хотя он был на год его младше, но выглядел совсем стариком: борода у него поседела, волосы почти полностью выпали, а те, что и оставались, он начисто сбривал. Бледно-серые глаза глубоко впали, отчего его и без того худое лицо напоминало обтянутый кожей череп. Во время разговора он слегка шепелявил - лет десять назад удар щита восставшего вулгра лишил его трех верхних зубов.
        - Опять ты про своих богов талдычишь. Да тебе уже в каждом чихе провидение мерещится, - прогрохотал Басар Тригоя, прозванный в тагме Глыбой.
        Хотя Скофа и считал себя крупным и здоровым мужчиной, этому исполину даже он не был и близко ровней. Басар был на голову выше и почти вдвое шире в плечах любого в тагме. Казалось, что боги, захотев вылепить двух человек, так и оставили свой труд единым целом, дав сверху еще и силы, хватившей бы с лихвой на пятерых. Все они хорошо помнили, как однажды Басар в одиночку вытащил увязшую в грязи телегу, потом удержал открытыми городские ворота во время штурма Бурека, а однажды одним ударом убил обезумевшую лошадь. В бою он был неистов и смел и в тагме его за это уважали. Но и побаивались тоже: у этого человека была темная сторона, что время от времени вырывалась наружу.
        - А как ты еще это объяснишь? Чтобы вот так, пойти в лес, там сначала жизнь полководцу спасти, а потом еще и харвенов найти, за которыми мы вот уже три шестидневья гоняемся? Нет, тут точно боги вмешались.
        - Ну, варваров то не я нашел, - скромно заметил Скофа, но Эдо с Басаром уже успели зацепиться языками. Их вспыхнувший спор был лишь очередным листочком, на густой кроне очень давнего спора, который эти двое вели без малого двенадцать лет, то забывая, то возобновляя его с новой, удвоенной силой.
        - Как? Да так же как в кости выигрывают. Удача и совпадение. Не более. Если боги и есть, то у них точно дела поважнее имеются, чем в наших судьбах ковыряться.
        - Так мы то и есть их главное дело! Пойми же ты это, наконец. Они нас создали и нами же и живут.
        - Ага, только не вмешиваются ни хрена.
        - А как ты себе вообще божественное вмешательство представляешь? Что, Мифилай и Радок должны были лично явиться в лес, взять нашего Скофу под рученьки, и отвести до полководца? Попутно выстилая ему дорожку шелками и серебром? Нет, брат, такое только в мифах бывает. Боги они хитрее и волю свою через явления вполне обычные до нас доносят. Нам только замечать их нужно и толковать правильно.
        - А вот дожди эти проклятые, от которых мы так страдали, они что, тоже от богов?
        - Конечно от них. Только не от наших, а от местных, дикарских. Они так с нами воевать пытаются и со своей земли прогнать.
        - А наши боги тогда чем заняты?
        - А они нас защищают и помогают в войне. Мы всего за два года дикарей в пух и прах разбили. Все их города, все крепости заняли. А ведь они, если ты не забыл, уже как лет сто пятьдесят на нас набеги устраивали. И мы с ними ничего сделать не могли. А тут раз - и что не бой, то победа. Вот скажи, разве это не чудо?
        Басар Глыба смерил Эдо долгим и пристальным взглядом.
        - Как же у тебя все просто-то, а. Как что - сразу боги. Дожди - местные, победы - наши. Вот у меня намедни живот так скрутило, что я полдня у отхожей ямы проторчал. Хочешь сказать, что и это тоже боги постарались? Что это их проделки, и то мясо с душком, которым я обожрался, вообще ни причем было?
        - Может и боги. Хотя тебе, нечестивцу проклятому, они не понос должны были послать, а сразу горшок углей в жопу.
        - Что верно - то верно, - рассмеялся Басар, пригладив густую бороду. Скофа хорошо знал, что спор этой парочки, хотя часто и перерастал в поток взаимных угроз и оскорблений, всегда оставался лишь дружеской забавой, помогавшей коротать вечера подле походного костра. И как бы не орали они друг на друга, какими бы бедствиями и проклятиями не грозили, каждый из них был готов отправиться за другим в самое жаркое пекло. Как и все в их десятке.
        Неожиданно лагерь наполнили звуки труб, сменившиеся нарастающей барабанной дробью. Эта простая и знакомая каждому солдату мелодия неслась прямиком из самого центра, оттуда, где возле командирского шатра находился просторный тренировочный плац. Переглянувшись, десятка вскочила на ноги и побежала на звук призыва, моментально слившись с потоком спешивших со всех краев лагеря на сбор солдат.
        Широкая и хорошо вытоптанная площадка, где обычно тренировались воины, быстро заполнялась людьми. Все полторы тысячи обитателей лагеря строились десятками и знаменами перед командирами тагмы и военными сановниками. Тут были все - и листарг Элай Мистурия, и три арфалага, и тридцать фалагов, и главный картограф, и начальник снабжения, и первый разведчик, и старший надсмотрщик и старший лекарь. Даже казначей тагмы, прыткий жирдяй Арталомо Мистати, и тот расхаживал неподалеку, важно оттопырив свое обширное брюхо. Кроме них, чуть в стороне, стояли примерно двадцать незнакомых Скофе сановников, одетых в красное - цвет Военной палаты. Вероятно, это была часть той самой свиты, от которой так пытался сбежать сегодня утром полководец.
        Когда сбор и построение закончились, трубы и барабаны вновь разрезали повисшую было тишину и из командирского шатра вышел Лико Тайвиш в окружении своих телохранителей. За минувшее время он успел переодеться и теперь предстал перед войсками в своем обычном ослепительном облике - в побеленном панцире поверх кольчуги и белоснежном плаще, вышитым золотом и жемчугом.
        Пройдя немного вперед, он поднялся на деревянный постамент, с которого командиры обычно руководили тренировками солдат. Полководец стоял, всматриваясь в лица солдат, что ждали его слов, не смея даже громко вздохнуть или пошевелиться, а потом заговорил:
        - Воины мои, сегодня боги послали нам великую удачу. К нам, с того берега Мисчееи, идут харвены, - По рядам солдат тут же прокатился удивленный возглас и шелест перешептывания. - Это люди воеводы Багара Багряного. Того самого дикарского вождя, что ускользнул от нас, сбежав от сражения. Теперь с ним около тысячи бойцов. Они оставили своих жен, детей и стариков у валринов и идут к нам умирать. Так окажем же им эту услугу! Они думают, что мы о них не знаем. Они надеются подкрасться к нам втайне и перерезать нам глотки, пока мы будем спать. Но сегодня ночью, когда они пересекут реку, то встретят наши копья и мечи! Мы прольем их кровь и каждый из варваров, что еще смеет противиться нашей власти, либо встанет перед нами на колени, либо умрет! Харвены думают, что они - это зверь владеющий лесом. Но они добыча, а охотники мы. Воины мои, этой ночью мы закончим войну, и наконец, сполна насладимся нашей победой! Я знаю, что все вы соскучились по дому. Я знаю, как вы устали от этих диких и холодных земель и как горька ваша разлука с родной страной. Но нас держит здесь долг, а тайлары никогда о нем не
забывают. Так выполните же его, воины, и тогда родина встретит вас как подлинных героев, которыми все вы и являетесь! Сегодня - последний день войны. День, когда каждый из вас покроет себя славой. И все что для этого нужно - разгромить свору кровожадных дикарей. Вы готовы к этому воины?
        - Да!!! - взревели сотни мужских глоток.
        - Готовы прославить Тайлар?
        - Да!!!
        - Готовы одержать победу?
        - Да!!!
        - Так идите и победите. Во славу нашего государства!
        - Во славу Тайлара!!! - отозвались сокрушительным гулом полторы тысячи глоток. - Слава! Слава! Слава! Слава! Слава!
        Воины продолжали скандировать этот клич до тех пор, пока фалаги не начали уводить свои знамена.
        До грядущей битвы оставалось всего полдня, но сделать предстояло еще много. До самого вечера лагерь кипел, стараясь как можно скорее завершить все необходимые дела. Вся сонливая расслабленность, царившая тут последние дни, исчезла без следа и тагма превратилась в муравейник, который разворошили палками шаловливые дети. Солдаты надевали доспехи и приводили в порядок оружие, возносили молитвы богам и паковали вещи в заплечные мешки. Конечно, все они надеялись, вскоре вернуться назад, но на войне ни в чем нельзя быть уверенным наверняка и то, что манило легкой победой, всегда могло обернуться долгими, многодневными переходами и затяжными боями.
        Лекари в спешке готовились принимать раненых, снабженцы раздавали пайки, разведчики и следопыты сверялись со своими картами и заметками, а надсмотрщики проверяли загон, которому сегодня ночью предстояло пополниться на сотню другую человек. Даже четверо знамен первой линии, которым жребий выпал остаться и охранять лагерь и те заразились общей суетой, проверяя укрепления.
        Лагерь гудел и в каждом его уголке кипела работа. Но спустя несколько часов, когда солнце поползло с небосвода вниз, чтобы спрятаться за бескрайней кромкой лесов, суетливый хаос обрел форму порядка и из распахнутых ворот вышли стройные колонны солдат.
        Перейдя Молчаливую через возведенный у лагеря мост, они пошли через редколесье до Мисчеи, где повернув на запад, зашли через густой и дикий лес. Конечно, идти по берегу было бы гораздо проще, но тогда варвары точно заметили бы их еще издалека и весь план, пошел бы насмарку.
        Войска продирались сквозь лес еще около часа. Скофа мысленно благодарил богов, что сейчас только самое начало года - немногим раньше они бы вязли в снегу, а спустя месяц разбушевавшаяся зелень вязала бы им ноги не хуже силков. Но пока лес стоял почти голым, и если не считать поваленных деревьев и оврагов, то особых препятствий на их пути не встречалось. Единственное что всерьез беспокоило воина, так это солнце, которое уже почти сошло с небосвода. Тех остатков света, что оно еще посылало на землю, и сейчас-то едва хватало, чтобы разглядеть дорогу, но уже вот-вот мир должен был погрузиться в непроглядную тьму. И как тогда им идти, не оповестив о своем приближении треском тысяч ломающихся веток всю округу?
        Ответ на этот вопрос он получил совсем скоро: когда последние лучи солнца пробились сквозь тучи и кроны деревьев, по рядам воинов был передан приказ остановиться, и построится штурмовым строем - со второй линией во главе. По обычаю линии тагмы сражались в строгом порядке и последовательности: сначала в бой шли легкие воины, с короткими копьями, мечами, и пращами. Потом - вооруженные овальными щитами и длинными копьями солдаты второй линии, ну и наконец, воины с круглыми щитами и мечами в тяжелых доспехах, которые должны были добить остатки врагов. Но молодой стратиг любил тасовать построениями и его солдаты привыкли к тому, что под его началом знакомая им манера войны могла меняться самым причудливым образом.
        «Вот и все. Последний бой», - пронеслось в голове Скофы, пока он напряженно вглядывался в чернеющую пустоту между деревьев. Как же долог и тяжел был путь сюда, к этому речному берегу, на котором боги решили завершить войну. Как многое пришлось выдержать и вытерпеть, чтобы оказаться тут и своими глазами увидеть гибель некогда сильного и опасного народа. Сколько крови, сколько могил и пепелищ оставил он за своими плечами. И все ради этого дня. Дня, за которым его ждала пустота и неизвестность.
        Когда они построились и замерли, он был готов поклясться, что видит далекие сполохи факелов и слышит оклики на грубом языке дикарей. Вскоре голоса и шум сотен вёсел стали все более отчетливым. Разведчики не ошиблись: харвены вовсю переправлялись через Мисчею. Скофа сжал копье, готовясь к бою, но командиры не спешили отдать приказ о начале атаки.
        - Видимо не все наши пташки еще через воду перепорхнули, - словно прочел его мысли Мицан. - Ну, подождем немного. Нехорошо будет кого-нибудь обделить нашим гостеприимством.
        Он широко улыбнулся. Темнота и остроконечный шлем, закрывавший щеки и переносицу, надежно скрывали изуродованное лицо. На мгновение Скофе показалось, что он вновь видит его прежнего.
        Великие горести! А ведь когда-то он завидовал ему черной завистью. Каждый раз, когда на Мицана западала очередная девка и он без особых уговоров затаскивал ее в палатку. Особенно тяжко Скофе пришлось в последнюю ночь перед началом этого похода, когда они стояли возле колонии Мингреи. Тогда Мицан, пьяный и веселый, завалился сразу с двумя молоденькими девками, выгнав Скофу и Фоллу из палатки к костру, слушать их сладострастные стоны. Как же ему тогда хотелось набить это гребанное прекрасное личико! Скофа даже в полушутку решил сломать ему при случае нос. Ну, просто чтобы больше не сидеть вот так по полночи, слушая как под Мицаном задыхается от стонов очередная баба. А через три шестидневья после той ночи Мицан попал в плен и больше уже никто не называл его красавчиком.
        Игра памяти и тени тут же закончилась и из темноты проступили разрубленная губа, обнажавшая зубы, и страшные ожоги, покрывавшие его лоб и щеки. Скофе стало жутко стыдно за все те глупые мысли, за все обиды и всю зависть, что он когда-то испытывал к своему другу. Конечно, война покалечила и лишила жизни многих из тех, кого он считал своими братьями. Но именно Мицан стал для него живым напоминанием о бесчеловечной жестокости дикарей.
        Скофа почувствовал, как внутри него начала закипать ненависть к сотворившим такое. Ненависть к тем, кто убивал его собратьев и годами разорял рубежи его страны. Ему захотелось прямо сейчас бросить все и побежать на этих проклятых дикарей. Побежать в одиночку и рвать и калечить каждого, кто подвернется под руку, упиваясь болью, кровью и долгожданным отмщением.
        Его сердце бешено забилось под кольчугой, отдавая барабанной дробью в висках, и тут, словно желая остудить закипевшую в нем ярость, с неба упали первые крупные капли дождя. Скофа поднял лицо к той черноте, что была сегодня небом, и почувствовал как несколько ледяных капель упали на его щеки. Они гулко застучали о его шлем и наплечники, с каждой секундой наращивая темп, пока не превратились в ревущую стену воды.
        Кроны деревьев опасно зашатались от бушующего ветра, а дождь застилал глаза, заливаясь под доспехи, прокатываясь по спине и груди ледяными ручейками. Дождь шел не менее получаса, не ослабевая ни на минуту, и воин чувствовал, как все его тело трясётся и деревенеет от холода. Он старался разминать мышцы и хоть немного двигаться, но помогало это слабо: вся одежда уже вымокла, а ночной морозец пробирался под доспехи, превращая железо в лед.
        Казалось, что сама природа, сама эта земля отчаянно стремится помочь воинам своего народа. Возможно, Эдо был все-таки прав, когда говорил про богов. Но они все равно одержат победу. Несмотря на любые происки небесных сил и подвластной им стихии. Слишком уж долго они шли к этому. Они были лучше обучены. Лучше вооружены. Их не ждали. И даже этот проклятый дождь, на самом деле, был им на руку - он надежно скрывал их самих и вскоре должен был заглушить шум пересекавшей лес армии. А еще они были тайларами. Величайшем из народов этого мира, который перемолол и подчинил себе не одно царство.
        Когда тихим шелестом по рядам пронеслась отданная в полголоса команда: «вперед» тайларское воинство в мгновение ожило. Скофа, который шел в первом ряду, перехватил щит, почувствовал как тот скрежетнул по краям щитов его собратьев. И от этого звука его полное ярости сердце ощутило спокойную уверенность. Их ряды были крепки и варварам никогда не разорвать ту единую железную дугу, в которую они вот-вот сольются, ощетинившись сотнями копий.
        В этом и был секрет их силы - пока каждый варвар сражался сам по себе, ради собственной чести и славы, они бились как единое целое. Как один непобедимый солдат, сплетенный из сотен и тысяч человек. И побеждали они также - сокрушая врага единым порывом.
        - О Мифилай, покровитель всех воинов, укрой меня и друзей моих нерушимым щитом и продли нить дней моих, - понеслись по рядам слова молитвы всех воинов. И лишь справа от Скофы, там, где шел Фолла, слышались совсем другие слова - воин тоже молился, но молился иначе, своему странному, единому богу.
        До самой кромки леса они шли осторожно, словно бесплотные тени, стараясь ничем себя не выдавать. И заливавший глаза дождь вместе с бушующим ветром отлично им помогали, укрывая их за бесконечным потоком воды. Дойдя до широкого берега, они увидели, как несколько сотен человек строились в нечто среднее между толпой и колонной. Варвары явно только закончили с высадкой и на черной глади воды покачивались многочисленные плоты и лодки.
        Похоже, замысел тайларов удался и харвены так и не заподозрили, насколько близко их враг.
        И тут за спиной Скофы раздались первые гулкие удары барабанов, а следом за ними из глубин леса поднялся рев сотен глоток и оглушающий стук мечей и копий о щиты. Растерянные дикари замерли, испуганно вглядываясь в оживший лес, а потом суетливо забегали, поскальзываясь и сбивая друг друга, в отчаянной попытке построиться в боевые порядки. Но прежде чем они успели собраться, в их ряды вгрызлась железная пасть тагмы, сея хаос и смерть.
        Фаланга копейщиков первой приняла бой, сразу же потеснила дикарей. Скофа бил копьем, снова и снова чувствуя как холодная сталь пронзает чью то плоть, сменная бронзовые пластины и варенную кожу. О его щит не переставая ударялись мечи и палицы, но добраться до него им не удавалось. Он шел вперед вместе со всей линей. И каждый их шаг нес смерть.
        Они давили и сминали дикарей, упрямо гоня их к реке. Сапоги солдат топтали бездыханные или еще извивающиеся и стонущие тела, пока ряды тайларов обходились почти без потерь. Если варварам и удавалось добраться до кого-либо, то раненных или погибших тут же передавали назад, а их места занимали свежие воины, сохраняя единство линии.
        Железный строй прижатых щитов стал единым целым. Воины наступали, дыша и двигаясь в такт. Их копья, словно жала разбуженного роя, вгрызались во врагов, забирая все новые и новые жизни и приближая столь вожделенную победу.
        Но постепенно дикари оправились от шока внезапной атаки. Немного отступив, они построились в стену щитов и даже пытались контратаковать, но все их попытки были тщетны - они разбивались о нерушимый строй тайларов, словно волны о скалы. Но отступая и переводя дух, они вновь спешили броситься в безумную и обреченную атаку.
        Им больше некуда было отступать, и варвары дрались с упорством обреченных. С той особой яростью, которая открывается людям в последние минуты, когда сражаются уже не за жизнь, а лишь за право умереть достойно. Умереть так, чтобы не посрамить предков, богов, или просто еще живых товарищей рядом. И в каждый удар, в каждую атаку, они вкладывали утроенную ярость. И постепенно тайларский натиск начал вязнуть в этом упрямстве обреченных. Они все еще двигалась вперед, все еще теснили варваров к реке, но теперь каждый новый шаг давался им все труднее.
        Да и ненастье, подарившее тайларам преимущество, начало обращаться против них: хотя дождь и ослабел, земля под ногами солдат превратилась в хлюпающее болото. Они вязли в грязевых потоках при каждом новом шаге, и сохранять ровный строй становилось все тяжелее. Казалось, что сама эта земля тоже оправилась от удивления и теперь воевала на равных со своими обреченными сынами.
        Пот катился со лба Скофы, смешиваясь с потоками воды и заливаясь под доспехи. Разгоряченный боем он больше не чувствовал холода, но его руки начинало сводить судорогой от усталости и напряжения, а кровь в висках стучала так, что ему казалось будто это боевые барабаны зовут его в новую атаку.
        Неожиданно его копье, пробив тело очередного дикаря, выгнулось и с громким треском сломалось на две половины, оставив в его руке лишь кусок древка. Выругавшись, он бросил его в ближайшего врага и отступил назад, уступив свое место Эдо: десятки всегда строились в три ряда по три человека, чтобы можно было подменить раненого, убитого или же просто уставшего воина. Почти сразу после него Мицана и Фоллу заменили близнецы Этоя, а их тройка отступила еще раз назад, поменявшись местами с Басаром, Лиафом и Кираном. Теперь, если только десятка не понесет потери, им предстояло следовать за кипящим впереди сражением. И хвала милостивым богам, чтобы так оно и оставалось.
        Пока растянувшаяся по берегу вторая линия теснили дикарей, латники третьей линии, разбившись на два отряда, наступали с флангов, сжимая обреченных варваров. И тут оглушительно запели боевые трубы. Скофа оглянулся и увидел, как из расступившихся рядов солдат первой вышел линии клин из сотни воинов в белых панцирях и белых плащах с красной каймой. А между ними шел и сам Великий стратиг Лико Тайвиш. Полководец сжимал в руках короткий меч и большой круглый щит, на котором был изображен черный бык и две раскрытые ладони.
        Когда он проходил мимо, Скофе показалось, что стратиг ему подмигнул. Хотя, скорее всего, это воображение вновь решило поиграть с ним в игры - разве мог он узнать его в шлеме, среди сотен точно таких же солдат? Разумеется, нет. Он тихо обругал себя, напомнив, что всего лишь блис и простой воин. Он не имел права кичиться их мимолетным знакомством, а уж тем более «спасением» полководца. И чтобы не говорил там Эдо, а богам точно не было никакого дела до его судьбы. Может, они и вправду сделали его оружием своего проведения, но лишь для того, чтобы уберечь жизнь действительно важного человека. Жизнь Лико Тайвиша.
        Линия расступилась, пропустив вперед отряд телохранителей, и они ворвались в ряды врагов, разрезая их на две части. А следом за ними с новой силой ударили и войска тайларов. Забыв про усталость, про вязнущие в грязи сапоги и ливень, воины линии ринулись в атаку, словно играя вперегонки с отрядом своего полководца.
        И враг не выдержал этой новой лавины. Все поле боя наполнилось уже даже не лязгом оружия, а криками боли и страха. Кто-то из дикарей пытался бежать к лодкам, кто-то, прорваться к лесу, найдя там спасение, кто-то еще сражался, но все больше и больше харвенов бросали оружие и падали на колени.
        Сопротивление варваров, что еще совсем недавно было яростным и отчаянным, надломилось, как и их воля сражаться. Как по команде, еще не окруженные и сохранявшие порядок ряды воинов, начали складывать оружие на землю, падая на колени перед победителями и протягивая к ним руки в мольбе о пощаде. Последнее воинство покоренной страны на глазах превращалось в толпу невольников. Вся ярость, что еще недавно билась в их сердцах, иссякла, оставив лишь смирение и пустоту. Бой был окончен. А вместе с ним и вся война.
        И словно почувствовав это, сдались и местные боги: неистовый ледяной дождь почти прекратился, а черный небосвод окрасился кроваво-красными оттенками скорого начала нового дня.
        Солдаты армии победителей разошлись между несколькими сотнями выживших врагов, связывая их и формируя колонны, которым предстояло отправиться в лагерный загон. Скофа тоже бродил между пленниками, проверяя надежность веревок, когда услышал чей-то радостный вскрик:
        - Господин! Мы нашли его!
        Повернувшись, он увидел как их полководец Лико Тайвиш, в окружении нескольких своих телохранителей, подошел к двоим солдатам, склонившимся над стоящим на коленях старым варваром. Воин был одет в железные чешуйчатые доспехи, выкрашенные в багряный цвет. Его мокрые, висящие, словно сосульки, седые волосы охватывал золотой обруч, а длинные усы были продеты в три золотых кольца. Он тяжело дышал, жадно глотая ртом воздух, и зажимал рукой дыру в левом боку, из которой сочилась кровь.
        Стратиг присел перед ним на одно колено, пристально посмотрев в глаза раненому воителю:
        - Вот мы и встретились, Багар. Долго же ты от меня бегал, - проговорил он с хищной улыбкой. - Солдаты! Перед вами воевода Багар, прозванный Багряным. Последний из непокоренных вождей харвенов. Последний, до сегодняшнего дня. Ибо с его поражением, война окончена, мои воины! Мы победили!
        - Ура!!! - взревели ряды солдат. Сотни мужчин обнимались, стучали оружием и хлопали друг друга по плечам. Все лишения, все тяготы, вся боль и кровь этих долгих двух лет, были теперь позади. Они выполнили свой долг. Они победили.
        - Я знаю, что ты понимаешь мою речь, - продолжил Лико, когда радостный рев воинов немного стих. - Ты, наверное, думаешь, что сегодня примешь свою смерть. Но это не так. Теперь ты мой трофей Багар, и ты не умрешь. Мои лекари вылечат твои раны. Можешь не сомневаться в этом. Ты поправишься, чтобы стать частью моего триумфального возвращения в Кадиф, где тебя и ещё трёх вождей твоего народа казнят под ликование моих сограждан. Я подарю им твою смерть, чтобы и они могли почувствовать причастность к нашей победе. А до тех пор ты будешь живым и невредимым. Я позабочусь об этом. Лично.
        Старый харвен поднял голову и попытался плюнуть в стратига, но тот успел ударить его по лицу, отчего вождь погибшей страны рухнул на землю, растянувшись перед ногами победителя. Стоявшие вокруг воины одобрительно загудели.
        Краем глаза Скофа заметил какое-то движение на земле. Он повернулся в ту сторону, но увидел лишь несколько мертвых харвенов, лежавших в паре саженей от стратига. Похоже, от усталости ему начало мерещатся всякое. Солдат вновь повернулся к вождю и полководцу, но его внимание опять привлекло какое-то неявное движение.
        Один из казавшихся мертвым харвенов явно поменял позу и лежал уже чуть ближе, чем остальные. Нахмурившись, воин шагнул в его сторону, и тут дикарь вскочил и бросился к полководцу.
        - Сзади! - только и успел выкрикнуть он.
        Копья у него не было. Зато был меч. Молниеносным движением вытащив его из ножен, он метнул два локтя доброй стали в бегущего варвара. Лезвие вонзилось ровно под его левую руку, почти наполовину войдя внутрь. Дикарь отшатнулся в сторону, остановился, сделал нетвердый шаг и рухнул на землю.
        Великий стратиг резко обернувшись, посмотрел сначала на мертвого харвена, а потом перевел взгляд на стоявшего неподалеку Скофу. Поднявшись, он подошел к солдату и протянул ему свою руку. Скофа чуть смутился, слишком уж непривычным это было для него, но все же пожал.
        - И вновь ты приходишь мне на помощь, воин. Сначала в лесу, потом на той поляне и вот сейчас твой меч, похоже, снова спас мне жизнь. Я снова благодарю тебя Скофа, но в этот раз одних слов явно будет недостаточно. Иначе боги просто сочтут меня неблагодарным и лишат своего благословения.
        Лико Тайвиш отстегнул от пояса инкрустированную самоцветами серебряную флягу и протянул ее Скофе.
        - Я не могу принять такой дар, господин! - замахал руками опешивший воин.
        - Можешь, - полководец вложил флягу в руки солдата и, похлопав его по плечу, вернулся к своим телохранителям и пленному вождю, которого уже поднимали двое воинов.
        А Скофа так и остался стоять, крепко, до боли сжимая дар своего полководца. И последние капли дождя, упавшие с небес, смешались с прокатившейся по грубой щеке воина слезинкой.
        Глава вторая: Гарпии и горести
        К полудню базарная площадь столичного квартала Фелайты преобразилась до неузнаваемости. От многочисленных уличных торговцев, продающих все, от овощей и гвоздей, до тканей и заморских благовоний, не осталось и следа. Даже вездесущие продавцы лепешек-кефетты, неизменного атрибута улиц тайларских городов, и те укатили свои небольшие жаровни. Но стоило площади опустеть, как место обычных для этого времени толп покупателей и праздных зевак заняли мальчишки.
        Не меньше двух сотен, по большей части немытых, с ссадинами и в заштопанной одежде, они шли со всех сторон, с каждой улицы и подворотни, сбиваясь вместе у большого каменного постамента, откуда обычно городские глашатаи объявляли новости.
        Но сегодня, вместо крикливого сановника, на толпу с довольной ухмылкой взирал мужчина лет тридцати. Он был одет в добротную черную тунику, которую обхватывал кушак с серебряными и золотыми бляшками, за который были заткнуты четыре кинжала, а на его руках красовались массивные браслеты из серебра, выполненные в виде сплетенных змей. Роста он был среднего, а телосложения ни полного и ни худого. Из растительности на его голове были только густые черные брови, под которыми прятались ярко-серые глаза, смотревшие на толпу сквозь прищуренные веки. Казалось, что он изучает и оценивает каждого из мальчиков, уже заранее зная, на что они способны.
        - И так, слушайте сюда дети улиц. Меня, если кто вдруг не знает, зовут Лифут Бакатария и я доверенный человек господина Сельтавии, - его сухой и скрипучий голос напоминал хруст ломающихся веток. Говорил мужчина не громко, но в царившей тишине, сказанные им слова доносились до самых краев площади. - В доброте своей господин Сэльтавия верит, что каждому из вас, уличных засранцев, надо дать шанс. Один, сука, гребанный шанс, чтобы вы могли показать, из чего сделаны на самом деле - из говна, как думаю я, или из золота, которое незаметно из-за налипшей на вас грязи. Как по мне, так все вы тут гниль и отбросы, но вот господин Сельтавия считает иначе. Он думает, что вам нужно немного помочь. Что вам, сучьим выродкам, необходимо испытание, которое поможет толковым вылезти из говна в лучшую жизнь. И знаете что, гребаные детки, он готов дать вам такую возможность. И так, как все вы, наверное, - наш прекрасный Кадиф, самый лучший город в этом долбанном мире. Жемчужина Внутреннего моря, и вся такая прочая херня, которую городят поэты в перерывах между долбежкой в задницы. И это мой город. Моя, сука, родина. И
ваша тоже. Но его вечно портят всякие иноземные ублюдки. Они, сука, явились сюда без приглашения и возомнили, что имеют право командовать тут как в своих сраных горах, песках или лесах. Вот недавно стайка осевших в Аравенской гавани красножопых из вшивого Косхаяра стала обирать добропорядочных лавочников и нападать на почтенных граждан Тайлара. Они вбили себе в голову, что наш город, это гребанная портовая девка, раздвигающая ноги перед первым встречным мудилой.
        Лысый резко замолчал и пристально посмотрел на толпу. Мальчишки слушали его так внимательно, что некоторые даже пооткрывали рты. Он явно производил на них сильное впечатление. Как раз такое, на которое и рассчитывал.
        Если теневой правитель Каменного города был для уличных мальчишек чем-то недостижимым и далеким, то его доверенных людей они знали с детства. Они были важной частью их жизни. Защитниками, судьями, а иногда и палачами. Их держали за образец и мечту, к которой так отчаянно рвались эти мальчики. И потому стоявший на трибуне человек, виделся им почти кудесником. Высшей силой, что по своей воле могла изменить их жизнь в любую сторону.
        Хищно улыбнувшись и облизнув губы, Лифут Бакатария, резко повысил голос.
        - Так вот хер им в глотку по самые яйца. В этом городе мы, сука, власть. Мы защищаем наших купцов, наших торговцев, наших мастеровых и всякого гребанного гражданина! И всякий вшивый заморский сброд может катиться в самую глубокую бездну. И так, вот вам мое задание, детишки. Тот из вас, сопливых щенков, что до завтрашнего заката докажет, что он не трясущийся у мамкиных ног членосос, а настоящий мужчина, и сможет принести мне голову вожака долбаных косхаев по имени Газрумара, получит благодарность господина Сельтавии.
        Лифут Бакатария замолчал, явно довольный полученным результатом: мальчишки смотрели на него не отрывая глаз и даже не смея перешептываться. Это было хорошим завершением его маленького выступления. Подобную уличную шпану нужно было хорошенько озадачить, чтобы расшевелить самых прытких и толковых. Он уже начал было поворачиваться, как неожиданно у безмолвной толпы прорезался голосок:
        - А какой конкретно будет благодарность? - выкрикнул высокий и худощавый парень лет пятнадцати, стоявший в первом ряду.
        Мужчина вонзился пристальным взглядом в дерзкого паренька. Но тот даже не отвел глаз, продолжив смотреть прямо на него. У него была широкая челюсть, прямой нос с небольшой горбинкой, тонкие сжатые губы, а на левой щеке виднелся тонкий шрам. Темные волосы юноши были коротко и неровно острижены, а в слегка сощуренных серых глазах пылал тот особый наглый огонек, которым боги часто награждают уличных сорванцов вместе с жаждой большего. Одет он был в светло-серую тунику из шерсти, такие же штаны и кожаные сандалии.
        Бакатария одобрительно хмыкнул и кивнул парню:
        - Тот, кто принесёт мне голову косхая, станет человеком господина Сельтавии. А люди господина Сельтавии получают все. А теперь, сука, все быстро брысь по своим норам и хорошенько подумайте, а по плечам ли вам цена лучшей жизни или у вас хер не дорос. Завтра на закате я буду ждать самого везучего в таверне «Бычий норов». И помните, что если для меня вы пока все говно, то господин Сельтавия в вас верит. Уж не разочаруйте его, детки.
        Сказав это, мужчина слез с постамента и в сопровождении ещё троих бандитов покинул площадь. А следом за ними, почти сразу, начали разбредаться и уличные мальчишки. Совсем скоро рынок вновь обрел свой привычный вид и только четверо пареньков, включая того единственного, что рискнул задать вопрос Бакатарии, так и остались стоять посередине.
        - Ну, что скажешь Мицан? - обратился к нему невысокий, слегка пухлый паренек, с щеками залитыми румянцем и оттопыренными ушами. - Неужели справимся? Он нам человека убить поручил.
        - Не просто человека, Ирло, - проговорил длинноволосый юноша с худощавой фигурой, красивым узким лицом и большими, скорее подходящими девушке, глазами, которые к тому же обрамляли длинные ресницы. - Главу шайки бандитов из-за моря. Это не шуточки, парни. Тут скорее нас самих прикончат, чем мы что-то сделать успеем. Мицан, может ну его, а? Ну ведь глупости же все это. Ну не для наших зубов орешек.
        - Возможно не для твоих, Киран. А вот я за право стать человеком господина Сельтавии и камень сгрызу, - зло ответил ему высокий паренек. - Такой шанс раз в год дается и хер я его выпущу. Ладно, пойдемте уже. Времени у нас мало.
        Покинув площадь, мальчишки пошли по петляющим улочкам квартала Фелайты. Жившие тут люди, преимущественно из сословия блисов, вели сытую, но простую и незамысловатую жизнь, работая на рынках и в мастерских. Все вокруг, каждое здание и каждая улица, были пропитаны духом скромного, но уверенного достоинства, а зачастую и достатка. Мальчики шли между четырех и пятиэтажных доходных домов. Между мастерских дубильщиков, ткачей, красильщиков и гончаров. Между фонтанов, статуй полководцев, богов и царей. Между небольшими, зажатыми с трех сторон каменными домами, садов, полных груш, персиков, инжира и граната. И этот путь они легко могли проделать, даже если бы их глаза завязали повязкой. Ведь четверо парней шли по родным для них улицам, частью которых были они и сами. Рожденные в домах, имевшие семьи и кров, но воспитанные и выращенные непосредственно Кадифом.
        Они добрались почти до самой северной оконечности города, где на стыке кварталов Фелайты, Паоры и Аравенской гавани высились многочисленные склады. Местные даже в шутку называли их отдельным кварталом - Лежалым городком. Ведь тут, на бесконечных полках, в ящиках, сундуках и бочках, лежали бессчётные товары, свезенные со всего Тайлара и Внутреннего моря. Складов тут было так много, что некоторые из них простаивали годами, а то и десятилетиями. Но эта пустота и заброшенность редко была настоящей, ведь очень скоро такое местечко обзаводилось новыми жильцами или временными постояльцами.
        Дойдя до одного из дальних, обветшалых зданий, первый этаж которого был построен из красного кирпича, а второй сколочен из досок, четверо парней зашли внутрь. Почти весь зал был заставлен пыльными ящиками, доходящими до самого потолка - по большей части пустыми, хотя в некоторых из них до сих пор попадалась пеньковая веревка.
        Это помещение пустовало уже довольно давно, и пару лет назад его облюбовала компания местных мальчишек. Мицан понятия не имел, что же такого приключилось с хозяином или хозяевами, если даже их наследники не предъявили никаких прав на довольно просторный склад, но частенько благодарил богов за все те напасти, что они обрушили на головы этих неизвестных.
        Ведь теперь это было их место. Их убежище. Считай что дом, в котором они, и ещё с десяток парней и девчонок проводили куда больше времени, чем в своих родных жилищах. Тут они пили вино, играли в кости, ночевали, а иногда просто прятались от семей или других уличных шаек. Вообще, склад пустовал редко, но сегодня тайник принадлежал лишь им четверым, и друзья могли поговорить без лишних свидетелей.
        Дойдя до лестницы, четверка поднялась наверх, где их ждал большой стол, весьма грубо сбитый из досок разобранных ящиков, около десятки табуреток, несколько лежанок, с соломенными тюфяками и прибитые к стенам полки, на которых стояли глиняные горшки и кувшины.
        Оказавшись у ближайшей лежанки, Мицан рухнул на нее и, заложив за голову руки, закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он уснул, но в голове юноши ворошились десятки противоречивых мыслей, связанных с заданием Лифута Бакатарии.
        Убить Газрумару. Вот тебе и испытание для достойных.
        Конечно, большинство мальчишек плюнет на него, не рискнув связываться с заморскими головорезами. Но в этой толпе было несколько смелых и дерзких парней. Почти таких же, как он сам. И именно они внушали больше всего опасений Мицану. Что если другие успеют раньше него отрезать вожделенную голову? Или же наведут шуму, и этот самый Газрумара заляжет на дно или сам начнет охоту на своих охотников? Да и если Мицану вдруг повезет оказаться первым, то как совладать с бандой? Или как отделаться от нее так, чтобы вожак не заметил подвоха?
        Мысли роились в его голове, менялись, перерождались, исчезали и возникали вновь, принося с собой лишь новые вопросы. Вопросы, вопросы и ещё раз вопросы. И почти никаких ответов. Мицан не был настоящим бандитом. Да и убийцей тоже. У него не было такого опыта. Не было знаний. И он плохо понимал, как ему быть.
        Приподнявшись на лежаке, он посмотрел на своих парней, сидевших за столом. Они так боялись потревожить ход мысли своего негласного предводителя, что говорили почти шепотом. Пухлый Ирло, симпотяжка Киран, над которым всегда подшучивали из-за его внешности, и костлявый, с вытянутым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами Амолла. Самые надежные и самые проверенные люди в его жизни. И каждому из них предстояло сыграть свою роль в плане Мицана.
        Хотя слово «план», было слишком сильным для того еле уловимого контура из событий и действий, что только начинал проступать в голове юноши. Но Мицан не сомневался, что уже к вечеру он придумает, как быть. Перед его глазами маячил шанс на лучшую жизнь, шанс выбиться в важные люди, и он не желал его упускать. И для начала, ему нужны были сведения.
        - Киран и Амолла, - окликнул парней Мицан. - Надо бы побольше выяснить про этого Газрумару. В западной части гавани есть не то таверна, не то притон, в котором ошиваются местные фальты. Кажется, оно называется «Котелок шафрана». Потритесь там, поспрашивайте, может свезет и услышите что-то ценное.
        - Что узнать то нужно? - спросил вечно серьезный Амолла. Его взъерошенные волосы как всегда падали на глаза, отчего казалось, что их покрывает густая тень, скрывая истинные мысли и желания этого паренька.
        - Ну не знаю, может есть места куда он один ходит, или может у него есть странные или полезные для нас привычки. Может, кто-то знает, где он живет или где по вечерам сидит. В общем, что угодно, что полезным для нас будет. Только во имя всех богов, уж постарайтесь не нарваться на неприятности. А то я же без вас со скуки подохну.
        - Мы все сделаем Мицан. Только не волнуйся так сильно, а то я смущаюсь немного, - улыбнулся Киран.
        - Сделаем, - сухо подтвердил Амолла.
        - Так, а мне тогда что делать? - заволновался пухлый Ирло.
        - А ты дуй за вином и хлебом. И брынзы ещё притащи.
        - Это пока ты валяться на тюфяке будешь? - паренек недовольно насупил брови. Мицан вечно посылал его за едой, выпивкой, или с различными мелкими поручениями и ни разу не соизволил дать ему хотя бы самую мелкую монету авлий.
        - Именно.
        - Нормально ты так придумал Мицан. Справедливо очень.
        - Конечно, справедливо. Я ведь не просто лежать буду, а думать, как завалить Газрумару. План придумывать, детали всякие. Или думаешь, лучше меня справишься? - его слова прозвучали с недвусмысленным вызовом.
        - Да куда уж мне. Ты у нас башковитый. А хлеб с брынзой, так хлеб с брынзой, - улыбнулся Ирло, признавая свое поражение. Пухляк всегда бунтовал против их вожака, но бунтовал понарошку, только чтобы потом уступить. И каждый из них давно привык к этому маленькому ритуалу.
        Когда парни ушли, Мицан вновь откинулся на лежанке. Раньше он никогда не убивал человека. А в том, что убить придется именно ему, он даже не сомневался. Задание от самого господина Сельтиавии было слишком важным, слишком судьбоносным, чтобы передоверять его хоть кому-нибудь. Даже его парни, бывшие с ним почти что с самого рождения, могли дрогнуть или подвести. Так что рассчитывать ему нужно было лишь на самого себя.
        Юноша встал и, подойдя к полкам, проверил стоявшие там кувшины. Нужно было как-то разжечь пожар мыслей, и его внутренности отчаянно требовали для этого выпить. Хоть что-нибудь. Но похоже вчера кто-то допил все остатки и даже тайные запасы.
        Немного походив по этажу и обойдя вокруг стола, в тщетной попытке забыть про свербящее внутри чувство, он вернулся на лежанку и попытался выудить из своей памяти все, что уже слышал об этом Газрумаре и его людях.
        Их шайка целиком состояла из косхаев - жителей заморского государства Косхояр, о котором Мицан знал только то, что находилось оно в земле именуемой Фальтасарг, жители которого отличались красной кожей, молились каким-то совсем уж диковинным богам и торговали по всему Внутреннему морю.
        Вообще фальтов, как называли всех жителей Фальтасарга, в городе было не много, а приезжая они старались особо тут не задерживаться. Тайлары никогда не любили этих странных людей из-за моря, и за пределами гавани и торговых площадей, красная кожа вполне могла оказаться поводом для убийства. Но время от времени, какой-нибудь купец из Косхояра, Белраима, Масхаяра или ещё какой страны по ту сторону Внутреннего моря, разорялся или погибал, а команда его корабля застревала в Кадифе. И те, кому не удавалось наняться на другой корабль, быстро пополняли армию бездомных и безработных Аравеннской гавани.
        Впрочем, гавань редко встречала их теплом: фальтов там их постоянно били и резали. Причем делал это другой иноземный сброд, но уже клавринский. Жившим в Аравенах вулграм, харвенам, валринам и всем прочим северным дикарям, очень не нравилось, когда кто-то посягал на разгрузку судов или переноску купеческих товаров - их традиционной вотчины. А это, не считая проституции и торговли едой, были основные способы заработка в Аравеннах. Так что отчаявшиеся и никому ненужные фальты быстро опускались, спивались и лишались всякого достоинства, занимаясь совсем уж мерзкими и недостойными делами.
        Но порою среди брошенных корабельных команд попадались и весьма опасные и рисковые люди. Люди, вроде бывшего наемника Газрумары, который смог найти среди своих земляков достаточно крепких отморозков, чтобы сколотить собственную банду. Первую банду фальтов в Аравеннах.
        Раньше гавань держали клаврины, которым в затылок дышали выходцы из далекого южного гористого края, именуемого Айберу. Но где-то с год назад, две крупнейшие шайки северных варваров что-то не поделили между собой, устроив настоящую резню, в которую постепенно втянулись и остальные банды. В чем там был спор, Мицан не знал, да и никогда особо и не стремился выяснить. Может, снова не поделили улицы или право обслуживать купцов на разгрузках. Может дали о себе знать старые племенные раздоры, о которых не забывали даже тут, в Кадифе. А может один варвар отнял у другого свиную печёнку.
        Но как бы там ни было, вскоре после войны клавринских банд, в гавани освободилось очень много свободных мест для новой поросли. И одним из таких росточков как раз и стала банда Газрумары. Она быстро росла, набирая застрявшую в тайларской столице молодежь из Косхояра, и обирая мелких купцов, шлюх и носильщиков из числа фальтов, промышляя разбоем, убийствами, похищениями и вымогательством. За короткий срок люди Газрумары стали большой силой в трущобах. Но пока они не покидали пределов гавани, на их дела всем было плевать. Аравенны всегда были для Кадифа другим, чуждым миром. Черным гнилым пятном, полным грызущихся между собой шаек чужаков и варваров. Граждане Тайлара и свободные этрики старались избегать кривых и мрачных закоулков, отходящих от главной дороги, ведущей из порта в остальную часть города, а власти и вовсе делали вид, что этого места просто не существует.
        Но неожиданный успех видно вскружил косхаям головы, и они нарушили самый главный запрет для жителей Аравенн: полезли за пределы гавани, в Фелайту. Дней восемь назад их головорезы заявились в торговавшую рыболовецкой снастью лавку двух братьев-арлингов, находившеюся на самом краю Морского базара, который считался своеобразными «воротами», ведущими остальную часть города. Бандиты Газрумары потребовала от них постоянной дани и братья, естественно, отказались. Они находились в Фелайте, тайларском квартале, и тут были иные законы и правила. Но люди Газрумары либо решили, что на этриков, свободных, но лишенных гражданства жителей государства, правила не распространяются, либо и вовсе возомнили, что могут переписать негласные законы города. Получив отказ, они устроили в лавке погром, а братьям переломали ноги.
        И этим заморские головорезы невольно бросили вызов человеку, который защищал каждого купца и каждого лавочника в Каменном городе - господину Сэльтавии. А такое он не прощал никогда и никому. Всякого, кто волей или не волей смел перейти ему дорогу, очень скоро настигал злой рок. И Мицан искренне надеялся, что в этот раз именно ему выпадет честь стать орудием возмездия, и получить за это обещанную награду.
        Он потянулся на своей лежанке, поиграв слегка затекшими мышцами.
        Стать человеком господина Сельтавии было пределом мечтаний для любого мальчика-блиса из северной части Каменного города. Его люди, которых ещё называли клятвенниками, получали все блага и все радости этой жизни. Они не знали голода, бедности или любой иной нужды. Их все уважали и боялись, ведь именно они, а не сановники или городские стражи, именуемые в народе меднолобыми, за свои шлемы из начищенной меди, были в кварталах настоящей властью.
        Господин Сэльтавия подмял под себя весь Каменный город ещё до рождения Мицана. Как рассказывали старики, частенько коротавшие вечера в саду недалеко от его дома, когда пала царская династия Ардишей, то охватившая государство Смута вышла как раз из Прибрежных врат столицы. Великий город, раньше послушный крепкой власти Яшмового дворца, неожиданно оказался предоставлен сам себе и его улицы и кварталы погрузились в пучину хаоса. В один миг их наполнили банды, которые все время грызлись, а то и всерьез воевали между собой. За право собирать дань с торговцев и мастерских, за право воровать на той или иной улице, за право сбывать краденое и перевозить товары, и даже - за разные политические силы, охотно привлекавшие их к своей постоянной борьбе.
        Весь Кадиф тогда больше походил на Аравенны. Не внешне, конечно, но по своему духу. На его нарядных улицах, между садами и фонтанами, дворцами и храмами, вечно лилась кровь. Закон, забытый и отторгнутый, больше не имел никакой власти, и каждая улица сражалась с соседней. Положить конец этой войне не мог никто. Синклит и благородные были слишком заняты убийством друг друга и усмирением провинций, а сами городские банды были слишком малы, чтобы взять под контроль хотя бы один квартал, и в тоже время слишком велики, чтобы их могли до конца вырезать другие.
        Так продолжалось годами, пока о себе не заявил один человек по имени Кирот Сэльтавия. Хотя сам он и был родом из столицы, все детство и юность он провел на северном побережье Внутреннего моря, где вместе с другими лихими людьми ловил рабов для продажи на рынках Нового Тайлара. Сколотив состояние, он вернулся в родной город, где поначалу занялся ростовщичеством.
        Как рассказывали старики, ещё помнившие те времена, процент у него был ниже чем у других, срок ссуды дольше, да и дела он вел без подвохов, а потому люди к нему шли охотно. Но вот с должниками он расправлялся без всякой жалости, забирая при малейшей просрочке себе все их имущество и убивая особо упрямых. Кроме того, на него работали наемники, которые за небольшую плату начали защищать прочих купцов и лавочников. Так, приумножив свое состояние и набрав небольшую армию из уличных головорезов, Кирот Сэльтавия начал подминать город под себя, расправляясь со всеми соседними бандами. Причем, как и с ростовщичеством, действовал он жестоко, устраивая скорые расправы над всеми посмевшими ему сопротивляться или бросать вызов.
        О тех временах ходили самые разные слухи. И верить доброй половине из них явно не стоило. Говорили даже, что везение Сэльтавии было отнюдь не случайным, а связанным с Первым старейшиной Шето Тайвишем, который примерно в то же время утвердился в Синклите. Но вот что было точным, так это то, что Кирот Сэльтавия, которого со временем все стали именовать господином Сэльтавия, подчинил себе все банды Каменного города и уже почти два десятилетия заправлял его теневой жизнью.
        Ход мыслей Мицана прервал скрип ведущей на второй этаж лестницы. Он привстал на одном локте, чтобы получше разглядеть гостя и тут же рухнул назад, тяжело выдохнув.
        Из люка показалась худенькая девчушка четырнадцати лет. У нее было круглое лицо с волосами, опускавшимися чуть ниже щек, большой рот с крупными зубами между которыми зияла щель, маленький подбородок и широкие ноздри. Ее крупные глаза прямо таки святились какой-то детской наивностью, а пышные ресницы вечно хлопали. Одета она была в легкое белое платье с зеленой каймой, которое удивительным образом только подчеркивало все недостатки ее фигуры - от плоской груди до узких костлявых бедер. Увидев его, девочка смущенно улыбнулась, опустив свои большие темно-серые глаза.
        - Ой, привет Мийан, - тихо проговорила девчонка. Она вечно стеснялась своих зубов и когда говорила, старалась прикрывать их верхней губой или ладошкой. - Я думала, что тут сейчас нет никого.
        - Я тоже так думал, Ярна.
        Она смутилась ещё сильнее, и на щеках ее проступил легкий розовый румянец.
        - Можно я тут побуду, Мицан?
        - Да делай что хочешь, только меня не дергай!
        - Спасибо! - радостно взвизгнула она и тут же смущенно прикрыла ладошкой рот. - Я тихонько тихо буду. Обещаю.
        - Ты сегодня что-то совсем рано. Неужели в таверне работы нет?
        - Я… я сегодня утром работала. Все дела сделала, вот хозяин меня и отпустил пораньше.
        Она врала. Это можно было понять едва взглянув на ее смущенный и растерянный вид, но Мицану было все равно. Он не был ей братом, отцом или мужем, чтобы указывать, чем заниматься, куда ходить или как строить свою жизнь.
        Небрежно махнув рукой, давая понять, что ответ его вполне устраивает, он откинулся на своей лежанке, и закрыл глаза.
        Эту девчонку он знал почти всю свою жизнь - он жила в доме напротив и в детстве даже играли вместе. А лет с семи или восьми она постоянно увивалась за ним и его компанией, следуя повсюду как тень, а точнее как крохотная неприметная мышка. Вот и сейчас он сильно сомневался, что она пришла сюда случайно. Случайно, ага. Небось следила за ними с самой площади.
        Отойдя от лестницы, девчонка подошла к столу и начала приводить его в порядок. Перемещалась и работала она почти бесшумно, держа данное Мицану обещание, но появление Ярны все равно окончательно спутало и перемешало его мысли.
        Никакого плана у него не было и близко, сколь он и не напрягал свою голову.
        Мицан невольно начал наблюдать за незваной гостьей. Вначале она подметала, потом расставляла кувшины и протирала стол и табуретки, не пойми откуда взявшейся тряпкой. Ярна всегда пыталась придать этому логову хоть какой-нибудь уют. Время от времени она приносила цветы, или старые коврики и покрывала, а однажды даже притащила статуэтку богини Венатары - покровительницы и защитницы всякого дома. Правда, кто-то утащил ее через два дня. Но Ярна не сдавалась и с завидным упорством продолжала облагораживать их заброшенный склад, словно и вправду пытаясь превратить его в полноценное жилище.
        Хотя это странное стремление девочки можно было понять - ее собственный дом был не самым приятным местом. Особенно после того как умерла ее мать, а отец, старый бездельник и пьяница, притащил домой не то беглую рабыню, не то вольноотпущенную из какого-то клавринского племени.
        Мицан плотно закрыл глаза, прислушиваясь к тихому шелесту веника в руках девочки. Он хорошо помнил мать Ярны - высокую, худую, словно бы высушенную, поседевшую ещё в ранней юности, тихую голосом и нравом. Она никогда не кричала и не ругалась, безропотно терпя все, чтобы с ней не происходило. Когда ее бил муж, когда ее обсчитывали на базаре, когда над ней издевались соседские дети, норовя кинуть в нее камешком или сорвать платье на улице. Даже когда однажды Мицан с пьяной дури швырнул в нее кувшином вина, она и слово ему не сказала. Лишь вытерла кровь с разбитой губы и пошла застирывать заношенное платье.
        Кроме Ярны у нее было ещё трое детей. Двое сыновей, один из которых пошел служить в походную тагму, и, кажется, сгинул где-то на севере, а второй жил тут, но пил ну просыхая. Ну и старшая дочь Мирея, торговка, обладавшая скорее мужицким характером. Именно она и тянула на себе всю эту семью. Особенно после того, как год назад их мать умерла от лихорадки.
        Когда это случилось, Ярана, раньше следившая за домашним хозяйством, стала мыть полы и посуду в ближайшей таверне и, как поговаривали злые языки, оказывать и некоторые другие услуги владельцу заведения. Но Мицан точно знал, что все это враки и наговоры - здоровенный джасурский бугай Урпано Сойви всегда больше засматривался на мальчиков, чем на невзрачную и тихую поломойку.
        Вот только обидным разговорам про Ярну это не мешало и однажды Мицану, пожалевшему беззащитную девчонку, даже пришлось проучить одного уж слишком неудачно пошутившего паренька. После чего тут же поползли слухи, что Ярна стала его девчонкой. К большому неудовольствию самого Мицана.
        Лестница вновь заскрипела, и из проема показался слегка запыхавшийся Ирло. В левой руке он держал пузатый кувшин, а в правой большой мешок. Следом за ним поднялся Патар - крепкий, широкоплечий паренек, державший в мускулистых руках сразу четыре кувшина. Его длинные немытые волосы были собраны в хвостик, а верхнюю губу покрывал легкий пушок, которому вскоре предстояло стать усами. Вся его одежда была в муке и маслянистых пятнах - он подрабатывал подмастерьем у пекаря и сегодня как раз не смог прийти на площадь из-за неожиданно свалившейся на него работы.
        - Привет Патар, - окрикнул его Мицан. - Освободился, наконец?
        - Ага, - отозвался он. - Задолбал меня Даория уже в конец. В край просто. День ото дня работы все больше и больше, а что до денег, так вечно какие-нибудь отговорки. Вот сегодня я хренову тучу мешков с мукой перетаскал, а что в награду? Семь лепешек и обещание, что уж в следующее шестдневье он точно со мной расплатиться. В который раз.
        - Ну, лепёшки то ты с собой принес, я надеюсь?
        - А то, конечно принесли! - потряс мешком Ирло. - Брынзу я тоже захватил. И вина вон смотри сколько, так что ты у меня в должниках теперь будешь.
        - Ага. В следующее шестидневье сочтемся.
        Они засмеялись. Мицан встал со своей лежанки и подошел к столу, на котором уже раскладывали свои гостинцы Патар с Ирло. Пухлый парень не без гордости вытащил из мешка семь крупных, ещё горячих лепешек, а следом за ним большой кружок брынзы, завернутой в тряпочку. Они достали с полки глиняные чаши и разлив в них вино выпили, закусив хлебом. Вино было слабым, сильно разбавленным водой и отдавало кислятиной, а вот лепешки как всегда были хороши. Все же Рего Даория был славным пекарем, хотя и скупым до неприличия. Но и Патар не оставался у него в долгу, время от времени прихватывая с собой что-нибудь ценное из лавки. Мицан вспомнил, как пару месяцев назад он утащил большой кувшин с маслом и пока искал, кому бы его продать, умудрился поскользнуться и облить себя с ног до головы, а потом три дня не показывался на глаза Даории.
        Трое парней выпили ещё и съели по полоске сухой и пересоленной брынзы. Потом налили ещё.
        Мицан поискал глазами Ярну, но ее нигде не было видно. Он совсем не заметил, как девочка успела уйти. Хотя, может она никуда и не уходила - временами девчушка могла забиться в какой-нибудь дальний уголок и сидеть там словно мышка.
        Через пару часов, когда трое парней разделались с одним кувшином и бодро налегали на второй, из люка показались Киран и Амолла. Поздоровавшись с Патаром, они сели за стол. Киран тут же взял себе чашу, а Амолла отщипнул небольшой кусочек хлеба.
        - Ну, рассказывайте что узнали, - улыбнулся друзьям Мицан.
        - Узнали мы, если честно, немного, - голос Амоллы прозвучал мрачнее обычного. - С нами там особо никто и разговаривать то не хотел, мы ж тайлары.
        - Но нам удалось подпоить одного косхайского грузчика, - заулыбался Киран,
        - Ага, только тайларен он знал мало, а про Газрумару и того меньше, - его компаньон явно не разделял веселого настроя.
        - И все же язык у него после второго кувшина неслабо так развязался.
        - Ну, хоть что-то ценное он вам рассказал? - Мицан помрачнел. Он искренне надеялся, что парни упростят ему задачу.
        - Смотря, что считать ценным, - Амолла налил себе вина, посмаковал его, а потом заел хлебом. - Грузчик болтал много и не всегда по делу, но из его слов мы поняли, что Газрумара почти весь день по гавани шляется. Ну там лавочников обирает, встречается с кем-нибудь, запугивает, или просто щеголяет важностью и страхом. А вот по вечерам он часто сидит со своими парнями в заведении «Новый Костагир». Там вроде как готовят такое особое блюдо, что-то вроде рыбного бульона с пряностями, в который кидают лапшу, овощи, мясо, гадость всякую морскую, орешки и ещё кучу всякого. Косхаи и белраи это чуть ли не каждый вечер едет, усевшись в кружок. У них это что-то вроде обязательного ритуала. Запамятовал, как называется…
        - Парлабасата, - проговорил Киран.
        - Что?
        - Блюдо и ритуал так называются. Парлабасата.
        - А, ну да, точно. Параба… Парсата… ну, это самое, в общем. Так вот, Газрумара и его люди обычай этот чтят и порою до самой полуночи из «Костагира» не выходят. Причем местечко, это, как я понял, довольно дорогое. Особенно по меркам гавани. Оно даже построено не из кирпичей и досок, как почти все там, а из обтесанного камня. Охрана у него хорошая, так что всякий сброд с улиц там не появляется, а главное - на входе там всех шманают, чтобы с оружием не заходили. Так что пока Газрумара внутри, он считай в крепости.
        - Ещё что узнали?
        - Ещё грузчик нам все уши прожужжал про то, как тут тяжело фальтам, и что большинство из них в нищете и бесправии живет. Работы у них мало или вообще нет, вулгры и прочие клаврины их постоянно бьют, а портовые сановники обирают до нитки при любом поводе. Ну а те из них, что хоть как то поднялись, никак не защищают и не помогают своим землякам. Вот, к примеру, носильщик с месяц назад решил просить Газрумару с работой ему помочь. Ничего особенного, так просто чтобы его на постоянку взяли в лавку или на склад какой. Увидел его на улице, бросился в ноги и давай молить. Но тот ему только под ребра сапогом дал и в лицо плюнул. И, говорят, у многих косхаев и прочих фальтов на Газрумару зуб есть. Кому в помощи отказал, кому дорогу перешел, кого без денег оставил, кого покалечил, а у кого родню или друзей прирезал. Так что не любят его в гавани ни свои, ни чужие.
        - Охеренно важные сведения, - Мицан тяжело вздохнул. - Теперь мы знаем, что Газрумара - жадный ублюдок, который хер клал на своих соотечественников. Парни, я вроде посылал вас разузнать о его привычках, об окружении, о том, где он живет или хотя бы ночует часто, а вы возвращаетесь и пересказываете сопли всякого иностранного сброда. Эка невидаль - жизнь у них тяжелая. Тоже мне откровение. Будто бы у нас она сладкая, что медовая коврижка. Ну же, парни, напрягите память. Не верю я, что это все что вам удалось выведать!
        - Ты прав, не все, - Киран подставил стакан и Мицан налил ему до краев. - Самое интересное я напоследок приберечь решил. Когда косхайский носильщик совсем напился, он нам рассказал об одной слабости бандита. Газрумара-то падок на молоденьких, едва-едва созревших девочек. Как видит таких - так сразу голову теряет. Особенно его манят те, что с фигуркой как у мальчика, а кожей побелее. Поэтому в гавани от него в основном вулгринки и прочие северные варварки страдают. Вот на днях, говорят, девчонку лет десяти от роду, оприходовал. Вулгрианку кажется, но не суть. Встретил он ее на каком-то дворе, зажал в углу и бросил на землю ситал. Она, дура такая, тут же за ними нагнулась, а он платье ей задрал, рот рукой зажал и давай свое дело делать, а когда ее мать выбежала, так он даже глазом не повел. Только пару монет ей в зубы сунул. И что ты думаешь? Эта баба ему потом ещё и в ноги кланялась и почаще заходить уговаривала. А вот девчонка, как говорят, умом тронулась. Сидит теперь целыми днями голышом на улице, в навозе палочкой ковыряется и мычит как корова. В общем мерзкое и дрянное место эти Аравенны. И
люди там такие же живут.
        Мицан помассировал виски, сосредотачиваясь. Его мысли, постепенно начали собираться, цепляясь за новые сведения. Теперь он знал, где можно найти Газрумару, кое-что о его пристрастиях и что местные его ненавидят, а значит, если увидят как бандиту в переулке отрезают голову, то на помощь не придут и трепаться тоже особо не станут. Этого было немного, но всяко лучше чем ничего.
        - И? Нам-то что с его пристрастий? - встрял в разговор Ирло. - Да пусть хоть мальчиков, хоть овечек, хоть дружков своих сношает. Или они его все толпой. Нам-то до этого дело какое? Вроде что он мразь и ублюдок мы и так тут все догадывались. Великие горести! Да будь он хоть евнухом - мне вот вообще по херу. Лифут Бакатария приказал его кокнуть, а не его любовные желания выяснить.
        - Эх, Ирло, все же ты тугодум, каких поискать ещё надо, - Мицан приобнял его одной рукой, а другой плеснул вина из кувшина в опустевшую чашу. - Раз уж тебе все разжёвывать надо, то слушай меня сейчас внимательно и лови суть. И так, мы знаем, что по вечерам он сидит в определенной таверне и при виде малолеток у него в штанах торчком, а голову сносит. А это уже дает нам кое-какие возможности. Вот, к примеру, как думаешь, он вместе с охраной будет девку трахать? Вряд ли. Скорее захочет наедине с ней побыть и отведет куда-нибудь, где мешать не станут. А вот куда именно он пойдет всегда проследить можно. Сечешь теперь?
        - Теперь то секу, но сколько нам ждать придется пока он цыпанет себе кого? Да и где это случится, тоже вопрос. По тавернам, знаешь ли, малолетки не особо шляются. А Лифут времени только до следующего заката дал. И не одни мы в охотниках.
        - Мы тебе не сказали, - Киран понизил голос, словно опасаясь, что его кто-то услышит. - На Газрумару уже нападала сегодня парочка каких то дурачков. С ножами бросились, когда он по улице шел. Их его люди, конечно, так отделали, что живого места не осталось, но что-то мне подсказывает, что и сегодня ночью и завтра кто-нибудь точно попробует повторить их подвиг. И вряд ли единожды. Как бы Газрумара на дно не залег.
        Мицан тяжело вздохнул и в несколько глотков осушил наполненную чашу. Время и вправду играло против них. Парни допили второй кувшин и доели третью по счету лепешку. От выпивки у юноши начала слегка кружится голова, но мысли пока оставались ясными.
        - Может, сами ему кого подложим? - нарушил затянувшееся молчание Патар.
        - А что, неплохая идея, - оживился Ирло.
        - Кого подкладывать то будешь? - поинтересовался у него Амолла
        - Ну не знаю… может Кирана в девку нарядить? Он как раз личиком похож. Вон ресницы какие, любая баба обзавидуется. Да и фигурка у него как раз как косхай любит.
        - Да пошел ты ублюдок, - зашипел на него Киран, заливаясь краской.
        - Сам иди! Я виноват, что ты на девку смахиваешь?
        - Тихо вы оба, - прервал намечающуюся перепалку Мицан. - Не бойся Киран, не будем мы из тебя девку делать.
        - Спасибо хоть на этом, - сквозь зубы процедил он.
        - Не благодари. Но вообще идея то и правда стоящая. Только вот не соображу, кого бы нам для нее подрядить?
        - Может шлюху какую купим? - предложил Патар.
        - Нет, на шлюху он не клюнет, - холодно проговорил Амолла. Он как обычно не пил и даже к еде толком не притронулся. Только перекатывал по столу пустую чашу. - Грузчик говорил, что ему именно невинных портить нравится.
        - Эх, тогда Киран тоже не подойдет, - заржал Ирло, лишь чудом увернувшись от брошенной в него чашки. Пролетев через весь зал, она угодила в стену, разлетевшись на мелкие осколки.
        - Я пойду.
        Мицан так и не понял, откуда появилась Ярна. Она словно возникла из пустоты, и теперь стояла перед ними опустив глаза и теребя в руках край своего платья.
        - Опа, Мышь? А ты откуда взялась? - удивленно уставился на нее Ирло. - Мицан, ты знал, что она тут?
        - Знал, она ещё пока вас не было пришла.
        - То-то я смотрю, что прибрано кругом и стол чистый. Не дури, Мышь, ты же понятия не имеешь о чем мы тут говорим и на что подрядиться хочешь. Или домой лучше. Или в таверну полы мыть. Или другими бабскими делами займись.
        - Я могу помочь, - упрямо повторила девчонка, злобно посмотрев на пухлого паренька. - И все я знаю и понимаю. Я у площади была. Слышала, о чем там говорили. Думаешь это такая великая тайна, что вы задумали убить Газрумару, чтобы попасть в банду Сельтавии? Сами же говорили, что он любит молоденьких девочек. Таких как я. И чтобы его выманить, вам нужен кто-то вроде меня. Так что же я не поняла, Ирло? Потрудись-ка объяснить!
        Ярна насупилась. Ее и без того широкие ноздри раздулись ещё сильнее, а тонкие бровки сошлись, превратившись в гневную черточку. Мицан ещё ни разу в жизни не видел эту девочку такой. Он то искренне полагал, что она столь же безобидна и тиха как ее мать. Что в нее хоть камень кинь - только поблагодарит и поклонится. Мышка, одним словом. А оказывается, тот огонек, что боги замешали в кровь ее сестры, не чужд и ей тоже.
        - Но-но, спокойнее подруга, - Ирло засмеялся и выставил перед собой руки в слегка наигранном примирительном жесте. - Разбушевалась как пьяная гарпия. Того глядишь глаза выцарапаешь. Слушай, Мышка, раз ты у нас такая боевая оказалась, то может, ты для нас и косхая убьешь?
        - Если надо будет.
        - Ба, да у нас тут даже не гарпия, а настоящая воительница! Прямо как в тех легендах о венкарских девках, что защищали город, переодевшись в доспехи своих мужиков, когда те от воинов палтарнского владыки сбежали. Эй, Мышь, может у нас тут где-нибудь и щит с копьем припрятаны?
        - Захлопни пасть, Ирло, - Мицану совсем не понравилось охватившее его друга веселье. - Ярна, ты хоть сама-то понимаешь, на что соглашаешься?
        - Понимаю, Мицан, - голос ее вновь стал тихим и кротким, а пальцы с силой впились в подол.
        - А я вот что-то сомневаюсь. Давай ка я тебе ещё раз все повторю: ты хочешь в ночь пойти в гавань, в чужеземное заведение, там подойти к уроду, которого даже свои ненавидят и который на мелких девках двинут и выманить его. И в это время ты будешь там одна. И если он тебя, к примеру, в чулан потащит, мы никак тебе не поможем. Даже не узнаем об этом. Это ты понимаешь?
        - Понимаю.
        Она подняла свои больше глаза и посмотрела на Мицана с какой-то удивительной теплотой и преданностью, от которых ему стало немного не по себе. Может все эти шуточки, что Ярна на него запала, были не такими уж и глупыми? С того самого дня как он заступился за нее, дав пару раз по зубам ее обидчику, она все время старалась оказаться с ним рядом. Она стирала его одежду, готовила и приносила ему еду. А порой, когда он ночевал на складе, она тоже приходила, сославшись на очередные проблемы дома, и ложилась в дальнем уголке. Раньше Мицан особо не придавал этому значения, но вот сейчас…
        Девочка вновь опустила взгляд. Она стояла перед ним, закусив губу. Ее пальцы, державшие край платья, впились ногтями друг в друга, а по ее хрупкому телу прокатывалась легкая дрожь. Было видно, что сейчас ей страшно. Очень страшно. Наверное, она уже тысячу раз пожалела о своих словах, но всеми силами старалась не показывать этого.
        «Бедная глупышка», - подумал Мицан. Принятое им решение было непростым. Тяжелым. Но он просто не мог поступить он иначе.
        - Ярна, только во имя всех богов - береги себя. И спасибо тебе большое, - от его слов она вздрогнула, и с её губ слетел тихий вздох. Мицан же продолжал. - Парни, времени у нас в обрез, так что идти надо прямо сейчас. Надеюсь, что ваш носильщик не соврал, и мы застанем Газрумару в «Костагире».
        Собрались они быстро. Мицан напоследок залпом выпил чашку вина, достал пращу с несколькими свинцовыми снарядами, а Ирло вытащил откуда-то маленькую статуэтку закутанной в серый саван костлявой фигуры с двумя волками - белым и черным, лежащими у его ног. Это был Моруф - владыка загробного мира, проводник и последний утешитель всякой души, покидающей этот мир. Положив перед фигуркой кусочки хлеба и брынзы, Ирло полил их вином и, шлепнув сверху рукой, прошептал:
        - Прими мою скромную жертву Путеводник и обойди меня стороной.
        - Ты чего, Моруфу только живая жертва нужна, - взволновано проговорил Патар, схватившись за висящий на его шее защитный амулет. - Это же не Бахан или Лотак. Утешитель и обидеться может.
        - Да где я тебе сейчас живую жертву то найду? Тебе что ли кровь пустить надо было? - раздраженно ответил Ирло.
        - Лучше тогда вообще без жертвы, чем его гнев кликать. Если он услышал твою просьбу и являлся за даром, а он ему не понравится… - парень сложил руки в защитном жесте. - Убереги нас все другие боги от его гнева.
        - Пойдемте уже, - прервал их Мицан. - Сделанного не воротишь.
        - Ага, не воротишь. Только и от проклятья тоже не отделаешься, - пробурчал Патар.
        Пока они спускались по лестнице и шли через склад, Патар и Ирло постоянно зло переглядывались, шипели, так и норовя толкнуть друг дружку локтем.
        Мицан никогда не был набожным или суеверным. Как и все блисы и палины, он любил пышные торжества на Летние и Зимние мистерии, участвовал в ритуальных гаданиях, приносил жертву на первый день года и держал дома парочку статуэток богов. Но в остальном же весь его жизненный опыт даже не говорил, а кричал истошным воплем, что богам нет никакого дела до большинства их творений. И Мицан был точно уверен, что даже если он однажды разбогатеет, купит белого быка, которого потом принесут в жертву служители храма, измазав его кровью священного животного, единственное что с ним случиться - так это он испортит одежду и обеднеет примерно на две тысячи ситалов.
        Но вот Патар искренне верил в промысел богов. И Ирло тоже, хотя и по-глупому. И сейчас эти двое вполне могли убедить самих себя, а следом и доверчивую Ярну, что из-за дурной выходки с даром на них легло проклятье Утешителя. А с таким настроем их дело было почти обречено. У Мицана то и плана как такового не было, так, смутные намётки, в которых самую большую роль играла удача. А если ещё и его люди начнут в себе сомневаться? Нет, такого он допустить не мог.
        - Киран, а где этот «Новый Костагир» находится?
        - Прямо на главной улице. Ну, на той, широкой, что от причалов прямиком к Морскому рынку ведет. Там ещё Бронзовый истукан рядышком, так что мимо мы точно не пройдем. Да и здание это не с чем не спутаешь.
        - Тогда через Фелайту пойдем. Неохота мне что-то портовую вонь нюхать.
        На улице уже вечерело. Солнце упрямо катилось к горизонту, обещая вскоре скрыться от глаз людей, и передать мир во власть своей бледной сестры. Мицан глубоко втянул запахи города, и постарался сосредоточиться. Ночью и без того неспокойная гавань становилась крайне опасным местом, выплескивая наружу самых худших представителей всех тех народов, что набились в это уродливое преддверье Кадифа. Даже недолгая прогулка по ее извилистым и тесным улочкам могла кончиться скорой и кровавой трагедией.
        Аравенская гавань совсем не походила на остальную часть города и даже Тайларом считалась лишь отчасти. Граждане государства, если не считать парочки портовых чиновников, никогда тут не жили, и даже этрики, кроме разве что вулгров, предпочитали селиться где-нибудь подальше. Зато тут можно было встретить уроженцев всевозможных клавринских племен, белобрысых, с кожей цвета молока, асхельтанов, которые соседствовали со смуглыми айберинами и краснокожими фальтами и даже коренастых саргшемарцев с миндалевидными глазами и волосами, похожими на толстые нити. Казалось, что весь сброд, изгнанный с обоих берегов Внутреннего моря набился в эти гнилые трущобы. И окружающая атмосфера очень этому соответствовала.
        Большая часть зданий были построены из дерева и лишь изредка превышали два этажа, напоминая избушки, что больше бы подошли варварской деревне, чем столице великого государства. Вместо мостовых тут были вытоптанные тропинки, в которых с трудом просматривались булыжники или побитые кирпичи. Вместо фонтанов - лишь редкие колодцы, воду из которых пили лишь самоубийцы. Вместо прудов - выгребные ямы, а обычные для Кадифа полные фруктовых деревьев сады, заменяли огороды местных. Даже красная и оранжевая черепица, покрывавшие почти все тайларские здания, здесь не встречались.
        Кадиф был могуч и прекрасен. Он поражал своей красотой и роскошью. Своими дворцами, храмами и многочисленными памятниками. Аравенны же поражали грязью, низостью и глубиной человеческого падения. Гавань чем-то напоминала гнилую хворь, пожирающую конечность могучего атлета. И как и в случае с хворью, ее давно нужно было отсечь, пока она не успела расползтись и убить всё тело.
        Увы, царь Убар Ардиш, который полностью перестроил Кадиф, превратив его из кирпичного в мраморный и каменный, так и не успел снести эти уродливых хибары. Его сына, ставшего последним из царей, прирезали раньше, чем он успел взойти на престол. А все последующие годы, когда страна сначала рвалась на части в гражданских войнах и мятежах, а потом медленно зализывала раны, ни у кого так и не нашлось денег или желания, чтобы избавиться от этого уродливого рассадника всевозможных мерзостей. И совсем не исключено, что дело было все же в желании.
        Для всех приличных и состоятельных купцов в западной части города была открыта Ягфенская гавань. Чистая, безопасная, с отделанными мрамором и гранитом причалами, аккуратными тавернами, постоялыми дворами и торговыми конторами. Вот только там нужно было платить пошлину за товары, а все корабли внимательно осматривались сановниками. А это устраивало далеко не всех. И как бы не была убога, страшна и мерзка Аравенская гавань, ежедневно через неё текла полноводная река серебра. И текла она мимо цепких рук и зорких глаз сановников, исправно наполняла карманы очень важных и влиятельных людей. А они, в свою очередь, защищали и оберегали эту дыру, бывшую для немногих избранных настоящей золоторудной шахтой.
        Пройдя по пустынным улочкам квартала до самого Морского рынка, Мицан остановился оглядеться.
        Хотя рынок и назывался морским, торговали тут чем придется. Среди его рядов и лавок можно было найти специи, ткани, краски, оружие, снасти, рога и кости зверей и саргшемарские золотые безделушки. С краю был даже небольшой постамент для рабского аукциона. Правда сейчас большая часть лотков уже была закрыта, а уличные купцы расходились по домам, укладывая нераспроданные товары на телеги и тележки.
        Мицан вытащил из-за пазухи кошелек, пересчитал лежавшие там монеты и поискал глазами нужного торговца. Как раз недалеко от них высокий мужчина в серой тунике и заляпанном кровью фартуке грузил на запряженную волом телегу клетки с курицами, рябчиками, гусями, перепёлками и фазанами.
        - Почем курица будет, уважаемый? - проговорил юноша, подойдя к торговцу.
        Мужчина откинул со лба посидевшие пряди жидких волос и, смерив его взглядом, проговорил:
        - Двух по двадцать отдаю.
        - Ты чего это? Не время сейчас отовариваться, - удивленно зашептал ему Ирло, но Мицан лишь раздраженно махнул на него рукой.
        - Ты цены то до небес не задирай, я же у тебя не гуся и не фазана беру, а курицу. Да и две мне не нужны. Одну за пять возьму.
        - Мало это. Да ведь и я с клетками отдаю, а они тоже денег стоят. Одну за двенадцать отдам.
        - А ты мне без клетки отдай. За шесть.
        - Говорю же тебе пацан, мало это. Клетку не хочешь брать - не бери. Твое дело. Но себя я грабить не позволю, а все прочие торговцы живности ушли уже, так что нет у тебя выбора. За десять отдам.
        - Семь дам и то лишь потому, что час уже поздний.
        - Восемь.
        - По рукам.
        Мицан вновь достал кошелек и с деловитым видом пересчитал мелкие монеты авлии, пока купец вытаскивал из клетки раскудахтавшуюся курицу. Парень перехватил ее, взяв за ноги и горло, и быстро пошел прочь, пока купец пересчитывал деньги.
        - Эй, стоять пацан, где ещё три ситала, сучий ты выродок!
        Купец выхватил большой нож из недр своей телеги и кинулся за парнями и девчонкой, но пока он добежал до края площади, они уже скрылись в лабиринте улиц.
        - Чтобы эта курица тебе глаза выклевала! Чтобы у тебя отросток загноился, псина ты недорезанная! Слышишь меня ты - осел хряком поиметый! - торговец погрозил им ножом и с досадой пошел обратно к своим клеткам.
        Забежав в пустой дворик между домами, Мицан остановился и протянул Ирло курицу.
        - На, исправляйся.
        Пухлый паренек неуверенно принял птицу. Она слегка наклонила голову и посмотрела на него изучающе.
        - В смысле исправляйся? - осторожно проговорил он.
        - Уже успел забыть, о чем Патар говорил? Вот тебе курица, задобри ей Моруфа, а то нам сейчас только богов прогневить не хватает. Нож то у тебя есть?
        Ирло чуть растерянно кивнул и покрутил в руках курицу. Встав на колени и прижав одной рукой птицу к земле, он покрутил в руке небольшой, примерно с ладонь нож, замахнулся и замер в нерешительности.
        - У меня же с собой статуэтки нету. Я ее там, на складе оставил. Как же без статуэтки-то?
        - Как, как. А как путешественники жертвы приносят? - Мицан начинал злиться. Мало того, что он расстался с последними ситалами из-за дурацких суеверий, так ещё и Ирло начал строить из себя дурочка. - Боги и без всяких статуэток всё, что им надо узнают. А если Моруф на тебя и вправду обиделся, как Патар говорит, то значит, он сейчас за тобой очень пристально наблюдает. Так что давай, задобри уже Утешителя, пока на нас всех его проклятье не легло.
        Ирло судорожно кивнул, сглотнул подступивший к горлу ком, от чего его кадык смешно дернулся. Рука с ножом поднялась вверх в замахе, но тут же замерла. Невозмутимая курица только повернула в его сторону голову и посмотрела немигающим черным глазом.
        - Гарпии тебя раздери, Ирло! Ты что курицу убить не можешь?!
        - Да все я могу! Просто я, я… - голос парня предательски сорвался, перейдя на визг.
        - Давай, кому сказал! Или вместо этой курицы я сейчас тебя в жертву принесу!
        Нож резко опустился, пригвоздив птицу к земле. Она истошно завопила и забилась в конвульсиях, разбрызгивая кровь по мостовой. Несколько крупных капель попали на одежду Ирло и расползлись по ней красными пятнами.
        - Прими наш дар, великий Утешитель и обойди стороной, - спокойным и ровным голосом проговорил Патар, крепко схватившись за висящий на его шее оберег. - Пусть не настанет наш час встречи раньше отмеренного срока.
        Нагнувшись, он обмакнул пальцы в куриную кровь и провел по лбу сначала себе, а потом Ирло. Пухлый парень вздрогнул, словно к нему приложились горячим угольком и отвернулся в сторону. Подмастерья пекаря вопросительно посмотрел на остальных. Первой к нему подошла Ярна. Сложив руки в благодарственном жесте, она подставила лоб.
        - Прими дар и обойди.
        Следом за ней тоже самое сделал Киран. Мицан тяжело вздохнул, и тоже принял благословение бога. В жертвы он верил не шибко сильно, зато надеялся, что смерть курицы успокоит его маленькую банду.
        - Ну, надеюсь, что теперь Моруф задобрен. Пойдемте что ли, нам бы поторопиться.
        - Через площадь мы, я так понимаю, не пойдем? - спросил Киран.
        - Не пойдем.
        Четверо парней и девушка двинулись дальше по улице, но Ирло так и остался стоять подле трупа жертвенной птицы.
        - Что на этот раз случилось, Ирло? У тебя что, сапог между камней застрял?
        - Да я это… так, подумал тут, может мы курицу с собой возьмем, а? Жалко бросать то. А ее сварить можно или на углях пожарить.
        - Великие горести, ты совсем спятил или жизнь вообще ничему не учит? - Мицан начал свирепеть. Ему непреодолимо захотелось съездить кулаком по этой пухлой физиономии. - Это же жертва богу. И не кому-нибудь, а Моруфу. Ты нас погубить решил?
        - Да все равно ее собаки съедят, или подберет кто.
        - Вот пусть это их проблемами и будет. Все, не доводи меня Ирло, а то не сдержусь ведь.
        Пухлый паренек тяжело вздохнул, с тоской взглянув на лежащую у ног тушку, и пошел следом.
        Обогнув базар дворами, они пошли по широкой улице между стремительно беднеющих и ветшающих зданий. Вскоре дерево окончательно вытеснило кирпич, а привычные тайларом архитектурные стили превратились в нагромождение из дешёвой безвкусицы. Да и сами прохожие все меньше напоминали кадифцев - смуглые, краснокожие, или же, напротив, с молочно-белой кожей и волосами всех оттенков, они были одеты в длиннополые льняные рубахи, пестрые тряпки, обмотанные вокруг тела, длинные и короткие платья, причудливые туники разных цветов, кожу и даже меха. Пожалуй, единственное, что было у них общего, так это печать нищеты и ломанный, искаженный от чужеродных слов тайларен, на котором общались между собой эти люди.
        На идущих по улице подростков внимания особо никто не обращал. Лишь раз в их сторону раздалось улюлюканье, да какая-то сгорбленная старуха, тащившая мешок на спине, обругала их на клёцкающем наречии когда они преградили ей дорогу.
        Неожиданно Ирло, который плелся на небольшом отдалении, догнал идущею рядом с Мицаном девушку.
        - Слышь Ярна, а ты придумала, что будешь внутри-то делать?
        - А что тут придумывать? Поломойка я. Раньше в тайларской таверне работала, только вот хозяин ее захотел, чтобы я не только полы натирала, но и ему ещё кое-что. А когда отказ получил, то сразу выгнал и стал в отместку на каждом углу болтать, что дескать я подношения Златосердцего бога Сатоса из храма украла и теперь всякому делу беду приношу. То враки, конечно, я бы ни в жизнь не посмела богов гневить, но тавернщики народ суеверный и тайлары меня теперь брать побаиваются. Вот я и решила у иностранцев работу поискать.
        Ее голос звучал непривычно уверенно. Мицан с удивлением посмотрел на девушку, но она тут же смущенно улыбнувшись спрятала глаза.
        - Ба, да ты у нас оказывается с воображением! Такую историю с ходу придумала. Или про натирания тавернщика не выдумки, а, Ярна?
        Он злобно подмигнул и тут же вскрикнул, схватившись за затылок, по которому звонко треснула рука Мицана.
        - Ай! ты чего это, сдурел что ли совсем?! Больно же!
        - Я тебя, кажется, просил пасть захлопнуть? Девочка ради нас всем рискует. Всем, понимаешь? Если мы провалимся и нас люди Газрумары сцапают, то либо прирежут, либо отхерачат, а вот что они с ней могут сделать, я даже представлять не хочу. Так что будь с ней повежливее и уважение прояви. Понял меня?
        - Да понял я, понял. Руки то не распускай.
        - Ты лучше за своим языком следи, чем за моими руками. Я-то их только по делу использую. Ярна, - повернулся к девушке Мицан. - А как ты с Газрумарой познакомишься, тоже уже придумала?
        - А я пока хозяина ждать буду, рядышком сяду, так чтобы ему меня видно было. Может и платьице с бедра одерну. Вот он сам ко мне и подойдет. Я знаю как это важно для тебя. Я не подведу тебя Мицан, обещаю, - последние слова она произнесла почти шепотом. Её пальцы потянулись к его руке но так и не коснувшись, резко отпрянули, а сама девушка тут же пошла чуть быстрее.
        Наконец впереди появилась крупная статуя, отлитая из бронзы.
        - О, а вот и наш истукан, - заулыбался Киран. - Считай, пришли.
        Бронзовым истуканом называли статую некого воителя, одетого в панцирь, остроконечный закрытый шлем и державшего в руке копьё. Никто точно не знал, в честь кого и когда был воздвигнут этот памятник, но пытавшихся объяснить это историй блуждало множество. Лично Мицан помнил три таких. Самая популярная версия утверждала, что это был памятник всем морякам, защищавшим когда-либо воды Кадарского залива, на берегу которого стоял Кадиф.
        Согласно второй, это была статуя какого-то морского стратига, жившего не то при Великолепном Эдо Ардише, не то при его сыне Патаре Удержителе, а может и ещё при каком Ардише. Флотоводец, как рассказывали, одержал пару крупных побед, за что и был удостоен прижизненных почестей, но потом впал в немилость и его лицо на статуе решено было закрыть глухим шлемом, а имя сбить.
        Но больше всех Мицану нравилась другая версия. Как-то ему рассказали, что на самом деле это был памятник жившему лет сто назад начальнику гавани. Тот установил его в честь самого себя, собрав мзду с иноземных купцов. Когда он умер, то новый начальник тоже прошелся по кошелькам торговцев и приказал мастерам переделать статую, изменив ее лицо и фигуру на его собственные. Следующий поступил также. В итоге городская коллегия поставила точку на этом обычае приказав переделать памятник в фигуру воителя. Впрочем, совсем с традицией они не порвали, ведь деньги на это снова изъяли из доходов прибывающих в город купцов.
        Они прошли ещё немного вперед, пока не увидели искомую таверну.
        «Новый Костагир», названный так в честь столичного города Косхояра - Костагира, сильно выделялся из всех окружающих зданий. Как и говорил Киран, он был построен из резных каменных блоков, насчитывал три этажа с маленькими, больше похожими на бойницы окнами и плоской крышей. Чем-то он напоминал одинокую скалу, окруженную лесным массивом, или сторожевую крепость на границе обжитых земель, которую облепил дикарский поселок.
        Мицан остановился и осмотрелся. Прямо за каменным зданием, начинался лабиринт темных и тесных улиц. Часть домов показались ему заброшенными. По крайней мере окна у них были заколочены, а внутри явно было темно. Да и доски, служившие им стенами, выглядели совсем старыми и прогнившими, и что-то подсказывало Мицану, что и запертые двери этих построек легко можно будет открыть ударом плеча или ноги.
        Все фрагменты мозаики окончательно сложились в его голове в целостную картину событий и терзавшие Мицана вопросы и неопределенности отпали.
        Повернувшись к спутникам, он изложил им свой новорожденный план. Парни слушали его молча, только вот Ярна с трудом сдерживала дрожь. Мицан ещё раз подумал о том, как, наверное, сейчас страшно этой девушке и поразился мужеству, скрытому в этом хрупком теле. Все сейчас зависело только от нее. Весь успех их дела и дальнейшая судьба были в этих тонких ручках, что нервно теребили край платья. Когда он закончил, она выпрямилась, распрямила плечи и молча пошла к таверне. Было видно, что девочка храбриться, но вот шаг ее выдавал - за весь недолгий путь до «Костагира» она успела дважды оступиться.
        Стоявшие у массивных резных дверей двое крепких краснокожих мужчин в желтых одеждах остановили ее, спросили о чем-то, и, выслушав ответ, который явно сочли удовлетворительным, пустили внутрь.
        - Ну что парни, теперь за нами дело, - Мицан постарался улыбнуться как можно более хищной и отвязной улыбкой. - Надеюсь все всё запомнили?
        - А то, - Ирло начал загибать пальцы - Пока Ярна Газрумару выманивает, вы с Кираном уходите в переулок и ждете их там. Амолла забирается на крышу ближайшего здания и когда Ярна с этим косхаем выйдут - сигналит нам. Ну а мы с Патаром у таверны устраиваем красочную потасовку, чтобы отвлечь охрану. А встречаемся уже на нашем месте.
        - Верно, - Мицан взъерошил рукой волосы пухлого паренька. - А ты делаешь успехи мой дорогой друг. Уже смог с первого раза запоминать, что я только что сказал.
        - Иди-ка та в жопу, Мицан.
        - А вот это вряд ли. На встречу с Газрумарой тороплюсь, - они рассмеялись, и от повисшего напряжения не осталось и следа. - Ну все, парни, теперь по местам. И пусть сегодня боги явят нам свою милость.
        Друзья разошлись. Мицан и Киран свернули в переулок, и пошли к расположенным за таверной зданиям. Дома здесь были жилыми, и тонкие дощатые стены пропускали крики, возню, стоны и ругань на незнакомых языках, а воздух полнился запахами гари, нечистот, рвоты и кислятины. Тут было довольно пустынно - лишь раз им встретился какой-то пьяный старик в рванье, который проковылял, опершись о стенку, да пара замотанных в тряпки женщин, что при их виде тут же шмыгнули в какую то дыру. Ночь была опасным временем и к ее приближению жители гавани предпочитали покинуть улицы.
        Пока они шли до нужного переулка, обычно болтливый Киран молчал и напряженно хмурил брови, всем своим видом показывая недовольство.
        - Что мрачный такой? - спросил его Мицан.
        - Да предчувствие у меня дурное. И на сердце совсем неспокойно.
        - А что так? Неужто сомневаешься, что дельце выгорит?
        - Ещё как сомневаюсь. Слишком уж мы на удачу полагаемся. Почти как те парни, что кинулись на Газрумару с ножами.
        - Мой план немного сложнее, чем у них был. Не находишь?
        - Только в деталях, а так - всё тот же авось. Авось косхай заметит Ярну, авось они пойдут в подворотню, и авось мы сможем с ним расправиться. А что если его там нет, или они из главных ворот выйдут, или он охрану с собой позовет? А что, на него уже нападали сегодня, самое время насторожиться и лишний раз о безопасности подумать. В хорошем плане это все учтено должно быть, а ты одну удачу в расчет берешь. Те парни с ножами тоже, наверное, «планировали» и думали, что уж кому, а им точно повезет. Да и чем плох был их план? Пырнуть ножом на базаре, когда вокруг тьма народу толпится? Так ведь сплошь и рядом убивают. Главное только чтобы удача хоть немного улыбнулась. Но она этого не сделала. Вот и у нас финал вполне как у них может выйти. Только хуже ещё. Им-то просто кости поломали, а нас…
        - То есть говно мой план?
        - Ещё какое. Но ничего лучше у нас все равно нет. А Ярна уже внутри, да и мы, кажется, на месте.
        Они остановились возле трехэтажного здания расположенного на небольшом отдалении позади таверны. Тут был удобный тихий тупик, который, как и сама таверна, должны были хорошо просматриваться с верхнего этажа. Мицан подошел к заколоченной двери, подергал, убедившись, что часть досок прогнила, и выбил ее несколькими ударами.
        - Заходим, - проговорил он. Киран кивнул и они переступили порог заброшенного здания.
        Внутри было темно и веяло сыростью. Дом, судя по всему, уже давно был покинут, и даже бездомные тут не ночевали.
        Пройдя внутрь, парни нашли крутую лестницу, по которой поднялись на второй этаж. Дойдя до нужной стены, они выломали остатки ставень в окне, что выходило на переулок за таверной, и расположились с двух сторон. Судя по всему, эта комната когда-то была детской - на стенах ещё можно было различить простенькие рисунки, а в углу были свалены полуразвалившиеся остовы двух маленьких кроваток и одной побольше. Недалеко от них пол покрывали крупные, явно старые ржаво-коричневые пятна, думать о происхождении которых совершенно не хотелось.
        Судя по состоянию всего дома, полного разбитой посуды и остатков мебели, жившие тут люди покинули его совсем не по доброй воле. И вполне возможно, что руку к этому приложили как раз владельцы таверны, которые очень не хотели, чтобы кто-то помешал их посетителям.
        Мицан проверил нож на поясе, потом достал пращу и разложил перед собой пять свинцовых снарядов. Он неплохо пользовался этим оружием и мог даже сбить небольшой кувшин, стоящий за тридцать шагов, но сейчас ему нужно было попасть в висок не задеть при этом Ярну. А это было ой как не просто. Особенно сейчас, когда от солнца оставалась лишь багряная полоска над крышами домов, а взошедшая на небосвод луна постоянно пряталась за тучами. Если у него чуть дрогнет рука или впотьмах подведет глаз… он мог в мгновение ока погубить всё их дело и их самих.
        - Мицан, - неожиданно прервал тишину Киран.
        - Да?
        - Можно вопрос задать? Только ответь на него честно.
        - Ну, валяй, постараюсь уж не соврать.
        - Скажи, а тебя не смущает, что мы, ну… - Киран немного замялся, то ли подбирая слово, то ли собираясь с мыслями. - Ну, убийцами станем.
        - Нет. А разве должно?
        - Ну не знаю… это же убийство все-таки. Одно дело ребра кому намять, или лавку обнести, ну или торговца на пару ситалов обсчитать, а тут речь о человеческой жизни идет. Об убийстве.
        - И что с того?
        - Думаешь, это так легко будет?
        - Да, Киран, думаю. Люди всегда других людей убивали. Такими уж нас создали боги и нечего тут вздыхать и философствовать. Убийство. Ха! Тоже мне невидаль. Думай лучше о том, как наша жизнь поменяется, когда мы дело сделаем. Как мы станем людьми господина Сельтавии. Ты же видел, как они живут - ходят в серебре, пьют малисантийские вина, каждый день мясо едят и у каждого из них есть свой дом. Свой собственный дом, представляешь? Не жалкая конура, которую приходится делить с клопами и крысами, а настоящий дом. И бабы им сами на шею вешаются. И каждый их уважает, и пальцем тронуть не смеет. Разве не это настоящая жизнь? Разве не такого мы с тобой достойны? Не знаю как ты, Киран, а я вот очень хочу из грязи и нищеты вылезти. Другой жизни хочу. Надоело уже на досках спать. Надоело каждый день авлии пересчитывать, в надежде на лепешку и кувшин вина наскрести. А завтра опять крутиться и бегать как кипятком облитый, ради пары монеток. По горло мне такая жизнь, а ведь я, считай, только жить и начал. И раз мне выпал шанс все это поменять, я его ни за что не упущу! Будь уверен. Надо будет - так я зубами
голову косхаю отгрызу и даже не поморщусь.
        Ну а если тебя вдруг совсем совесть замучила, хоть и не пойму с чего бы, то подумай вот о чем - Газрумара подонок и мразь каких ещё поискать надо. Да по нему никто ни единой слезинки не прольет. Ни одна живая душа. Скорее уж целая толпа народа нажрётся на радостях и плясать пойдет, как узнает, что его к праотцам отправили. Ты мне сам пересказывал слова этого вашего носильщика, что в доках его все ненавидят и людям он немерено зла сделал. Да что там носильщик. Вспомни хотя бы про братьев лавочников, которым он кости переломал. Или про девочку эту дурную, о которой ты говорил. А сколько у него ещё таких девочек было? А сколько человек от его руки или по его приказу с жизнями расстались? Да если хоть половина того, что о нем болтают, правда, то мир от его смерти только чище станет. Считай, мы что-то на вроде судей, которые вершить справедливый суд собрались.
        - Тебя послушай, так мы праведное дело делаем. А не боишься что подсудимый этот, раз уж ты в судьи себя назначил, по ночам приходить начнет?
        - Нисколечко не боюсь. Сплю я хорошо и крепко. А если вдруг ко мне призраки начнут являться… ну что же, придется в храм Моруфа с овцой идти.
        - И все? Так просто? Отвел овцу и никаких тебе теней прошлого?
        - Да, Киран, вот так просто. Жизнь она вообще штука простая и незамысловатая. Те, что ее усложняют, и истины кроме общеизвестных ищут, только себе хуже делают. А я себе хуже делать не желаю. Я наоборот лучшей жизни хочу и если мне для этого надо одного мерзавца под нож пустить - так оно и будет.
        Киран молчал. Казалось, что он больше не слушал его, а лишь напряженно всматривался в переулок.
        - Или вот однобожников возьми, - продолжал Мицан, словно пытаясь убедить и самого себя тоже. - Они вот вообще верят, что тот, кто убьет грешника - благое дело сделает. Причем сразу для всего мира. Так как он, грешник, своим существованием мир портит и зло в нем множит.
        - Слышал про такое. Но ты-то не однобожник.
        - Нет, конечно. Зачем мне один бог, когда у меня целых двенадцать есть? Вот только с этой их идеей сложно спорить. Может и вправду в мире так много всего неправильного происходит, потому что в нем всякие злодеи живут и никакой кары не боятся.
        - Мы с тобой тоже грешники. Особенно для однобожников.
        - Может и так, - вздохнул Мицан. - А может это мир плохой и на нас дурно действует, а мы как были душой чисты, так и остались.
        - Это ты-то душой чист?
        - А что, сомнения есть?
        - Ещё какие, Мицан! Ещё какие, - рассмеялся, наконец, юноша, но тут же нахмурился и вжался в стенку. - Тихо, идут.
        Мицан осторожно выглянул. Между домов шли они. Высокий широкоплечий мужчина, с темно-красной кожей был одет в расшитую причудливым орнаментом тунику с глубоким вырезом на груди. Его пышные черные с проседью волосы были заплетены в шесть схваченных обручем косичек, под нижней губой виднелась тонкая полоска бороды, уши украшали с десяток золотых серёжек, разной вылечены и размера, а на скулах была выбита татуировка. Он вел Ярну, обхватив одной рукой за талию, а другой жадно наминая ее маленькие груди и постоянно целуя в шею. Девушка не сопротивлялась, но кожа ее, приобрела нездоровый бледный цвет, и даже отсюда было видно, как дрожало ее хрупкое тельце.
        Когда они прошли немного вперед и остановились как раз напротив окна, из которого смотрели Мицан и Киран, Газрумара прижал Ярну к себе и впился в ее губы жадным поцелуем. Руки косхая начали блуждать по ее телу, хватая за груди и бедра, залезая в промежность и стягивая одежду. Девушка не отвечала ему взаимностью, но и не сопротивлялась, позволяя делать все, чего он бы не захотел.
        Отстранившись, он резко отодвинул ее и, повернув, прижал к стене дома. Его правая рука схватила девушку за волосы, намотав их на кулак, а левая задрала платье, оголив ягодицы.
        Больше ждать было нельзя. Мицан заложил в пращу снаряд и, размахнувшись, прицелился, стараясь попасть точно в висок косхая. Свинец со свистом рассек воздух и вошел в стену дома, лишь слегка задев затылок Газрумары. Взревев, он с силой ударил Ярну о доски здания и, схватившись за рану, бешено завращал головой, ища нападавшего. Его глаза тут же нашли Мицана, так и не успевшего скрыться в проеме окна.
        - Аааарр! Рахтта варатта аттра! Убиюю вироодка!
        С неестественной для такого здоровяка скоростью, он в несколько прыжков пересек переулок и вбежал в здание, в котором сидели Мицан с Кираном. Парни переглянулись и заложили снаряды в пращи, слушая, как громыхают ступеньки лестницы под тяжелой поступью бандита. Неожиданно шаги прекратились, и в доме повисла абсолютная тишина. Парни ещё раз переглянулись, а потом посмотрели в черный проём двери.
        За окном застонала Ярна. Мицан, сам того не желая обернулся, краем глаза увидев как девочка пытается встать, опершись о стену. И тут в их комнату влетел косхай. Он ловко увернулся от пущенного Кираном снаряда и, подбежав к нему, ударил кулаком в челюсть, повалив на пол, а потом развернулся к Мицану.
        - Давай тварь! Ко мне! - крикнул ему парень, перехватывая поудобнее нож.
        Газрумара заулыбался, вытаскивая из-за пояса широкий кривой кинжал, почти локоть в длину. Рванув на груди тунику и обнажив покрытую татуировками грудь, он бросился на Мицана. Парень отпрыгнул, перекатившись по полу, и выхватив из кучи поломанной мебели ножку детской кроватки, встал в боевую стойку.
        - Курраат тарр гатта. Сэиичас тебя бууду ррэзать, пуутхек!
        - На нож свой не упади, резальщик!
        Газрумара опять взревел и бросился вперед, но Мицан отвел удар кинжала своим ножом, а ножкой от кровати ударил косхая по ребрам. Тот поморщился, отступил на шаг, а потом вновь атаковал, целя ножом по ногам Мицана. Парень отпрыгнул, больно ударившись щиколоткой об остов кровати. Косхай шагнул к нему и сделал прямой выпад. Мицан попытался защититься ножкой, отведя удар, но кинжал задел таки его предплечье, оставив неглубокую царапину, из которой засочилась кровь.
        - Ах, чтоб тебя!
        - Йето тоолико наччало, вишиивы пуутхек!
        Комната была небольшой, и места для отступления почти не осталось. Мицан было ринулся к двери, но Газрумара его опередил, перегородив дорогу и сделав несколько коротких выпадов, которые парню еле удалось отбить. Мицан вновь кувыркнулся, оказавшись недалеко от Кирана, который, похоже, пришел в себя и пытался приподняться на локтях. Увидев это Газрумара подскочил и с размаху ударил того ногой в живот, отчего юноша скрутился и жалобно завыл.
        - А можэт отррэза ушши твеиму париньку, э? Что скааже? Или лучшее сраазу хер, а потом затаалкате в глоотку?
        Косхай недобро заулыбался и наклонился к Кирану, но в этот момент Мицан с криком запустил в него ножкой детской кроватки, попав прямо в лицо. Бандит отпрянул, с ревом схватившись за левый глаз. Из-под его ладони потекла кровь. Похоже, бросок оказался ещё удачнее, чем он надеялся. Не желая терять неожиданное преимущество, Мицан бросился к нему и начал колоть косхая ножом, стараясь попасть в живот или бедро. Все также закрывая левой рукой подбитый глаз, тот отбивал удары и отступал, злобно рыча.
        Неожиданно он выбросил свой кинжал и перехватил летевшую к его груди руку Мицана, больно заломив ее, отчего нож парня тут же звякнул о пол. Мицан закричал. Газрумара притянул его к себе и левой рукой вцепился в горло парня. Тот выгнулся и с силой лягнул его ногами, угодив пяткой прямо в пах. Косхай взвыл и схватился за причинное место, выпустив Мицана. Тот вновь кувыркнулся и, подхватив с пола кинжал Газрумары, рубанул его не глядя. Лезвие с хрустом вошло в плоть, и комнату вновь сотряс истошный вопль. Мицан отпрыгнул, вовремя увернувшись от удара.
        Из левого предплечья бандита торчал кинжал, а левая же бровь была рассечена и хлыстающаяся из нее кровь заливала лицо косхая. Газрумара тяжело дышал. Поднявшись, он вытащил из руки застрявший кинжал, и уже не говоря ни слова, прыгнул на Мицана.
        Его нож был слишком далеко и единственное что успел сделать парень, так это упасть на спину, выхватив из кучи ещё одну ножку и выставив ее перед собой острым концом. Раздался звук рвущейся ткани и плоти. Газрумара захрипел, встал и отшатнулся назад: прямо из его живота торчала деревяшка.
        Не теряя ни мгновения, Мицан рванулся к своему ножу и начал колоть косхая, вгоняя лезвие в его живот и грудь, нанося удары по плечам и бедрам. Бандит рухнул на колени, а потом безвольно завалился на спину. Мицан победно наступил на него, с наслаждением смотря как из ран и рта Газрумары толчками сочиться кровь, и вогнал кинжал прямо в сердце своего противника. Но тот уже ни издал и звука - главарь косхайской банды был мертв.
        Отойдя назад на пару шагов и вытерев рукавом пот и кровь с лица, он огляделся. Киран постанывая поднялся и, держась за живот, подошел поближе.
        - Надо проверить Ярну, - с болью произнес он, но Мицан, казалось, его не слышал вовсе. Крутя в руке кинжал, он примерялся не зная с чего начать.
        - Нужно голову отрезать. Может подержишь его за волосы?
        - Ты оглох что ли? Ярне помощь нужна!
        - …горло то я легко перережу, а вот как с позвонками быть? Рубить или пилить? Не решу что лучше.
        Кирана замутило. С отвращением посмотрев на своего друга, он сплюнул кровь из разбитой губы, и пошел прочь из комнаты. Мицан даже не посмотрел в его сторону. Подойдя к трупу косхая, юноша начал монотонно наносить удары по его шее, каждый раз погружая клинок все глубже и глубже. С позвонками действительно пришлось повозиться, но вскоре и они поддались, отделив голову Газрумары от тела.
        Мицан вновь огляделся. Неожиданно он понял, что понятия не имеет в чем ее нести. Конечно, можно было сделать своеобразный мешок из туники мертвеца, но рваная и заляпанная кровью ткань привлекала бы не намного меньше внимания, чем просто отрубленная голова в руках.
        Ничего подходящего в комнате не нашлось, и Мицан пошёл обыскивать остальную часть дома. К счастью удача вскоре ему улыбнулась - в одной из комнат ему подвернулась большая плетеная корзина с крышкой. Вернувшись назад, он немного подумав сорвал с мертвеца тунику и сложив ее в несколько слоев уложил на дно плетенки.
        В этот момент в дверях показались поддерживающие друг друга Киран и Ярна. На лбу у девушки была заметна крупная ссадина, а левая скула уже заплыла от кровоподтека. Увидев Мицана, державшего за косы отрубленную голову, она тут же изогнулась и опустошила желудок.
        - Прости… - тихо произнесла девушка и даже попыталась улыбнуться, но получившаяся у нее гримаса не могла спрятать отвращения.
        Мицан убрал голову в корзину и, обхватив ее двумя руками, поднялся на ноги.
        - Ну что, Киран, кажется мой дерьмовый план сработал, что скажешь?
        - Угу, сработал. Может, теперь пойдем отсюда?
        - Да, ты прав, надо сваливать пока этого не хватились. Ярна, сколько там с ним было людей?
        - Дюжина, кажется.
        - Тем более стоит поторопиться.
        Мицан наклонился и снял с пояса покойника кошелек. К его большому разочарованию он оказался значительно легче, чем надеялся парень. Похоже, Газрумара не очень-то любил за что-то платить, пользуясь вместо денег угрозами, страхом и насилием.
        Уходя, Мицан ещё раз оглядел исколотое ножом тело с торчащей из живота ножкой от кроватки. К его большому удивлению, этот вид совсем не будоражил в нем никаких чувств. Ни страха, ни отвращения, ни триумфа. С таким же успехом он мог смотреть на тушу забитого быка на базаре.
        Это показалось ему странным, но времени на размышления у него не было. Да и привычки такой тоже. Только краткая мысль, что вот он и стал убийцей, проскочила в его голове и тут же уступила место совсем другим, куда более практичным заботам.
        Покинув заброшенный дом, они пошли по главной улице в сторону Морского базара. Конечно, идти с отрезанной головой в корзине было страшновато, но переулки Аравенской гавани таили в себе куда больше угроз и опасностей. Ночь уже вступила в свои права и город казался пустым и безлюдным. Только в Фелайте им повстречался первый патруль меднолобых, но и они прошли мимо, даже не обратив никакого внимания на трех подростков с корзиной.
        Дойдя до склада и поднявшись на второй этаж, двое парней и девушка застали сидящих за столом Патара, Ирло и Амоллу. Мицан сразу заметил, что глаз у пухлого паренька подбит, а туника у пекарского подмастерья порвана.
        - О, а вот и наши грозные убийцы пожаловали! - Ирло явно был пьян. Стол перед ним был залит вином, а один опустевший кувшин валялся под ногами. - Ну как, удачно в засаде посидели? Или нам ждать скорой и кровавой расправы от толпы заморских уродцев?
        Не говоря ни слова, Мицан подошел к нему в плотную и поставил у его лица корзину. Ирло с наигранной небрежностью снял с нее крышку, но стоило ему заглянуть внутрь, как он отпрянул, перевернув стул на котором сидел. Парень побелел. Его пальцы начали судорожно перебирать висевшие на шее защитные амулеты, а губы задрожали.
        - Великие горести, да это же…
        - Газрумара. Точнее его голова. Остальное в корзинку не поместилось.
        Мицан как ни в чем не бывало, вернул на место крышку и, поставив рядом с собой корзинку, сел за стол.
        - Ирло, раз ты все равно на ногах, то будь добр, сходи вниз и запри двери покрепче. Мне что то совсем не хочется сегодня гостей принимать.
        Пухлый паренек, вопреки обычному, препираться не стал и молча спустился вниз.
        - А с вами то, что случилось? - Мицан кивнул на порванную одежду Патара. - Я же вроде говорил, чтобы вы понарошку подрались. Сдержаться, что ли не смогли?
        - Да… это… охранники нас отделали, - махнул рукой подмастерья. - Мы как только начали громко отношения выяснять и руками друг на друга замахиваться, эти уроды сразу налетели, и давай колотить без разбору. Ирло вот глаз чуть не вышибли, а мне тунику, сучьи твари, разодрали. А ей ведь и полугода не было.
        - Ну, ничего. Новую купишь. Раза в три дороже, - Мицан широко улыбнулся.
        - Очень на это надеюсь. А то у меня, знаешь ли, только одна на смену и осталась. А эту так порвали, что только на тряпки и пустить.
        - Можно перешить и кройкой прикрыть порванное. Давай я сделаю.
        Патар удивленно посмотрел на Ярну, кажется только сейчас заметил лоб и скулу девушки.
        - Ох, Ярна, твое лицо…
        - Ничего страшного, меня и отец сильнее бил. А тут я сама на ногах не удержалась, когда он меня толкнул. Ну, так что, перешить тебе тунику?
        Патар чуть смущенно кивнул и, стянув одежду через голову, скомкал ее, отдав Ярне. Девушка тут же расправила тунику и внимательно осмотрела.
        - Не так уж все и страшно, я быстро и аккуратно сделаю. Только я тебе завтра отдам, ладно? А то у меня тут ни иглы, ни ниток нету… ты же дойдешь до дома, ну… в одних штанах?
        - Дойду. Спасибо тебе Ярна. Я тебе три, нет, четыре лепешки принесу. И вина ещё.
        - Лучше бы масла, конечно. А то я вино не очень…
        - По рукам, будет тебе масло.
        Вернувшийся Ирло тихо сел с краю и придвинул к себе последний кувшин с вином. Молча налив полную чашку, он выпил ее в несколько глотков. Потом налил ещё, выпил не отрываясь, и начал наливать третью
        - Но-но, полегче давай, а то сейчас всё вино вылакаешь!
        Мицан отодвинул от него кувшин, но Ирло опять придвинул его к себе. Он поднял голову и на юношу уставились полные ужаса глаза.
        - Прости Мицан, но я это, кажется, если не надерусь сегодня, то уснуть не смогу. Только глаза прикрою - сразу голова эта отрубленная появляется. Можно я допью что осталось?
        - Ладно, хер с тобой. Пей, раз по-другому не можешь. Но с тебя вино.
        Ирло судорожно кивнул, даже не сказав ничего о том, что и это вино было куплено за его деньги.
        - Завтра-то как? Толпой пойдем? - спросил Амолла.
        - Можно. А могу сам отнести и договориться обо всем, - ответил Мицан.
        - Давай лучше ты, - проговорил Киран, под одобрительные кивки остальных.
        Они посидели ещё немного, даже не пытаясь завести беседу, а потом Патар, Киран, Ирло и Амолла, сухо попрощавшись, покинули склад. Ярна же пока не спешила уходить, начав приводить в порядок стол. Мицан немного понаблюдал за девчонкой, а потом переместился на лежанку в дальнем углу. Поставив перед собой корзину с головой, он почувствовал, как на него наваливается усталость и боль. Его побитое тело начало напоминать об ударах и порезах, но уже совсем скоро все чувства пропали, а юноша провалился в глубокий сон.
        Проснулся он уже ближе к полудню. Голова была там, где он ее и оставил, а вот Ярна куда-то делась. Зато он обнаружил, что его предплечье перевязано чистым отрезом ткани, а на столе лежало прикрытые тряпочкой пол лепешки, кусок брынзы с четверть ладони и маленький кувшинчик с водой. Вероятно, все это было делом рук девушки. Поев, он вернулся на свою лежанку, прикидывая, чем бы себя занять.
        Лифут Бакатария говорил, что ждать победителя Газрумары он будет на закате, а шляться по улицам с головой в корзине явно было не лучшей идеей.
        От скуки он начал прокручивать в голове воспоминания прошлого дня, разбирая свой бой с косхаем. Все указывало на то, что Мицан очень везучий по жизни. Его противник был сильнее, крепче и явно намного опытнее. Не прыгни он тогда, а сделай пару шагов в сторону, и сейчас без головы был бы Мицан. Причем голова его валялась бы не в корзине, а в какой-нибудь грязной и вонючей канаве.
        Другой бы, наверное, решил, что всё дело в принесенной накануне жертве. Что именно благодаря благословению Моруфа смерть прошла мимо, но Мицану как-то совсем не нравилась мысль, что его победа принадлежит не ему самому, не его удаче или ловкости, а забитой в подворотне курице. Патар бы его сейчас, конечно, обругал за такие мысли, а Киран наградил долгим осуждающим взглядом, но этой победой Мицану не хотелось делиться ни с кем. Даже с богами.
        С великим трудом дождавшись того часа, когда солнце начало клониться к горизонту, он покинул склад и почти бегом отправился в оговоренную таверну.
        «Бычий норов» находился на юге Фелайты, недалеко от Царского шага - самой большой, широкой и красивой улицы, что разделяла весь Каменный город на две части. Заведение явно было из приличных и дорогих. Мицана даже отказались поначалу пускать внутрь и лишь весьма грубое объяснение, что идет он к самому Лифуту Бакатарии заставило передумать стоявшего у дверей вышибалу.
        Оказавшись внутри, Мицан ненадолго застыл, оглядываясь. Это было добротное заведение для людей, у которых водились деньги - все стены были покрыты причудливыми фресками, колонны украшала лепнина в форме цветов и обнаженных девушек, а столы и стулья были с резьбой в виде быков и кувшинов с вином.
        Людей внутри было немного - во всем зале он насчитал лишь три стола, за которыми сидели посетители, и ни в одном из них он не узнавал людей господина Сельтавии. Был, правда, ещё один стол в углу, на котором стояли несколько медных кувшинов, кубков и большой поднос с наполовину съеденными бычьими ребрами, но их владельцев нигде не было видно. Пройдя через весь зал к стойке, Мицан поздоровался с невысоким лысым мужчиной.
        - Вечер добрый уважаемый, да дарует тебе Сатос свое благословение.
        - И тебе всех благ и благословений, парень, - хозяин таверны смерил его изучающим взглядом, остановившись на большой корзине в его руках. - Только зря ты сюда пришел. Не покупаем мы ничего у уличных торгашей. У нас тут место солидное, знаешь ли, и поставщики все тоже люди солидные. С проверенной репутацией. Так что без обид, братец, но шел бы ты лучше в какое другое место. Вон на соседней улице есть одно дешёвое местечко, попробуй там удачу попытать. А тут тебе клиентов не найти.
        - Да какие тут обиды, тем более что не угадал ты совсем, братец. Не торгаш я. Мне Лифут Бакатария нужен. Знаешь такого?
        Трактирщик нахмурил лоб, посмотрел ещё раз на корзину, потом перевел глаза на Мицана с недоверием.
        - Были они тут, но освежиться вышли. Вроде на улице должны быть. В переулке за углом посмотри, раз при входе не встретил.
        Мицан помахал трактирщику ручкой и покинул заведение. Направившись в указанный переулок, он сразу же наткнулся на людей господина Сельтавии.
        Лифут Бакатария отливал, опершись рукой о стену. Рядом с ним стоял Лиаф Гвироя - невысокий худой мужчина средних лет, с жесткой, похожей на щетку коричневой бородой и карими глазами-бусинками - верным знаком, что в крови его была чужая примесь. Двое других, которых звали Арно и Сардо, во всем могли сойти за родных братьев: крепкие, пышущие здоровьем, хорошо сложенные с темными волосами и густыми бородами, даже одеты были почти одинаково - в красные туники из тонкой шерсти и серые накидки. Только у Арно на шее висела золотая цепь, а Сардо носил почти такие же как у Бакатарии серебряные браслеты. С Арно Туария Мицан был немного знаком - он жил неподалеку, а его младший брат, Келот, временами приходил на заброшенный склад скоротать вечерок за вином и игрой в кости.
        Мужчины что-то оживленно обсуждали, яростно жестикулируя, и лица их прямо-таки светились от радости. Мицан подошел к ним и демонстративно поставил на землю корзину.
        - Здорово мужики. Что радостные такие. Неужто хорошее что случилось?
        - О, привет Мицан, - подмигнул юноше Арно. - А ты же, наверное, ещё не слышал ничего, да? Ну верно, на площадях то пока не объявляли - война окончена. Великий стратиг Лико Тайвиш покорил-таки харвенов!
        - Слава ему! Да не покинет его благословение Мифилая! - прогремел Киран
        - И слава Великому Тайлару! Да захлебнутся наши враги в говне и позоре! - довольно улыбнулся Лифут Бакатария, поправляя край туники и кушак.
        Мицан уставился на них с неподдельным удивлением.
        В мире, в котором жил юноша все свои пятнадцать лет, за пределами четырех ближайших кварталов почти ничего не существовало. Люди Фелайты, Паоры, Кайлава и Хавенкора жили сами по себе и если до них и доходили новости из «Большого мира», то они слушали их, многозначительно кивая, а потом возвращались к своим повседневным делам. «Большой мир» не касался их жизни, так к чему и им было обращать на него внимание? «Говорят в Хутадире сейчас чума бушует!», «Ага, чума», отвечали городские блисы. «А вы слышали? Слышали? Сэльханских пиратов знатно потрепал новый морской стратиг. Сжёг тринадцать кораблей, между прочим!», «Потрепал, ага», - кивали они, забывая к концу фразы, с чего она начиналась. «Харвены опять пересекли Сэвигрею и вместе с вероломными вулграми разграбили пять колоний!», «Разграбили, да», - все так же невозмутимо говорили жители Каменного города.
        Да, они радовались победам Тайлара, ведь, чаще всего, одерживали их такие же блисы. Но всё же «Большой мир» - был уделом и заботой благородных ларгесов и дутых палинов, гордящихся своим полноправием. А городской блисской бедноте до всего этого просто не было дела. Вот цены на репу, это да. Это важно. От них зависела жизнь и достаток. Пожар у мастерских мефетрийца Казайнхара Токи? Там же рядом склады со смолой! Парни из Паоры избили сына мясника? Кликай всех, проучим ублюдков!
        Когда вокруг тебя и так много боли и страданий, чужие и далекие беды не кажутся уж очень значимыми. Жизнь - она вот тут. На твоих улицах. А войны, пираты, разные города и тем более чужие народы и страны, все это было далеко. В иной жизни. И блисских шкур напрямую не касалось. Конечно, выпить и погулять на праздниках в честь побед в кварталах любили. Но Мицану всегда казалось, что любили они именно сами праздники. И он был удивлен тому, как искренне звучала радость в словах людей господина Сельтавии.
        - А у тебя-то че рожа камнем? - спросил его Арно.
        - Да я просто не знаю даже. Ну, победили и победили.
        - А надо радоваться, пацан! - произнес Лифут. - Мы, сука, граждане Великого Тайлара и мы, охеренно гордимся своей родиной и ее успехами. Впрочем, есть у нас и другие поводы для веселья. Ну-ка, парень, покажи свою соображалку, и ответь, почему это мы так радуемся успехам тайларского оружия?
        - Праздник же теперь будет. Да и товары всякие новые привезут.
        - Близко, но не попал.
        Мицан ненадолго задумался, и почти сразу все встало на свои места, вернув его в прежние и привычные границы.
        - У вас связи с армией.
        - А вот теперь в точку, пацан, - на этот раз Лифут расплылся в улыбке. - И очень тесные. Почти, сука, родственные. Но все это - не твоего гребанного ума дело. А теперь скажи-ка мне парень, в этой твой корзинке то, что я думаю? А то на улицах поговаривают, что вчера ночью один косхай зарезался на хер. И так крепко зарезался, что его гребанную голову до сих пор по всей гавани ищут.
        Мицан ждал этого вопроса и с довольным видом пододвинул плетеную корзинку к ногам бандита. Лифут открыл ее и без тени смущений достал, взяв за косички, голову мертвеца. Проходившая мимо женщина тут же вскрикнула и отшатнулась в сторону. Мицан затравленно оглянулся, но Бакатария даже глазом не повел, продолжая разглядывать сильно посиневшее лицо.
        - Хе, а вот и нашлась голова. Вот интересно, сука, на хера они эти косички заплетают? А, как думаешь Лиаф?
        - Наверное, затем же, зачем в уши сережки вставляют и какую-то херню на скулах себе пишут.
        Только сейчас Мицан обратил внимание, что татуировки на лице покойника были совсем не узорами, а фальтской клинописью.
        - И зачем же? - Лифут перехватил голову и поднес почти вплотную к себе, смотря прямо в глаза мертвецу.
        - Да чтоб я знал. Мудилы заморские.
        Лифут хмыкнул и положил голову обратно в корзину.
        - Пойдем-ка, пацан, посидим и поговорим. Кто у нас тут поблизости живет?
        - Из клятвеников то? В пятистах шагах дом Убара Здоровяка.
        - Сойдет. Корзинку только тут оставь. Тяжелая же, небось, да и не пригодится она нам больше. Вся в этой гребанной крови вымазана.
        Они прошлись вниз по шумной улице и свернули в переулок, остановившись у двухэтажного дома из пожелтевшего кирпича. В доме было три двери и Лифут открыл среднюю. Сразу за ней начинался просторный зал с низким потолком, в котором из мебели был лишь огромный стол с лавками и по краям. Ровно посередине сидел выбритый налысо здоровяк с огромным брюхом и ел что-то блестящими от жира пальцами, запивая прямо из глиняного кувшина. Подняв глаза на гостей, он растекся в улыбке и даже попытался вылезти из-а стола, обтирая руки о лежавшую рядом тряпку.
        - Лифут Бакатария! Ого, вот это честь! Очень рад видеть тебя, давно….
        - Чем это здесь пахнет? Жареным салом что ли? - бесцеремонно прервал его Лифут - Что за херню ты там жрешь?
        - Зажаренная до хруста свиная грудинка с чесноком и луком. Вулгрианская закуска такая. Лучшая жратва к пиву, между прочим, - немного смущенно ответил здоровяк. Было видно, что он озадачен словами своего гостя.
        - Ну и херню же ты в себя пихаешь.
        - А ты круглыми сутками лопаешь финики и заливаешься вином. Это что, лучше?
        - Конечно лучше Убар! Это пища достойная цивилизованного человека, а ты жрешь как, сука, долбанный дикарь. Скоро в грязи валяться начнешь и шкуру носить.
        - Эй, я такой же тайларин как ты! Отвяжись Лифут!
        - Ты грязное и дикое животное, раз любишь эту варварскую херню. Убери эту гадость немедленно и не позорься больше.
        - Ну Лифут!
        - Я Лифут. И кажется, я тебе только что сказал, что нужно сделать. Жопой шевели!
        - Мужики, ну что он придрался то ко мне! Лиаф, ну хоть ты ему скажи!
        - Э не, брат, меня не втягивай. Я спорить с командиром не стану, особенно если он прав. Пить пиво и есть жареное сало? Убар, серьезно, ты вулгр что ли?
        - Да пошли вы! - Здоровяк обиженно стукнул кулаками по столу, отчего деревянная плошка и кувшин из которого он пил подпрыгнули.
        - Иди лучше ты. И прихвати с собой свою дикарскую херотень. - Лифут прошел внутрь комнаты и сел за стол, а потом демонстративно поморщил нос и принюхался. - Я все ещё чую сало.
        - Это же мой дом, Лифут!
        - А я его у тебя и не забираю. Просто говорю, чтобы ты свалил отсюда и погулял пока мы тут разговариваем, раз как цивилизованный человек есть не научился. Или хочешь на ножечках поспорить?
        Лифут Бакатария со зловещей улыбкой коснулся рукоятки одного из своих ножей. Убар вскочил из-за стола. Ноздри его раздувались, глаза налились кровью как у быка, а кулаки сжались так, что костяшки побелели. На мгновение Мицану показалось, что сейчас он броситься на Бакатарию, но вместо этого только схватил свою плошку и выбежал из комнаты.
        - А пиво все-таки оставил - брезгливо проговорил Лифут. - Так, запомните все: если кто-то ещё здесь хочет жрать жареное сало, носить шкуры или сношать свиней - то на хер следом за Убаром. Желающих есть? Нет? Вот и славно. Пацан, будь любезен вылей ка это пойло подальше на улице, а когда вернешься - открой окна настежь.
        Эти слова Бакатарии относились уже к Мицану. Неожиданно он понял, что если сейчас ничего не сделает, то скоро станет таким же жалким убожеством как этот здоровяк. Он взял пиво, дошел до ближайшего окна и выплеснул его, после чего показал неприличный жест рукой. Лифут ухмыльнулся, одобрительно покивав головой.
        - Поаккуратнее с жестами, пацан. Руки ломаются легко, а отрубаются ещё проще. А остальные окошки все же открой. А то воняет тут как в избе у варвара.
        На этот раз Мицан сделал так, как его просили без всяких выходок. Характер он показал, а артачиться дальше было не только глупо, но и просто небезопасно. Чутье подсказывало, что слова про руки были не совсем шуткой. Когда он вернулся к столу, Бакатария уже положил перед собой мешочек с финиками и складывал косточки шалашиком. Мицан подумал немного и сел напротив. Лифут поднял на него глаза:
        - Тебе разве кто-то разрешал садиться?
        - Ты и разрешил.
        - Я? - в его голосе прозвучало искреннее удивление.
        - Сам же сказал - пойдем в дом, посидим, поговорим.
        - Хе, а ведь точно! - засмеялся Арно - А парень то соображает.
        - Других и не берем, - протянул Лифут, обсасывая финиковую косточку. - Хотя, судя по Убару, раньше вот и такую херню брали.
        - Может его бабку или прабабку вулгр какой оттрахал и в нем дикарская кровь замешена? - предположил Сардо.
        - Может быть…. Это многое бы объяснило. Так, ладно. О том, какие члены побывали в бабушке или дедушке Убара в другой раз поговорим, а сейчас речь о тебе пацан пойдет, - Лифут навис над столом впившись в Мицана очень пристальным взглядом.
        Юноше сразу же захотелось отвести глаза, а ещё лучше спрятаться под стол. Но он пересилил себя. «Если ты покажешь им слабость, они тебя сожрут», - мысленно убеждал себя Мицан. «Сожрут и выплюнут, превратив в такое же ничтожество как этого Убара, а то и во что похуже». Неожиданно губы Лифута растянулись в улыбке и он протянул Мицану высушенный коричневый плод.
        - Финик?
        Мицан взял предложенный ему плод и положил в рот. Финик оказался мягким и сладким, почти приторным.
        - И так, - Бакатария чуть отстранился, скрестив руки на груди. - С заданием ты справился и считай, свой счастливый ключик уже вытянул. Двери нашей компании для тебя теперь открыты и очень скоро ты поймешь, что мы не просто банда, пусть даже и крупнейшая в Кадифе. Мы - это долбанная семья. Охеренно крепкая семья, между прочим, которая любит и чтит нашего отца господина Сельтавию больше всего на свете. Быть с нами - честь. Ведь если ты один из нас - перед тобой все двери открыты. Будешь хорошо работать и верность хранить - начнешь очень быстро зашибать так, как другие и не мечтают. Всякая уличная мразь не посмеет даже ссать в ту сторону, в которую ты идешь, а от желающих твой хер пососать отбоя не будет. Но если начнешь халтурить и лениться, проявишь неуважение к старшим и, особенно, к господину Сельтавии, или, упаси тебя Великие боги, крысятничать - то наши пути разойдутся самым драматичным образом, - на этих словах Бакатария многозначительно провел большим пальцем по горлу. - Все понятно?
        Мицан кивнул:
        - Только один вопрос остался: мои ребята. Вместе со мной ещё четверо было. Они в деле помогали. Что с ними то, возьмете?
        - Ааа, так к тебе ещё и долбаная свита полагается. Скажи мне, пацан, задание выполнил ты или они? Потому что если всю работу сделали они, а ты все это время у угла член надрачивал, то ты нам на хер не нужен. Мы тогда лучше кого-то из твоих ребятишек к себе возьмем, если они все такие толковые оказались.
        - Косхая убил я.
        - Ну, вот тебе и ответ на твой вопрос. Награду получает тот, кто работу сделал. Не они, ты. Запомни Мицан, сейчас ты - очень мелкая сошка, а ей подпевалы не положены. Пройдет ещё очень много времени, в которое ты будешь очень много и упорно работать и из кожи вон лезть, чтобы ты снова начал кем-то командовать кроме своего члена. Но когда это случится - поверь, ни о чем не пожалеешь. Короче, теперь ты с нами и про них забудь. Может в следующем году кому из них повезет, и он вытянет свой счастливый ключик, но пока этого не случилось - на хер их. А если тебя вдруг что-то не устраивает - иди сам на хер. Можешь и дальше кошельки с кушаков тырить или жопами своих дружков торговать - мне-то срать, чем именно ты занимался - но двери в настоящую жизнь для тебя закроются наглухо. Так что решай, только, сука, поживее, пожалуйста.
        Лифут уселся поудобнее и занялся финиками. В это время к столу подошел Арно с кувшином и четырьмя кружками. Он разлил вино и поставил рядом с каждым, демонстративно пропустив Мицана. Тот понял, что пока он не ответит Бакатарии, для остальных его как бы и не существует.
        Он открыл рот и… не смог произнести ни слова. Казалось - вот он, тот шанс, которого Мицан ждал всю свою жизнь. Достаточно только сказать пару слов и вся его судьба переменится. Вот только эти слова стояли у него комом в горле, не желая вылезать наружу. Проклятье, он же вырос с этими ребятами. Без них у него ничего бы не получилось. Они верили ему. Помогали ему. Сделали за него почти всю работу. А он их, стало быть, кидает.
        Мицан попробовал себя успокоить мыслью, что это пойдет на благо всем. Скоро он поднимется, наберет вес и влияние и тогда уж и подтянет своих парней. Поможет и им всплыть со дна и встать на ноги…. Это же так и делается. Если несколько человек сидят в яме, то сначала вылезает один, а уже потом протягивает руку остальным… «Брехня», - услышал он собственный внутренний голос и понял, что это действительно так. Двери в лучшую жизнь открывались только один раз, и пройти сквозь них мог тоже только один. Да, Мицан любил этих ребят. Любил всем сердцем, но выбор им был уже сделан.
        - Я с вами, - голос юноши прозвучал очень тихо и хрипло, а слова наполовину застряли в горле.
        - Чего это ты там бубнишь?
        - Да с вами я! С вами!
        - Вот и молодчинка. Правильный выбор.
        В этот момент к юноше подошел Арно и поставил перед ним глиняную чашу, наполнив её вином. Мицан почувствовал, что в горле пересохло и выпил залпом отдающий кислинкой напиток. Бандит ухмыльнулся, и налил ему ещё.
        - Так, какое твое родовое имя?
        - Квитоя.
        - По отцу?
        - По матери. Отца я не видел ни разу, даже имени его не знаю. Мать только говорила, что он солдатом был, из походной тагмы. Может и врала, конечно, но только кто же это сейчас проверит.
        - Ладно, сойдёт. И так, - Бакатария выстучал короткую дробь костяшками пальцев по столу. Что-то в его облике неуловимо поменялось. Ухмылка исчезла, взгляд хоть и остался таким же пристальным, но перестал колоть, а обычно сутулые плечи расправились. - Слушай меня Мицан Квитоя. Сегодня твой второй день рождения и только он по-настоящему важен. Запомни его хорошо. А сейчас - замри.
        Неожиданно Арно схватил Мицана за правую руку и прижал ее к столу. В ладони Лифута блеснул кинжал и Мицан дернулся, но бородач был намного сильнее его, легко удержав на месте. Бакатария смерил его пристальным взглядом, а потом сделал два неглубоких пересекающихся разреза на его ладони. На столе быстро образовалась небольшая лужа крови и Мицан закусил губу, чтобы не вскрикнуть.
        - Эта кровь - дар богам и жертва, которой мы призываем их в свидетели. Феранора, молчаливая покровительница тайн, да услышь слова наши и даруй свое благословение всякому взятому обещанию. Радок всепомнящий, хранитель ключей, свидетель прошлого и будущего - внеси слова нашей клятвы в летописи мироздания. Лотак, опалённый бог ремесленников и заклинатель металлов - скуй нам цепь и свяжи меж собой давших эту клятву. Жейна, вечнородящая мать, заступница всякой жизни - свяжи узами клятвы кровь и семя. Морхаг, владыка вод, - расскажи морям и ветрам о сказанных тут словах и призови их в свидетели. Бахан плодородный - обрати всякий хлеб в пепел и всякое вино в уксус тому, кто пойдет против слов своих, Сатос златосердцей, опустоши сундуки и карманы отступника от сказанного, а Мифелай Великокровный, обойди защитой в бою. Сладострастная Меркара - лиши чресла удовольствий о тех, кто забудет о словах своих. Моруф, проводник и последний утешитель, закрой три реки и четыре поля для поступившего против сказанного и обреки его на вечные мытарства. Пусть каждый из двенадцати богов станет свидетелем сказанного и
свершённого. Сегодня, Мицан Квитоя, сын неизвестного нам воина, дает перед людьми и богами клятву верности господину Сельтавии и всем его клятвенникам. Он будет служить преданно, слушать господина и людей его, и унесет с собою в Пепельный удел все тайны и секреты его. На том свидетели боги и люди. Клянешься ли ты в этом?
        - Клянусь! - выпалил изумленный Мицан.
        - Мы же клянемся, что у тебя всегда будет кров и стол. Что в карманах твоих не переведется серебро, а всякий поднявший на тебя руку ее лишиться. Клянемся знать тебя как нашего клятвенника!
        - Клянемся! - хором ответили остальные.
        - Да будет клятва эта страшна и нерушима. Да налетят гарпии на того кто нарушит ее. Да заберут они язык, глаза и печень его. Да нападут великие горести, и обратиться прахом всякая еда и питье его. Да станет серебро в руках его трухой, а сами руки покроются волдырями и язвами. Да поселяться черви в брюхе его. Да сломается каждая кость в теле. Да не будет конца горю и мукам, всякому, кто предаст эту клятву. Да иссякнет семя его, а вместе с ним - и весь род его. На то свидетель каждый из богов и перед каждым мы в ответе. Встань же Мицан Квитоя и стань клятвенником. Пусть все среди людей и богов знают - ты теперь наш. На то воля и вечная клятва.
        На этих словах Арно отпустил его руку и Мицан сразу же зажал кровоточащую рану. Лифут, чье выражение лица вновь приняло привычный вид, ухмыльнулся и протянул ему чистую белую тряпку. Юноша перевязал как мог руку, слегка запачкав в крови одежду. Хотя рана и болела сильно, он старался не подавать вида.
        - И так, пацан, с ритуалами покончено. Теперь ты наш клятвенник и боги на то свидетели. Так что добро пожаловать в новую гребанную жизнь Я смотрю, ты прихирел чутка? Что не ожидал такого?
        - Есть немного.
        - Запомни одну вещь, пацан, и запомни хорошо: боги - это серьезно и ни одно стоящее дело не должно вершиться без их на то благословения. Цивилизованный человек чтит и уважает божьи заветы. Он приносит им жертвы, воздаёт почести и просит благословение на каждое свое дело. И это, сука, одно из тех правил, по которым мы живем. Скоро ты поймешь, что их несколько больше чем может показаться со стороны. Но все они - мудрые и правильные. И куда лучше той чуши, что нам диктуют мантии в Синклите. Но всему свое время, а пока поговорим о твоей новой жизни в более мелких деталях. Я не знаю, что то там себе напридумывал, но хочу обломать сразу - пока ты никто и звать тебя никак. Да, ты один из нас и да, ты отныне человек господина Сельтавии. Но пока на этом всё на хер и уважение тебе придется заслужить. Как и, сука, право на серьезную работу и серьезные деньги. Скажем так - сейчас мы на тебя только смотреть будем. Так что поплясать придётся.
        - И все-таки, чем же я заниматься то буду? Не горшки же вам чистить!
        - Может и горшки. Смотря на что сгодишься. А вообще по началу - передавать всякие сообщения и приносить что попросят. Иногда - показывать город правильным людям. Ну а что ты хотел? Как я уже сказал - нормальная работа сама с хера не падает.
        Мицан насупился. Конечно, не о такой работе он мечтал. Стать мальчиком на побегушках, когда уже вкусил власти, пусть и самую ее малость, пусть даже власть грязную и уличную, было тяжело. Но любая работа у господина Сельтавии была лучше всего того, на что он мог рассчитывать оставаясь вожаком беспризорных мальчишек. Так что со своей гордостью он как-нибудь разберется. Да и Мицан был уверен, что посылки - это всего лишь первый шаг на большой дороге. Не приятный. Да. Но необходимый. И он сделает его.
        - Ну, ноги у меня крепкие, город знаю считай что наизусть, да и язык боги вроде правильным концом подвесили. Справлюсь.
        - Так, а читать ты умеешь?
        - Откуда? Я ж на улице рос, там грамоте не учат.
        - А вот это херово. Это только для дикарей и животных в свитках и на табличках непонятные крючки начертаны. Учиться будешь.
        - Не вопрос. Надо учиться - значит буду. Глядишь, если с вами не сложится, в писари пойду, - Лифут Бакатария смерил его недобрым взглядом, явно намекая, что шутка не удалась, и Мицан поспешил сменить тему. - Так, бегать по посылкам, служить провожатым и учить буковки - это понятно. А как насчет… ну - кровь кому пустить?
        - А этим тебе придется заниматься очень не часто. Если вообще придется. Тебя это может удивить, но большинство вопросов у нас, сука, словами решаются. Это уличные быки кого-то постоянно громят и херачат, чтобы на страх взять, а нам город и так покорен и податлив. Мы - продавцы мира и спокойствия, а не громилы и отморозки. Да и для добрых граждан мы вообще, сука, главная надежда и опора, - на этих словах он заулыбался. Мицану показалось, что эта мысль забавляет Бакатарию. - Знаешь, мы - как государство. Берем деньги и даем взамен защиту и справедливость. Только работаем мы честнее. Ну и быстрее, само собой. Спросишь, зачем же мы тогда просим желающего к нам присоединиться грохнуть кого-нибудь? Да просто нам нужны решительные люди, а не всякая сыкливая херота. Ну а ещё - в город вечно лезет всякая мразь, то из провинций, то вообще из-за моря. Как будто нам своих ублюдков не хватает. Боги свидетели - прут как крысы из всех щелей, а осев тут, начинают херней страдать. Грабить, насиловать и убивать. Вот и приходится их выводок сокращать понемногу.
        - Знаю. Я же родился на границе Фелайты и Паоры. Всю жизнь дрался с вулграми и прочим клавринским сбродом, - сам не зная зачем вставил Мицан. Хотя, пожалуй, знал - ему хотелось понравиться Бакатарии и остальным клятвенникам. Но тот, кажется, просто пропустил его слова мимо ушей.
        - Так что в основном ты будешь, скажем так, по городу гулять. А начнешь уже завтра. Знаешь таверну «Латрийский винолей» рядом с Мясным базаром?
        - Знаю.
        - Вот завтра на третьем часу от рассвета зайдешь туда за своим первым заданием, - Лифут высыпал на стол остатки фиников и придвинул малую их часть Мицану. Юноша благодарно кивнув отправил в рот самый мясистый из них. - Там найдешь меня или Арно. Если вдруг никого не окажется - в уголочек забейся и посиди чуток. Мы обязательно придем. Ладно, засиделись мы тут что-то. На воздух пора.
        Сказав это, Лифут встал и направился к выходу. Его примеру последовали и остальные. Мицан заметил, что косточки и чаши они так и оставили на столе, даже не попытавшись за собой убраться. Оглядевшись и убедившись, что на него никто не смотрит, он выпил оставшееся в кувшине вино, сгреб финики, положив их за пазуху, и догнал остальных. Они немного прошли вместе, после чего попрощались, причем Лифут крепко пожал ему раненную руку и юноше пришлось закусить губу, чтобы не закричать.
        Когда люди господина Сельтавии пошли дальше по улице, растворяясь в потоке прохожих, Мицан потрогал набухшую от крови повязку и пошевелил пальцами - к счастью они спокойно гнулись и разгибались, не доставляя ему особой боли. «Заживёт», - подумал он и пошел дальше, насвистывая прилипчивую мелодию, услышанную пару дней назад.
        Солнце уже катилось к закату, окрашивая небосвод ярким багрянцем, и вскоре город обещал преобразиться, показав миру свое второе, ночное лицо. Как раз к тому времени как он дойдет до дома. Впрочем Мицан этого лица никогда не боялся, а теперь, после того как самая крупная и могущественная банда Каменного города признала его своим, бояться полуночных обитателей Кадифа стало и вовсе смешно.
        Мицан шел, прокручивая в голове все события последних часов. Всё прошло… гладко, хотя и немного странно. Вот уж кто бы мог подумать, что люди Сельтавии так серьезны в ритуалах и почитании Богов. Почти как всякие там благородные. Сам-то он к богам относился проще и прохладней. Да, он воздавал им хвалы, любил гуляния на Мистерии и порой приносил жертвы… но всё же боги никогда не играли в его жизни особой роли. Но ничего. Если надо, Мицан пересмотрит свои взгляды. Ради той новой жизни, которую сулило ему служение господину Сэльтавии, он был готов на очень многое.
        Дойдя до перекрестка у своей родной улицы, Мицан остановился, прикидывая, куда бы ему пойти. Видеться с ребятами решительно не хотелось, и он направился туда, где не был уже третий день - в свой дом.
        Они с матерью жили на первом этаже четырехэтажного здания из желтого кирпича, большая часть которого сдавалась внаём. Их дом почти не отличался от окружающих зданий, только у него был ряд обшарпанных колонн, а на стенах лицевой части когда-то красовались фрески. Сейчас большая их часть потрескалась и выцвела на солнце, оставив от нарисованных львов на цветочных полях лишь смутные контуры. Когда Мицан был совсем маленький, он обожал их и мог разглядывать часами. Всякий раз, когда к маме приходил очередной любовник, его выгоняли на улицу, где он садился на пол и долго-долго изучал орнаменты, нарисованных животных представляя, как они оживают. В его фантазии они бегали по этим цветочным полям, охотились и играли с ним, пока он сидел на циновке, вжавшись в стену.
        Увы, но новый владелец доходного дома, купивший его пару лет назад, совсем не интересовался фасадом и не желал тратить на него деньги. Немудрено, что дом ветшал, покрываясь трещинами и всякими похабными рисунками. Ну а фрески гибли. И было уже понятно, что пройдет всего пару лет и от некогда предмета гордости жильцов не останется и следа. Мицан подумал, что обязательно однажды их восстановит. А уж этого жадного до денег джасура, что так искалечил дом его детства, проучит как следует.
        Он подошел к крайне правой двери и легонько ее толкнул проверяя. Она поддалась сразу, открываясь со скрипом. Похоже, мать опять забыла ее запереть. Годы шли, а ничего не менялось.
        Мицан прошел внутрь темной комнаты, передвигаясь скорее на ощупь и по памяти, и почти сразу замер. В его нос ударил резкий запах дешевого вина, рвоты и мужского семени. Мицан нащупал масленую лампу, которая всегда стояла на небольшой полочке по левую руку от двери, взял огниво и, повозившись с искрой и трутом, зажег ее. Тусклого желтого света едва хватило, чтобы осветить их небольшую прихожую заваленную всяким старым хламом. Но его было достаточно, чтобы Мицан увидел главное.
        Ровно посередине лежала она.
        Он помнил, хотя, быть может, это его детская память играла с ним в злую игру, что когда-то давно мать была даже красивой. Да полной, но с приятным и добрым лицом. Сейчас от этой красоты не осталось и следа. Перед ним лежала заплывшая жиром женщина, с седыми прядями в спутанных волосах. Ее губы были разбиты, под глазом сиял свежий кровоподтёк. Одежда же, некогда бывшая шерстяным платьем, превратилась в рванину заляпанную вином и рвотой, в луже которой она собственно и лежала. Мерзкая, отвратительная, опустившаяся старуха… которой не было даже тридцати.
        Преодолевая отвращение, Мицан пошел на кухню где взял бадью с водой и пару относительно чистых тряпок. Вернувшись в их крохотный зал, он перевернул мать, снял с нее одежду, стараясь особо не смотреть на тело, и вытер ее саму и пол. Потом, хотя и не без труда, он оттащил ее в жилую комнату и положил на кровать. Ее нужно было одеть. Мицан постоял, немного соображая, а потом открыл стоявший возле окна сундук. Порывшись в вещах, он нашел относительно приличное платье из шерсти. Кажется, когда то оно было белым, но сейчас пожелтело и выцвело. Впрочем, и такое сойдет.
        Когда он начал ее одевать мать зашевелилась.
        - Сначала дай на вино, - прохрипела она, не разлепляя глаз. - Потом делай что хочешь.
        «Боги, боги, боги. Только не это», - мысли Мицана лихорадочно забились внутри головы. Нет, его мать не могла пасть так низко. Да, она всегда была гуляшей и через ее постель прошло множество мужчин, но она не была шлюхой! Может у нее просто новый любовник и она принимает Мицана за него? Да, наверное, так. Она не могла перейти этой черты. Не могла опозорить его ещё сильнее. Боги, только не сегодня. Не в день, когда он добился так многого!
        Или могла? Поверить в это было слишком тяжело и страшно.
        Он затряс ее за плечи:
        - Мама! Очнись! Это я - Мицан! Твой сын!
        Но она уже не слышала его слов. Что-то пробурчав, она вновь провалилась в тяжелый хмельной сон, громко захрапев и пуская слюни. Мицан почувствовал, как на него волнами накатывает отвращение. Он закончил ее одевать, поставил рядом ведро, на случай если она все же проснется перед тем вырвать и поспешил выйти на улицу.
        Небо уже окрасилось серебряным светом ночного светила, а воздух наполнился свежестью, которую Мицан вдыхал так жадно, словно провел последние пару лет в подземелье.
        Конечно, запахи города никуда не исчезли. Он и сейчас чувствовал эту неповторимую смесь из специй, вина, пота, соленой рыбы, жареного мяса, дыма, уксуса, гнили, грязи и нечистот, которая пропитывала каждую улочку его родной Фелайты. Но по ночам они чуть слабели, приглушенные прохладой и свежестью моря.
        Мицан стоял на пороге своего дома и вдыхал этот воздух, закрыв глаза и отгоняя все неприятные мысли. Его ноздри ещё раздувалась, а кулаки сжались до белизны, но постепенно гнев начал уходить, а спустя ещё немного времени дыхание стало ровным и он открыл глаза.
        Этой ночью его нога больше не переступит порога родного дома. А может и в другие ночи тоже. Хватит с него всего того, что он видел.
        Юноша огляделся и прикинул, куда бы ему пойти. Раньше он не задумываясь пошёл бы к одному из парней, или в заброшенный склад. Но так было раньше. В другой жизни, от которой он отрекся. Теперь он человек господина Сельтавии, клятвенник, а они - уличный сброд, с которым ему не по пути. Вот только одна беда - другого дома и других друзей у него пока не было.
        Без всякой цели юноша пошел вверх по улице в сторону базарной площади, где днем сосредотачивалась почти вся жизнь их квартала, а ночью всегда можно было отдохнуть возле центрального фонтана. На улице было довольно пустынно. Лишь время от времени ему встречались шатающиеся компании полузнакомых людей, но, не желая ни с кем общаться, он ограничивался сухим кивком, если его замечали, после чего шел дальше. Слева и справа от него поднимались трех, четырех и пяти этажные дома из выбеленного кирпича и камня, с крышами покрытыми оранжевой и красной черепицей. Некоторые из них украшали колонны, небольшие башенки и даже фрески с быками, воинами и танцующими среди цветов девами, как было когда то и в его родном доме.
        Кадиф был красив. А ещё он обладал особым характером. Каждый миг этот город стремился напомнить всякому гражданину или приезжему, что идет он по улицам самого главного города самого могущественного государства в мире, щедро бросая в лицо доказательства своего величия и богатства. Даже здесь, в глубинах квартала, в котором жили в основном блисы, у развилок улиц возвышались прекрасные бронзовые статуи и небольшие мраморные фонтанчики. По краям дорог росли аккуратные кустарники, а между домами располагались небольшие сады, в которых росли персики, груши, инжир, гранаты и кизил.
        Но как бы не старался Кадиф, переделать людей не получалось даже у него. А потому то тут, то там стены покрывали пошлые рисунки и различные надписи, которые, как предполагал Мицан, не сильно отличались по содержанию от соседствующих с ними картинок. Что же до статуй то у каждого мужчины до блеска были натерты чресла, а у женщин - груди и ягодицы. Ну а в садах вечно ваялись разбитые кувшины из-под вина и перебравшие его люди.
        Но именно такой Кадиф ему и нравился. В нем чувствовалась жизнь. А вылизанные и ухоженные богатые кварталы всегда казались юноши мертвыми и лишенными всякого человеческого тепла. Тут же, он чувствовал себя по-настоящему дома.
        Мицан почти дошел до базарной площади, когда услышал, как кто-то произнес его имя, а потом несколько голосов дружно засмеялись. Он развернулся. Звуки раздавался из небольшого сада, в котором на каменной лавке сидели трое мальчишек, примерно одного с ним возраста. Мицану они были смутно знакомы: один, худощавый и покрытый прыщами с вытянутым лицом, был, кажется, сыном мясника из соседней родному дому Квитои лавки. Второй, чернявый и коренастый, был в той же лавке зазывалой, а третий, с откровенно девчоночкой внешностью и длинными волосами до плеч, был Мицану не знаком. Неожиданно он понял, что все трое смотрят на него и хихикают перешептываясь.
        - По какому поводу веселитесь, парни? - окрикнул он сидевших на лавочке. Парни явно были пьяны, особенно сидевший с левого края сын лавочника, и, кажется, не ожидали, что он их услышит.
        - Да так, вспомнили веселую историю. Ничего важного. Доброй ночи тебе Мицан, - быстро проговорил коренастый паренек, явно бывший самым трезвым из троицы, но сидевший рядом с ним худощавый расплылся в улыбке
        - Да это же он… ик! Сука, ик… точно он! Умора, - у парня сильно заплетался язык, а глаза затянула мутная пелена.
        - Да, это я. А ты видимо что-то сказать мне хочешь?
        - Керах очень пьян, Квитоя, - продолжил его друг. - Ты, пожалуйста, не обращай на него внимания. Говорит что-то невпопад постоянно.
        Мицан пристально посмотрел на этого Кераха. Да, он был смертельно пьян, и явно плохо соображал, но смеялся он все-таки над ним. Ошибки быть не могло. Впрочем, Мицан не знал, что именно такого смешного показалось в нем сыну лавочника, и решил оставить их в покое. Но стоило ему развернуться и сделать один шаг, как худощавый Керах вновь заговорил.
        - Да не, ну забавно же… ик… только мы вспомнили, что Мирна Квитоя, ик, за кувшин вина у нас троих отсосет, как тут же её сынок нарисовался… видать знак небес… Ик. Ой.
        - Что ты сейчас сказал? - Мицана затрясло от гнева и ярости. В Фелайте его хорошо знали и никто среди мальчишек квартала не рискнул бы его так оскорбить. Но видно выпитое вино окончательно помутило разум сына мясника, продолжавшего смеяться и показывать на него пальцем.
        - Он пьян, Квитоя! Не понимает что говорит! Не слушай его! - залепетал коренастый, но было уже поздно.
        Мицан быстро подошел к ним и что было силы ударил ногой в грудь сидевшего на крою лавки худощавого парня, отчего тот кувыркнулся через голову назад.
        Коренастый вскочил и попытался защищаться, но Мицан был сильнее, быстрее, а, главное, в сто крат злее. Легко увернувшись от его неуклюжих движений, он несколькими ударами, попавшими тому в нос и челюсть, заставил парня зашататься, а потом, повалив на землю, ударил со всей силы по лицу ногой, выбив несколько передних зубов. Повернувшись к лежавшему на земле сыну мясника, Мицан с разбега ударил его под ребра, с удовольствием отметив, как захрустели кости и как завыл его обидчик. Паренек даже не пытался драться, а только закрывался руками, пропуская большую часть ударов, и истошно вереща и визжа.
        От обиды и ярости кровь бешено стучала в его висках. Сам не понимая, что он делает, Квитоя схватил за шиворот худощавого мальчишку и подтащил к каменной скамейке.
        - На колени, мразь, - проорал он. Парень испуганно сжался и попытался отползти, но Мицан ударил его под ребра ногой, от чего тот завыл, словно собака в которую всадили нож, а потом пинками и ударами загнал обратно к лавке.
        - Встал на колени или покалечу, - повторил он ещё раз, тяжело проговаривая каждое слово.
        На этот раз мальчишка не посмел его ослушаться и, рыдая поднялся, держась за край каменной скамейки. Мицан обратил внимание, что его тонкие, словно веточки, пальцы дрожали на ровной поверхности, будто пытаясь выбить бойкий ритм.
        Квитоя ещё раз огляделся - улица была пуста, а коренастый мальчуган толи ещё не пришел в себя, толи усердно делал вид, что прибывает в забытье. Мицан поискал третьего из обидчиков, но женоподобного тоже нигде не было видно. Похоже, он предпочел просто бросить своих дружков и сбежать. Ну что же, тем было лучше и для него и для Мицана.
        Подойдя ещё ближе, он приспустил штаны.
        - Что, хотел, чтобы тебя приласкали? Открыл рот!
        - Что?!
        - Рот открыл! - проорал Мицан, с размаху ударив пару раз обидчика кулаком по челюсти.
        Сын лавочника подчинился, испуганно зажмурив глаза, из которых ручьем потекли слезы. Мицан скривился в злой усмешке, и в лицо парня ударила желтая струя. Паренек задрожал, но даже не попытался закрыться руками или отвернуться. Закончив, Мицан смачно плюнул на него и, взяв со скамейки большой глиняный кувшин вина, пошел прочь, оставив позади паренька, который так и стоял на коленях с зажмуренными глазами, жадно глотая ртом воздух.
        Завернув за угол улицы и скрывшись от возможных и лишних глаз, Мицан начал жадно пить из кувшина. Он пил большими глотками, проливая часть вина на свою одежду, давясь, но не останавливаясь ни на мгновение. Вино было кислым и теплым, да к тому же почти не разбавленным, но это не волновало юношу. Главное, что оно пьянило и туманило разум. Когда последние капли упали ему на язык, он с диким криком швырнул пустой кувшин и несколько раз ударил об стену кулаком.
        Его туника покрылась большими винными пятнами, которые соседствовали с каплями крови. Мицан сорвал ее с себя, швырнув прочь с диким, звериным криком и сел на землю, обхватив руками голову.
        Она все-таки испортила ему этот день.
        День, который он ждал так долго. С того самого мгновения как только начал понимать как на самом деле устроен этот мир. Ради которого он убил человека, чуть не погиб сам и предал своих самых близких друзей. И теперь этот день будет навсегда омрачен и испоганен в его памяти.
        Вместо говорящего ритуальную клятву Бакатарии, он будет вспоминать лишь валяющеюся в луже собственной рвоты мать и этих ржущих над ним мальчишек. И даже если он сейчас вернется назад и размозжит голову этому Кераху булыжником, это уже ничего не изменит. Ведь этот прыщавый урод говорил правду. Чистую правду. И Мицан знал её.
        Никакой он не сын прачки и героически сгинувшего в дикой глуши солдата, который до последнего мечтал вернуться к своей возлюбленной и новорожденному сынишке. Он сын шлюхи. Обычной гуляшей бабы, что придумала все эти бредни про воина походной тагмы лишь потому, что так и не смогла вспомнить, после чьего именно излитого в неё семени у нее поперло брюхо.
        Но одно дело знать это где-то там, в глубине души, скрывая от всех и каждого. И совсем другое - услышать от случайных встречных, смеющихся над тобой на улице.
        Его внутренности завыли, требуя ещё выпивки. Он постарался припомнить, где находилась ближайшая винная лавка. Кажется, это было через две улицы. Поднявшись на ноги, Мицан побрел между домами, не обращая внимания ни на ночной холод, ни на редких прохожих. Остановившись у лавки, он с тоской посмотрел на закрытые двери и ставни. Людей вокруг не было и Мицан попробовал открыть одно из окон. Ставни не поддались. Он дернул сильнее. Потом ещё. Оглядевшись, он попытался вышибить дверь ногой, но она ответила лишь гулким звуком, недвусмысленно давая понять, что поддастся он только топору или тарану. Выругавшись, он вернулся к ставням.
        Упершись ногами в стену, он с силой рванул их на себя. Раздался треск, и ставни вроде как немного поддались. Он попробовал ещё, что есть силы потянув на себя деревянные створки, а потом несколько раз дернув. Одна из них поддалась и Мицан, потеряв равновесие, рухнул на спину, больно ударившись о мостовую. Поднявшись на ноги, он пролез внутрь и схватил четыре первых попавшихся под руку кувшина, после чего быстро пошел прочь, на пути срывая сургуч и выдергивая зубами пробку.
        Вино оказалось очень сладким, даже приторным. Юноша выпил его, почти не отрываясь от горлышка, вновь изрядно облившись и запачкав теперь ещё и штаны. Следующий кувшин был уже значительно лучше - напиток оказался терпким и приятно пощипывал кончик языка, но и он почти моментально отправился в желудок Мицана, вызвав столь желанное им состояние.
        Следующий кувшин он пил уже небольшими и не очень частыми глоточками. Земля под ногами и так с каждым новым шагом все больше походила на палубу попавшей в шторм триремы, а мир перед глазами был размыт и немного двоился. Продолжи он налегать на вино в заданном темпе и завтра точно проснется заблёванным в какой-нибудь грязной канаве. А это было поступком недостойным человека господина Сельтавии.
        Главное, что все мысли, что мучали и изводили его, утонули в вине. Он был пьян. Сильно пьян. И ему это нравилось.
        Мицан бродил без всякой цели по родному кварталу, пока с удивлением не понял, что вновь пришел на свою родную улочку. От вида его дома юношу замутило, и он с трудом сдержал подкатившую к горлу тошноту. Сделав ещё пару больших глотков он уже было развернулся, чтобы идти прочь, но потерял равновесие и упал на землю, разбив недопитый кувшин в дребезги. Поднявшись с немалым трудом и с ещё большим сохранив свой последний глиняный сосуд, Мицан мотнул головой. Похоже, с прогулками нужно было заканчивать.
        Шатаясь и балансируя руками, как акробат на канате, он перешел улицу и остановился у дома напротив. Подняв с мостовой небольшой камешек, он швырнул его в окно второго этажа, а потом свистнул. Точнее попытался это сделать - руки его слушались не лучше ног и заложенные в рот пальцы постоянно выскакивали.
        - Ппфффф… Ярна, это я. Мицан. Открой.
        Створки распахнулись, и на улицу выглянула девушка. Увидев его, она тихо вскрикнула и тут же скрылась в глубине дома. Парень чуть покрутил ногой, нащупывая достаточно твердый участок мостовой, который не попытался бы его уронить, и развернулся.
        - Ну и ладно, - сказал он с досадой и шагнул прочь.
        Но тут дверь дома скрипнула, а из темного проёма показалась одетая в одну легкую тунику Ярна. Она подозвала его, жестом попросив не шуметь, и Мицан пошел внутрь. Он уже бывал тут и знал, что их семья занимала всю восточную часть этого небольшого двухэтажного здания. Похоже, раньше у ее рода водились деньги, но сейчас средств, чтобы поддерживать в чистоте и порядке такое помещение, явно не хватало: мебели почти не было, стены покрывала облупившаяся и пожелтевшая от времени краска, на потолках виднелась копоть от дешёвых масляных ламп, а в воздухе стоял запах затхлости и гари.
        Мицану вспомнилось, что раньше, когда мать Ярны ещё была жива, а сама девушка занималась домашними делами, вместо того, чтобы мыть полы в таверне, тут было значительно чище и уютнее. По крайней мере, пыли и паутины по углам тогда точно было не найти.
        Ярна взяла его за руку и потянула за собой по лестнице на второй этаж. Пройдя почти на цыпочках рядом с закрытыми дверями до конца коридора, она пропустила Мицана внутрь и закрыла за собой дверь. Небольшая комната, в которой жила Ярна, была не в пример чище и опрятнее остального дома. Здесь даже было свежо, чуть прохладно и приятно пахло благовониями.
        Пол покрывал аккуратно заштопанный в паре мест потертый ковёр. Из мебели была кровать, стул, стол на котором лежали различные шкатулочки, свечи в каменных подсвечниках, отполированный бронзовый диск, служившей зеркалом, и постиранная перешитая туника Патара. В углу расположился старый, обитый позеленевшей бронзой сундук, над которым висела полочка, где перед небольшой дымящийся жаровней, стояли статуэтки богов - Жейны, Бахана и Радока.
        Мицан сел на ковёр, чуть не завалившись на бок, и опёрся спиной о кровать.
        - Я пьян, - признался Мицан в очевидном и, распечатав последний кувшин, сделал пару глотков. Девушка молча прошла через комнату и села на кровать рядом с ним, коснувшись его плеча ногой. - Ты извини, что я вот так, ночью заваливаюсь, тем более голый по пояс, но мне бы поспать пару часов, а домой идти или на наш склад… в общем, можно я тут у тебя на ковре вздремну?
        - Конечно Мицан, оставайся сколько нужно. Только лучше ты на кровать ложись, а я вниз пойду, на лавку. Можно я только сначала с туникой Патара закончу? А то сегодня так много работы было, что не успела совсем доделать…
        - Да брось ты Ярна, какая лавка. Сдурела что ли? Это же твой дом, твоя постель, а меня даже гостем то не назвать. Так, приблуда ночная. И бухая вдобавок.
        - Нет, нет, нет, ложись сюда, пожалуйста. Ты меня совсем не стеснишь, правда. Мне так только спокойнее будет. А с одеждой я тогда завтра утром закончу.
        Мицан скривился. Как всегда мила, добра и безотказна.
        Проклятье, да попроси он ее сейчас отдать ему все деньги и украшения, если такие у нее имеются, она бы ещё долго извинялась, что получилось мало.
        А ведь он ее предал. Да, да, именно что предал. Променял на господина Сельтавию и свою новую жизнь. Жизнь, которая вообще-то была невозможной без ее отчаянного поступка. Не вымани она Газрумару, не заведи его в ту подворотню, и ничего бы не было. Ни встречи с Бакатарией, ни клятвы перед богами, ни раны на руке. Ничего. И пусть она и не требовала для себя никакой награды, не просила ничего за свою помощь, легче ему от этого не становилось. Скорее наоборот. Он чувствовал себя неблагодарной сволочью и от этого начинал злиться. На себя, на Ярну, на саму его судьбу и ту жизнь, в которой он не мог поступить иначе.
        Мицан отхлебнул вина и протянул кувшин девушке. Она взяла его двумя руками, выпила, поперхнулась, закашлялась и вернула обратно.
        - А знаешь что, а ведь меня сегодня приняли.
        - Прости, что ты говоришь Мицан?
        - Приняли, говорю. Я поклялся в верности господину Сельтавии и теперь, стало быть, я его человек и работаю на него. Вот так вот.
        Девушка радостно взвизгнула и обняла его за шею, но тут же отстранилась, засмущавшись и опустив глаза.
        - Поздравляю тебя!
        Он помрачнел. Почему-то эти слова очень больно резанули по его сердцу.
        - С чем поздравляешь то, Ярна? Ты не поняла, наверное. Взяли только меня. Одного. Я один клятву принес, а все остальные и ты тоже, ни с чем остались.
        - Но ведь это ты его… ну… убил, - последнее слово далось ей нелегко. Она вытолкала его из себя словно застрявший в горле комок.
        - И что с того? Ха, тоже мне - герой-победитель. Да мне просто повезло, Ярна. Если бы этот бугай на деревяшку не напоролся, хрен бы мы с тобой сейчас разговаривали. Зарезал бы он меня и все дела. А потом Кирана и тебя тоже, если бы смыться не додумалась.
        - Но ведь не зарезал. И дрался с ним ты. И Кирана тоже спас ты. Он мне рассказывал.
        - Чушь он тебе рассказывал, а ты и слушала уши развесив. Я ему ни как не помог. Вообще. Только порадовался, что косхай сначала на него бросился и мне время дал.
        - Не наговаривай на себя, пожалуйста. Ты не такой.
        - Ты дура что ли? Нашла из кого благородного защитника делать. Ещё скажи, что меня Мифилай своим нерушимым щитом укрывал. Нет, ты или совсем тупая или не видишь ни хера. Да если бы не ты и мои парни, я бы к Газрумаре даже не подобрался. Все вы за меня сделали. А я себя как последний гад повел. Всех кинул. На всех наплевал! Патара, Амоллу, Кирана, Ирло. Всех с кем с пелёнок дружил, с кем хлеб и кров делил, кто за меня хоть в огонь был готов полезть - всех на хер послал не раздумывая, стоило передо мной лучшей жизнью помахать. Да и тебя тоже. Ты вон за меня в бездну полезла, а я даже спасибо не сказал. Вместо этого пьяный как свинья приперся и из собственной кровати гоню. Нет, знаешь что - выгони меня отсюда. Гони к херам тряпками и на порог не пускай больше. А если вдруг опять завалюсь, - водой окати или кинь чем-нибудь. Горшком там, или сковородкой. Что молчишь то? Сказать нечего своему «герою»? А, в бездну все. В бездну и на хер. Самому от себя уже тошно. Сейчас ещё на твой ковер вывернет.
        Мицан начал подниматься, но тут же почувствовал, как на его запястье сжались тонкие пальчики Ярны. Он поднял голову и увидел застывшие в глазах девушки слезы.
        - Не ори на меня, пожалуйста. Может я и дура, только тебе ничего плохого не сделала, чтобы ты меня обзывал.
        Ярна сидела сжавшись, втянув голову и крепко сведя свои костлявые коленки. Мицан посмотрел на нее и внутри юноши что-то шевельнулось. Жалость? Сочувствие? Симпатия? Он точно не мог понять, какие именно струнки его души затронул вид этой расплакавшийся девчонки. Но одно он знал точно - он был неправ.
        В гневе на самого себя он случайно, а может быть и намеренно, задел чувства той, что всю жизнь дарила лишь добро. Ему вспомнилось как будучи совсем малышом, он играл в ее игрушки, как она кормила его, когда ушедшая в загул мать вновь забывала оставить в доме еду. Как прятала, когда за ним охотились парни с соседней улицы или меднолобые. Как штопала порванные в драках штаны и туники и мазала целебными мазями ушибы и раны.
        Он не должен был на нее орать. Не должен был называть тупой дурой за ее собачью верность и веру в то, что Мицан Квитоя - хороший человек. А хорошим он не был. Он вор, лжец, гуляка, а теперь ещё и убийца, но только не ее в том вина и нечего на ней зло вымещать.
        - Прости меня. Видимо вино совсем голову задурманило, - эти слова дались ему трудно. Они царапали горло, не желая вылезать наружу. Но он вытолкал их. И следующие уже понеслись сами собой. - Я на себя орал, не на тебя. Тошно мне Ярна. Тошно, что так дешево друзей своих ценю. Но разве мог я иначе поступить, а, Ярна? Разве мог? Такая возможность, она же один раз в жизни дается. Нельзя ее упускать. Чтобы не произошло - нельзя. Ведь если наверх не карабкаться, то утонешь во всей этой грязи. С головой в неё уйдешь и не выберешься уже никогда. А я так хочу сыто жить. Так хочу, чтобы меня уважали, чтобы о деньгах не думать. Неужели я не достоин всего этого? А, Ярна?
        Она не ответила. Только вытерла слезы.
        - Вот что у меня сейчас есть? - продолжал юноша. - А что дальше будет? Какая жизнь меня ждет? Я же босота, голь уличная. Ни наследства, ни имени. Боги, да я даже отца то своего не знаю, ну а мать… такую лучше и не знать вовсе. Мне все самому выгрызать у судьбы надо. Самому добывать. Вот я и кручусь, как могу и умею, а то, что других задеваю… так ведь нельзя иначе. Мир так устроен. Боги его таким сделали. Его и нас. Понимаешь Ярна?
        - Понимаю, - ели слышно произнесла она.
        - А если понимаешь, то и осуждать не станешь.
        - Мицан, милый мой, я никогда тебя не осуждала.
        «Милый»? Это слово стало неожиданностью для него. Мицан повернулся, сам не понимая, что делает, он положил на бедро девушки руку. Она вздрогнула, но не отстранилась и не противилась ему, напротив, подвинувшись вперед. Почувствовав неожиданную власть над ее телом, он проскользнул рукой под край туники, сорвав стон с ее губ.
        Мокрая. Все эти шутки были совсем не пустыми. Похоже, она и вправду влюбилась в него и желала всё это время.
        Хотя у Мицана ещё никогда не было женщины, его не влекло к Ярне. Она казалась ему слишком тихой, слишком серой, чтобы ее хотеть. Ему нравились уже созревшие девушки, с налившейся грудью, округлыми бедрами и красивым лицом. Такие, которыми можно похвастаться как трофеем и вспоминать потом с гордостью.
        Ну а Ярна… разве ей можно было впечатлить хоть кого-то? Едва ли.
        Он отстранился, невнятно пробурчав какие-то извинения, но Ярна с неожиданной силой схватила его за руку. Глубоко дыша, она посмотрела ему в глаза и в этом взгляде были даже не желание или страсть, а… мольба. Она умоляла его остаться, умоляла быть с ней. И неожиданно для себя он понял, что все же не хочет уходить.
        Мицан сел рядом и обнял ее за плечи. Он вновь попытался найти внутри себя хотя бы похоть, но попрежнему чувствовал лишь пустоту. Его не влекло к Ярне. Единственное чего ему сейчас действительно хотелось, так это выпить. Нагнувшись, он поднял с пола кувшин с вином и сделал пару глотков. Чуть замявшись, он предложил его Ярне. Девушка взяла кувшин и припала к нему, словно измученный жаждой путник к долгожданной чаше воды. Она пила жадно, не отрываясь, пока полностью не опустошила кувшин, в котором было не меньше половины. Потом поставила его на пол и вновь посмотрела на Мицана очень странным взглядом, в котором решительность и отчаянье смешивались с нежностью. Ярна потянулась к нему. Мицан не отстранился и губы их встретились, сначала в робком, а потом во всё более страстном и пламенном поцелуе.
        - Ярна…
        - Молчи, прошу тебя, только молчи….
        Она стянула тунику через голову, обнажив маленькую, едва наметившуюся грудь с небольшими розовыми сосками, обтянутые кожей ребра, поросший тонкими черными волосами лобок и узкие бедра на которых виднелись старые синяки.
        Он был у нее первым. Это было видно по тому, как дрожало ее тело, как сбилось дыхание, как прятала она глаза, избегая его взгляда.
        Мицан подумал, что она, вероятно, так и будет сидеть неподвижно, ожидая действий от него, не менее растерянного и неопытного, но тут девушка с силой толкнула его на кровать, и, прильнув к нему, начала целовать его в губы и шею. Она покрывала поцелуями грудь и живот, дыша так громко и сильно, что могло показаться, будто девушка задыхается.
        Мицан закрыл глаза, полностью отдавшись непривычным ощущениям. Он поглаживал ее, шептал какие-то слова, наслаждаясь лаской и долгожданной тишиной внутри. Впервые за все последние часы мысли оставили его в покое, подарив блаженное забытье. Чувство вины и злости на самого себя, образ матери, лежащей в луже из рвоты, смеющиеся парни на лавке, лицо Лифута Бакатарии и отрезанная голова Газрумары… все исчезло. Все что мучало и сводило его с ума, все, что так и не смогло затопить выпитое за день вино, растворилось в ласках Ярны и неожиданно для себя, Мицан почувствовал себя счастливым.
        Девушка отстранилась от него, и резко села сверху, вскрикнув от боли и крепко зажмурив глаза. Чуть подождав, она начала двигать бедрами, сначала медленно и осторожно, явно избегая лишней боли, а потом все сильнее и глубже, кусая со стоном губы и впиваясь пальцами в свои маленькие груди.
        Ярна двигалась все быстрее и быстрее, а стоны ее становились все громче и громче, пока судорога не прокатилась по всему ее телу и она не упала ему на грудь, крепко обняв и поцеловав в шею.
        - Любимый, мой любимый, мой… мой! Мой! - шептала она, двигая бедрами и наращивая темп, пока тело её вновь не задрожало от удовольствия, а слова не превратились в стоны.
        - Ярна, я… уже…. почти.
        - Не вынимай… молю всеми богами, не вынимай, я хочу… чувствовать… хочу… хочу… ах!
        Они переплелись телами, превратившись в единое целое. В пульсирующее наслаждение, в котором растворились Мицан и Ярна, постель и дом, гигантский каменный город со всеми его бесчисленными жителями и весь окружавший их мир.
        Они были счастливы.
        Глава третья: Со всем благодарностями
        Стоявший на трибуне посередине Зала собраний Синклита старик закашлялся и замолчал. Его дыхание стало глубоким, тяжелым и прерывистым. Он выглядел даже не старым, а дряхлым. На вид ему легко можно было дать семьдесят и даже восемьдесят, и напоминал он скорее полежавшего в усыпальнице мертвеца, нежели живого человека - настолько он был бледен и худ. Его абсолютно бесцветные глаза глубоко провалились в череп, борода была белее первого снега, а длинные, но сильно поредевшие волосы падали на укрытые красной накидкой плечи, что сгибались под тяжестью побеленного панциря.
        Глядя на него сейчас сложно было представить, что когда-то этот измученный старик считался великим воином и полководцем, гордостью армии Тайлара. Даже два года назад в свои шестьдесят он все ещё казался воплощением силы и воинских добродетелей. А сейчас ему было тяжело ходить. Тяжело стоять, тяжело говорить, тяжело жить. Даже чтобы подняться на эту трибуну, ему пришлось воспользоваться помощью двух старейшин. Но здесь, перед Синклитом, он должен был стоять один. Таковы были традиции, и они не делали исключения ни для кого. Даже для Верховного стратига.
        Отдышавшись и выпив предложенный ему кубок с водой, старик продолжил, хотя паузы и остановки в его речи стали ещё чаще и длиннее.
        - Шестнадцать лет я был Верховным стратигом. Это долгий срок. Но ещё дольше были те… сорок пять… лет, что отдал я воинскому ремеслу и служению государству. Пусть боги и люди будут мне свидетелями: за все эти долгие… долгие годы я ни разу не отступил от данных мной клятв. И нет в этом зале… человека, что смог бы упрекнуть меня в том, что я плохо справлялся со своими обязанностями или был… недостоин их.
        Он вновь зашелся долгим сухим кашлем, от которого весь скрючился и зашатался. Кто-то из молодых старейшин подбежал к нему с ещё одним кубком воды, но старик жестом отказался. Он кое-как выпрямился и продолжил свою речь:
        - Я всегда следовал зову долга и чести. И сегодня долг и честь призывают меня отступить. Отступить перед врагом, что оказался стократ сильнее меня и с которым мне уже не совладать. Сегодня, во имя безопасности и… ох… спокойствия государства… а-а-а… я вынужден отступить. Отступить перед моим собственным одряхлевшим телом и убивающей его болезнью. С болью и горечью я должен признать, что больше не в силах… м-м-м… защищать Тайлар, а посему, я покидаю должность Верховного стратига.
        Трясущимися пальцами старик развязал завязки своей накидки. Она медленно, цепляясь за доспехи, сползла вниз, упав под ноги бывшего полководца. Затем в повисшей в зале тишине с оглушительным грохотом на мраморную плиту рухнул и его нагрудник. Старик повел плечами и наконец распрямился, поморщившись от боли.
        - Сегодня я, Эйн Айтариш, перед богами, народом и Синклитом, снимаю… с себя все полномочия… и покидаю все занимаемые посты, дабы удалиться в мое… ох… новое имение на побережье Кадарского залива. Там я желаю провести свои последние дни в тишине и покое. Знайте, что делаю я это с болью в сердце… ох… и надеюсь, что в мудрости своей Синклит найдет мне достойную… замену. Одновременно с этим я покидаю и сам Синклит. Отныне место старейшины от рода Айтаришей… м-м-м… займет мой старший сын… Киран. Ему же я передаю управление родовым поместьем под Венкарой и все дела… моей семьи как новому главе рода. А теперь - прощайте благородные мужи. Да благословят всех нас боги.
        Пока двое старейшин помогали ему спуститься и дойти до дверей, каждый в зале провожал его стуком кулаков о подлокотник - традиционным для этих стен выражением признания и поддержки.
        К уходу Эйна Айтариша Синклит был готов уже давно и единственное, что удивляло старейшин, так это то, как долго полководец откладывал неизбежное решение. Уже седьмой месяц он не руководил армиями, не посещал заседаний Синклита и почти все время лежал в постели, но упрямо отказывался уходить со своего поста, утверждая, что однажды справится со своей болезнью. Но в итоге болезнь справилась с ним. А его уход, пусть почётный и полный уважения со стороны Синклита, обернулся для него позором. Ведь он, прославленный воин и полководец, что усмирил Дикую Вулгрию, одержал победу над захватившими власть в Кадифе милеками, разбил армии рувелитов в Верхнем Джессире после битвы под Аффором и победил сельханских пиратов, покидал Синклит обессилившим иссушенным трупом, чей вид мог вызвать лишь чувство жалости.
        А ведь шанс сохранить достоинство у него был. Но он пренебрег им.
        Следом за стариком зал благородного собрания покинул Великий логофет Джаромо Сатти. Как только они вышли, он тут же подхватил бывшего стратига под руку, и мягко улыбнувшись, повел его по коридору.
        Первый сановник был одет в изящную тунику из черного шелка, вышитую жемчугом и серебром, черную накидку и черную круглую шапочку. Он был высок, строен и очень красив, причем годы лишь добавили ему шарма, облагородив и оттесав строгие черты его лица. У него были большие карие глаза, тонкие губы и нос с горбинкой. Хотя ему было уже пятьдесят, волосы его аккуратно постриженной бороды без усов, и зачесанных назад длинных вьющихся волос были все так же черны и густы, и лишь на висках слегка серебрилась седина, отчего он казался намного моложе своего возраста. Будучи довольно крепким мужчиной, он почти нес на руках обессилевшего старика, который еле-еле переставлял ноги и постоянно норовил упасть.
        - Прекрасная речь, господин Айтариш и прекрасное завершение вашей военной истории. Не познав горечи поражения вы, по велению чистого долга, смело шагнули в сторону, открывая дорогу молодой поросли полководцев. Жаль, что я не поэт, иначе точно бы сложил об этом поэму.
        - О, вы, правда, так думаете, господин Сатти? Кое-кто вот считает, что я… слишком… затянул с этим решением.
        - Так пусть подавятся своим недостойным мнением, премногоуважаемый господин Айтариш. Поверьте - все эти голоса звучат лишь из зависти к масштабам вашей персоны и к вашим подвигам. Вы уходите именно тогда, когда нужно. Когда сердце ваше, услышав веление последнего долга, отдало вам приказ и позволило уйти на заслуженный отдых. Знаете, как по мне, сегодня вы бросили вызов всем тем, кто будет после вас, показав как надо бороться и как надо отходить в сторону. Вы были великолепны и каждый стук в вашу честь более чем заслужен.
        - Ох, Джаромо, ваши слова как бальзам на мою израненную душу. Конечно, вы правы. Я был верен до конца своей клятве и… ох… не мог ее нарушить, пока была хоть маленькая… о-о-о… надежда. Знаете, в некотором роде я даже рад, что все, наконец, закончилось. Да-да, рад. Ведь теперь я смогу отправиться в подаренное вами имение у Гахарской бухты. Ох…. Боги, как же там хорошо. Какое же чудесное место вы для меня сыскали! Там такие живописные… скалы… и море. Такое тихое. Такое… спокойное. Я очень вам благодарен.
        - Ох, оставьте эти лишние и неуместные благодарности. Это самое меньшее, чем я мог выразить вам свою бесконечную признательность за ваши подвиги и деяния. Мой гражданский долг просто обязывал меня одарить вас хотя бы такой ничтожной мелочью, как домик на побережье.
        - То, что вы именуете домиком, другие называют дворцом, - сухо заметил старик.
        - По сравнению с вашими свершениями - домик, если не рыбацкая хибара. Да и разве можно сравнивать? Вы - герой, который многократно спасал все наше государство. Разве не вы одержали победу над Размаром Бурым Вепрем? Правой рукой и лучшим полководцем самозваной царицы Дивьяры, что взбунтовала всю Вулгрию и, сколотив несметную орду, несла хаос и разрушение во всей западной части государства. Да если бы вы не разбили его под Фелигвеной, кто знает, может обезумевшие от крови дикари захватили бы и сам Кадиф! И тогда на руинах нашего прекрасного города неграмотные варвары пасли бы овец и коз. Ну а милеки с их ручным узурпатором Келло Патаришем, что нашел в себе какую то седьмую кровь от Ардишей? Когда они вознамерились установить тиранию под видом реставрации монархии, именно вы, а никто другой смогли выгнать их из столицы и разгромить армии этих презренных смутьянов. Я уже не говорю о ваших подвигах в войне с рувелитами, или победе над сельханскими пиратами! Многочисленные поэты уже сказали об этом все. И сказали больше, лучше и прекрасней, чем я бы мог при всем желании. Так что нет, я настаиваю на том,
что подарок этот скромен и совсем несопоставим с вашими выдающимися заслугами!
        Старик расплылся в блаженной улыбке, вспоминая свершения своей далекой молодости. Его трясло, а ещё от него сильно пахло мочой и лекарственными настойками, но Джаромо не подавал вида.
        - Как же это прекрасно - уходить, зная, что каждый твой поступок оценивают по достоинству. Знаете, Джаромо, а мне ведь и вправду очень хорошо там, в поместье. Уж не знаю, в чем дело, в морском воздухе, или в чем-то ещё, но там я чувствую себя намного лучше. Мне даже кажется, что там болезнь отступает, и я вновь набираюсь сил. Но стоит мне вернуться в Кадиф… всё по новой. Снова не человек, а гниющий труп. Да, мне определенно пора на покой.
        Они дошли до конца коридора и вышли наружу, где бывшего Верховного стратига встретили его рабы. Джаромо и Эйн обнялись на прощанье и пожали друг другу руки.
        - Большое спасибо, что проводили меня до выхода Великий логофет. Проклятье, без вашей помощи я бы даже к вечеру досюда не дополз, а слугам, как вы и сами знаете, запрещено заходить в Синклит. Таковы уж наши традиции.
        - На моем месте каждый бы предложил вам свою помощь, - льстиво улыбнулся сановник.
        - Однако предложили ее только вы, а старейшины, даже из моей собственной партии не удосужились оторвать задниц от кресел, чтобы проводить своего великого полководца. Спасибо хоть помогли подняться и спуститься с этой треклятой трибуны. Знаете, Джаромо, мне было бы очень приятно, если бы вы как-нибудь навестили меня в поместье. Так сказать - скрасили бы последние дни умирающего старика. А, что скажите?
        - Непременно господин Айтариш. Поверьте, ваше приглашение есть величайшая честь для меня! И я непременно воспользуюсь им тут же, как только позволят дела государства, коими я связан крепче железных цепей. Но будьте спокойны - я обязательно найду время для визита, чего бы мне это не стоило. Ну а пока этого не случилось, я отправлю к вам лучшего лекаря и покрою все расходы на лечение. Нет, не спорьте. Это мое решение, оно принято, и я его не поменяю.
        - Похоже мне и вправду стоит благодарить богов за вашу заботу. Вы хоть и не относитесь к благородному сословию и даже к тайларской крови, но хорошо знаете, как чествовать тех, кто сражался за государство. Многие бы могли поучиться у вас благодарности.
        - Ну что вы, я всего лишь безмерно благодарен самому праву именоваться вашим другом! Но не смею больше вас задерживать. Знаю, как мучительно для вас стоять, а вы и так вынуждены были почти полдня провести на ногах. Так что прощайте! Приятной вам дороги и скорейшего выздоровления!
        С легким поклоном он отступил назад и, развернувшись, пошел обратно по широкому коридору в зал заседаний Синклита, в мыслях навсегда прощаясь с этим заносчивым стариком.
        Вот уже примерно год почти в каждую трапезу теперь уже бывшего главнокомандующего добавляли маленькую щепотку яда, который медленно вытягивал жизнь из некогда великого воина. Ни один лекарь в столичном Кадифе, или любом другом городе государства, просто не мог его обнаружить. Тем более в столь малых дозах. Ведь этот особый яд, название которого можно было перевести как «шафран мертвецов» - за схожий со специей аромат - был великой тайной царского двора далекого Саргшемара, и впервые был вывезен из этой страны лишь несколько лет назад, попав, по счастливой случайности, в руки Великого логофета.
        Наверное, милосерднее, да и вообще проще было бы просто убить старого полководца, а не доводить его до столь жалкого состояния. Но такая смерть, даже если бы яд так и остался необнаруженным, неизбежно вызвала бы ненужные разговоры и подозрения, которых Джаромо просто не мог допустить. Куда практичнее и элегантней было подвести этого напыщенного болвана к мысли, что его ослабевшие плечи больше не вынесут тяжести доспехов Верховного стратига и ему пора отправляться на покой. В прекрасное имение на западном берегу Кадарского залива, подаренное таким чутким и таким заботливым Великим логофетом, где ему неизменно становилось лучше. Что было неудивительно - ведь там, опять же по приказу Джаромо Сатти, яд ему не добавляли.
        Впрочем, бывший полководец все равно был обречен - в его теле скопилось слишком много отравы, чтобы он смог выкарабкаться, а противоядие от «шафрана мертвецов» если и существовало, то держалась царями Саргшемара в ещё большей тайне.
        Джаромо было даже немного жаль этого некогда великого воина. Но что поделать - Эйн Айтариш занимал уж слишком важный пост в государстве, принадлежа к враждебной им партии алатреев, и потому от него необходимо было избавиться. Особенно сейчас, когда молодой Тайвиш одержал великую победу в Диких северных землях и посрамил партию хранителей традиций, так долго отказывавших ему в деньгах и помощи.
        Вернувшись в зал собраний Синклита, Великий логофет скромно встал у дверей, заложив руки за спину. Не будучи старейшиной, он не имел права здесь сидеть, а выступить или сказать что-либо, мог лишь после обращения к нему кого-нибудь из членов Синклита. Таковы были традиции. И даже то, что Джаромо Сатти был первым сановником государства, не имело тут никакого значения. Внутри этих стен он, в первую очередь, был джасуром из сословия палинов, а, стало быть, не ровней главам родов ларгесов.
        Старейшины заседали в большом круглом зале под высоким куполом, на котором были изброжены двенадцать богов Тайлара. Все помещение было выдержано в строгом и простом стиле, без фресок на стенах, или статуй. Даже многочисленные светильники на колоннах, которым обычно придавали форму обнаженных дев, атлетов, или мифических зверей, тут были выполнены в аскетичном стиле. Хотя Ардиши, при которых и был построен дворец Синклита, сильно тяготели к показной роскоши и вычурности, в доме собрания благородных родов они решили строго следовать традициям Старого Тайлара и привычной для него простоты. Впрочем, поговаривали, что такая показная скромность, на самом деле, мало была связана с традициями - просто цари желали указать остальным благородным родам на их подлинное место.
        Вторым кроме потолка исключением из общего стиля являлся пол, на котором цветной мозаикой была выложена карта окружавших Внутреннее море земель. Весьма точная и выполненная крайне искусно, но устаревшая примерно на пол столетия: почти все восточные земли между Айберинскими горами и Вечной пустыней были отмечены на ней как государство Каришидов, ныне распавшееся на семь грызущихся между собой кусков. Стремительно набиравшее влияние и могущество государство кочевников-мурейдиан Наршадем отсутствовало, города-государства Восточного Фальтасарга Айдум, Перкая, Твирг и Бейлак был отмечены как часть единого союза, а земли харвенов - как дикие племена. И последнее, пожалуй, было самым веским доводом в пользу давно назревшей переделки пола.
        По краям зала, окружая большую трибуну из розового мрамора, в четыре уровня располагались строгие ряды сидений-ступеней, на которых сидели мужчины всех возрастов, от совсем дряхлых старцев до едва отметивших совершеннолетие юнцов. Одни из них были одеты в черные мантии с белой каймой - символ принадлежности к партии алетолатов. Другие же, принадлежавшие к партии алатреев, носили напротив белые мантии с черной каймой. И именно они ощутимо доминировали в зале.
        К алатреям, партии благородных хранителей изначальных традиций и обычаев, принадлежала большая часть семей ларгесов в государстве. Это было неудивительно, ведь они отстаивали интересы и привилегии исключительно своего сословия и старательно ограничивали права других. Под разговоры об истинно тайларских добродетелях они повышали ренту с земель, которые у них брало в аренду, как государство, так и безземельные блисы. Заявляя об упадке нравов, ограничивали использования рабов палинами и упрощали для себя. А выступая с речами об угрозах государству, лишали последних прав чужеземцев в колониях.
        Так что алатреи были подлинными мастерами выдавать свои интересы, за интересы государства. Джаромо хорошо помнил, как семь лет назад прошлый предстоятель их партии Рего Ягвеш добился повышения сразу на десятину выплат за использование родовых земель, заявив, что думы о деньгах подрывают дух сословия ларгесов и отвращает их от главной цели в жизни - служению государству и тем самым наносит ему вред. О как был тогда един Синклит в своем одобрении. Как яростно он поддерживал каждое сказанное им тогда слово. Лишь малая часть алетолатов скромно заметила, что от бремени новых выплат государство пострадает не меньше, чем от отвлеченного внимания ларгесов, но их голоса тут же утонули в хоре недовольства и осуждения.
        К счастью, другая инициатива Ягвиша, благодаря которой этрик, просрочивший хотя бы на месяц платеж по долгу в четыре и более тысяч ситалов, продавался в рабство вместе с семьей, несколько прикрыла образовавшуюся в казне брешь. Но вот последствия повышения ренты чувствовались до сих пор. Где то с год назад Джаромо посчитал, что на выплаченные за эти годы деньги можно было полностью обновить дороги в Латрии и Малисанте, или построить четыре новых крепости в Сэфтиэне, закрыв, наконец, реки для налетчиков из Дуфальгары. Но вместо этих достойных и полезных деяний, государству приходилось платить за роскошную жизнь правящего сословия, которую они оправдывали своим особым духом и добродетелями, а на деле - простым хищничеством.
        А ларгесы, и в особенности алатреи, были, безусловно, хищниками. Опасными и хитрыми зверями, ведущими бесконечную охоту даже не ради сытости, а скорее из удовольствия. И обычно их жертвами становились даже ни сколько покоренные варвары или этрики, сколько свои же сограждане.
        Источником богатств большинства ларгесов, и не только из числа алатреев, служили родовые или, как их ещё когда-то называли, общинные земли. Занятые много веков назад, они не так часто использовались самими владельцами - вместо этого благородные сдавали их в аренду государству или другим гражданам и этрикам. Ну а те владения, что использовались напрямую, обрабатывались несметным числом рабов, которые принадлежали благородным родам. Чаще всего выращенные на таких землях пшеница и ячмень, оливки и виноград или стада коров с угодий, поставлялись напрямую государству, по крайне выгодным контрактам, от которых законами отодвигались все прочие сословия. Немудрено, что возле таких бескрайних владений с сотнями, а то и тысячами рабов, палины-земледельцы быстро разорялись и продавали за бесценок свои хозяйства благородным соседям, пополняя бессчётные толпы бедных горожан, тагмы или отправляясь пытать удачу в колониях.
        Само собой, для сохранения богатства и власти благородному сословию нужны были исключительные права на власть в виде Синклита, и рабовладение. Первое позволяло им захватывать новые земли и повышать ренту под самыми безумными предлогами, защищать право на торговые контракты и принимать выгодные только им законы. Ну а второе давало почти бесплатную рабочую силу, которая возделывала их поля и виноградники, пасла их скот, гибла за них в шахтах ради ценных руд и обслуживала всю их жизнь. И поэтому ларгесы были очень зависимы от того, кто именно поставляет рабов на рынок. А также от своих привилегий, которые они неизменно оправдывали удивительно большим вкладом в защиту и процветание государства.
        Вот и сейчас стоявший на трибуне лидер алетолатов и племянник почившего Рего Ягвиша, Предстоятель Патар, говорил как раз об исключительном долге ларгесов перед государством, и о том, как будет непросто подыскать достойную замену Эйну Айтаришу.
        - О благородные старейшины! Ныне, в век упадка нравов, в век, когда идеалы старины превращаются в пустой звук, а жизнь стала скупа на героев, так трудно найти достойных приемников титанам прошлого. Оглянитесь, о благородные старейшины, - нет никого, кто стал бы для нас светочем во тьме. Кто явил бы собой пример мужества, чести, достоинства или самоотверженности. Мы измельчали и опростились и вот уже наши юноши больше мечтают о жизни купцов, чем воинов, а испытания предпочитают наслаждениям. То есть, кхм… наслаждения предпочитают испытаниям. Горе нем, ежели столпы государства прогнили, ежели… кхм… не родит наша земля достойных сынов, а дочери не родят, кхм…
        Глава партии алатреев запнулся и замолчал, окончательно запутавшись в последовательности родов. Напряженно хмуря лоб, и явно вспоминая слова, он так и стоял на трибуне, пока в зале нарастали перешептывания. Джаромо ели заметно улыбнулся, не в силах скрыть своего удовольствия.
        Его дядя Рего Ягвиш был и вправду красноречив. Он умел убеждать, умел вести за собой и очаровывать. А вот племянник как всегда говорил писаными банальностями, да ещё и умудрялся их путать и забывать. Сколько не работали с ним мастера-ораторы, сколько не обучали его и не писали ему речи, публичные выступления давались ему столь же легко и непринужденно, как полеты рыбе.
        Да и выглядел он не в пример своему покойному дяде. Если Рего был высок, худ и обладал строгой красотой, в которой чувствовалось особое обаяние аскетичных ларгесов древности, то его племянник быстро располнел, а меленькие бегающие глазки и короткий скошенный лоб на фоне абсолютно лысой головы, больше подходили лавочнику или камнетесу, чем главе древнего рода. Так что если бы не святая вера алатреев в принцип наследования должностей и титулов, то предстоятельство никогда бы не случилось с Патаром Ягвишем.
        - Не родят героев и победителей, достойных почестей воспетых в веках! - выкрутившийся из словесной ловушки глава партии весь просиял и расплылся в блаженной улыбке, вытирая выступившую на лбу испарину. - Достопочтенные старейшины, мы ларгесы - суть основа государства и его хранители. Именно на наших плечах лежит вся ответственность за его сохранение. И сегодня мы с горечью должны признать, что нет ни единого имени, кое можно было бы без сомнения назвать, как приемника великого Эйна Айтариша, нашего доблестного и отчаянного льва. А посему я призываю на месяц или более отложить решение этого вопроса, дабы каждая партия могла составить свои списки.
        По залу разнесся стук поддержки. Весьма вялый, но однозначно говоривший, что Синклит согласен с предложением. Окинув старейшин взглядом победителя, Патар Ягвеш спустился с трибуны и пошел на свое место. Джаромо проводил его взглядом. На мгновение их глаза встретились, и Великий логофет ели едва заметно ему подмигнул.
        Как бы не был плох в публичных выступлениях глава алатреев, торговался он похуже базарной бабы. За месяц отсрочки Джаромо пришлось пообещать ему двести обученных рабов, пятьсот голов скота и земли в южном Кадифаре с недурными виноградниками. Но все это было не важно. Он заплатил бы и большую цену, если бы потребовалось. Ведь через месяц юный Тайвиш должен был с триумфом вернуться в Кадиф, покоряя сердца граждан дарами своей победы, и тогда даже Синклит не осмелиться пойти против нового народного героя.
        Как только глава алатреев вернулся на свое место, на трибуну поднялся Первый старейшина Шето Тайвиш. Окинув собравшихся добродушным взглядом он заговорил мягким, но весьма громким голосом.
        - Почтенные старейшины, я вижу, что Синклит не имеет возражений против предложения премногоуважаемого Патара Ягвеша, а посему перед богами и народом я объявляю это решение принятым. Выборы нового Верховного стратига переносятся на месяц или более, дабы алатреи и алетолаты могли в спокойствие подготовить списки достойных, - зал тут же наполнился стуком кулаков по подлокотникам. Первый старейшина терпеливо дождался возвращения тишины, а потом продолжил. - Как бы нам не было грустно и больно прощаться с Эйном Айтаришем, что столько лет оберегал рубежи и покой государства. Как бы не пугала нас неизвестность и неопределенность в выборе, я призываю вас отринуть тяжелые мысли и обратиться к другим насущным государственным делам. Сегодня нам предстоит решить восемь вопросов, включая судебную тяжбу между премногоуважаемыми родами Рагвишей и Утелишей, обратившихся в Синклит за справедливостью. Напомню, что суть их спора в исключительном контракте на поставку лампадного масла для нужд храмов в Барладе и Касилее. Вот уже сто двадцать лет этот контракт закреплен за благородным родом Рагвишей, но месяц назад
достопочтенный сын и наследник старейшины Эдо Утелиша занявшись расширением винного погреба их имения под Барлой, обнаружил замурованный в стене свиток с царской печатью. Внутри было распоряжение за подписью Патара Крепкого Ардиша о передаче права на поставки масла роду Утелишей, и изъятия в их пользу находящихся в собственности Рагвишей оливковых рощ у озера Сельда. Увы, мы не знаем и вероятно не узнаем никогда, почему сей важный документ был спрятан, а не предъявлен сановникам и эпархам, но в свете вновь открывшихся обстоятельств род Утелишей заявляет, что не претендует на оливковые рощи, но просит удовлетворить их законное право на исключительный контракт.
        - Хера им лысого, а не контракт на масло! - заорал вскочивший со своего места старейшина Беро Рагвиш. - Хотят исключительных прав? Могут в исключительном порядке отсасывать у моих рабов каждый первый день шестидневья, а каждый третий - подставлять им жопы! Лжецы и лиходелы, вот они кто! Состряпали херню и благородному собранию в нос тычут!
        Зал взорвался возмущенными возгласами. Покрасневший словно вареный рак Эдо Утелиш вскочил со своего места и кинулся на обидчика, но почти сразу был скручен другими старейшинами.
        - Что, уже бежишь отсасывать, а Эдо? Так сегодня только шестой день, потерпи чутка. Но ежели совсем невмоготу, то иди ко мне сюда, я тебя прямо тут, по высшему разряду приголублю!
        Джаромо с большим трудом сдерживал рвущийся наружу хохот, наблюдая как прижатый к креслу пятью старейшинами Эдо Утелиш брыкался, шипел и пучил глаза, в отчаянной попытке вырваться и добраться до своего обидчика, пока тот сыпал все новыми оскорблениями и пошлыми шуточками, в деталях описывая процесс «приголубливания». Особое удовольствие Великому логофету доставлял тот факт, что оба сцепившихся старейшины были алатреями, ещё недавно планировавшими брак между своими младшими детьми.
        - Ну всё, хватит! - примирительно проговорил Шето Тайвиш. - Полно вам, уважаемые старейшины. Не оскорбляйте сии священные стены мелочными склоками и сварами. Вы же не блисы, в конце концов, чтобы таскать друг друга за бороды…
        - А я его за бороду таскать и не планировал. Сейчас только в задницу оттаскаю разок другой! Контракт он захотел, сучья падаль! Ух, старый мошенник! - выкрикнул неугомонный Беро, показав пошлый жест своему оппоненту.
        - Я ещё раз призываю вас к порядку, - уже куда более строгим тоном произнес Первый старейшина. - В противном случае каждый из вас будет оштрафован и удален на три ближайших заседания. Можете не сомневаться, почтенные старейшины - Синклит во всем разберется и не поступит против справедливости. Ну а сейчас - настоятельно прошу вас вновь занять свои места!
        Угроза штрафа и удаления подействовала. Беро Рагвиш, продолжая бормотать что-то невнятное себе под нос, уселся на сидение, демонстративно отвернувшись от Утелиша в сторону.
        Хотя голос Шето был серьезен и строг, его светло-серые глаза смеялись. Джаромо отлично знал, что нескончаемые мелочные склоки среди старейшин доставляли ему особое удовольствие. Во многом поэтому Великий логофет и поручил пару месяцев назад изготовить «древний свиток» одному мастеру из Кайлавского квартала. Не то чтобы он особенно этим гордился, но сеять раскол среди алатреев было необходимо, а порадовать своего патрона - приятно.
        Джаромо вновь посмотрел на Первого старейшину. За последние годы он очень сильно располнел, облысел, посидел и приобрел рыхлость тела. Его маленький скошенный подбородок, гладко выбритые пухлые щеки и милая улыбка, обычно не сходившая с широких губ, наделяли его обликом эдакого простачка. Добродушного пекаря, всегда угощающего детишек с соседних улиц лепешками с медом и орешками или подкармливающего бродячих кошек обрезками мяса. Но его внешность была обманчива. Вот уже девятнадцать лет глава рода Тайвишей крепко держал в своих руках власть, укрепляя и преумножая ее с каждым новым днем.
        Заняв скорее ритуальный и не обладавший сколько-нибудь значимыми полномочиями пост Первого старейшины, он превратился в полноценного правителя, расставив на важнейшие должности своих родственников, друзей и доверенных лиц. Каждую провинцию, каждое владение, каждое малое царство, каждую палату и армию пронизывали многочисленные связи, клятвы, долги, обязательства и кровные узы, заставлявшие такое огромное и такое непослушное государство действовать по его воле и в его интересах. И лишь два важнейших поста все время ускользали от его влияния.
        До недавнего времени.
        Джаромо незаметно покинул зал заседаний. Присутствовать на собрании благородных он был не обязан, но устоять перед соблазном лично проводить старика Айтариша, убедившись, что Патар Ягвиш выполнит свое обещание, он просто не смог. А вот дальнейшие обсуждения его уже не заботили. Из важных тем сегодня должны были поднять лишь вопрос выплат казны на постройку первых трех крепостей в землях харвенов, но нужное решение все равно было неизбежным. Старейшины могли сколько угодно изворачиваться и артачиться во время войны, отказывая в деньгах и подкреплениях юному Тайвишу, но когда Тайлар пополнился новой провинцией, помешать ее обороне и удержанию они бы уже не посмели. Тем более что очень скоро там будут созданы первые колонии и торговые компании, сулившие весьма солидные и соблазнительные прибыли. А жадность, как не раз убеждался Джаромо, была лучшим стражем для верной государственной политики.
        Пройдя по длинному коридору, украшенному резными мраморными колоннами, он открыл массивные ворота, ведущие на улицу. Кивнув стоявшим за ними стражам, он спустился по большой и широкой лестнице вниз, к площади Белого мрамора, на которой, соседствуя с Яшмовым дворцом, бывшей резиденцией низвергнутых царей, и Пантеоном, возвышался Синклит.
        Внизу Великого логофета ждали двое рабов: один молодой и один постарше. Оба они были смуглы, крепки телом и одеты в одинаковые черные туники, черные штаны с сапогами и кожаные ошейники с маленькими серебряными табличками. Хотя многие богатые и знатные горожане предпочитали перемещаться в запряженной быками повозке с охраной, Джаромо избегал и того и другого. В некотором смысле, в душе он так и остался простым барладским писарем из бедной семьи, мясо в которой почиталось за праздник, а потому сторонился показной роскоши. К тому же в повозке его порою убаюкивало, а охрана была просто излишней внутри Мраморного города, в котором по большей части и проходила его жизнь. Так что Великий логофет с легкой душой изменял этим двум, безусловно, прекрасным обычаям.
        - Куда изволите направиться, хозяин? - спросил его старший раб.
        Джаромо немного задумался, осматриваясь по сторонам. Кроме трех исполинских зданий, на площади Белого мрамора возвышалась огромная бронзовая статуя царя Эдо Ардиша, прозванного Великолепным. А сразу за ней, от выложенной белоснежными мраморными плитами площади, шла самая широкая и торжественная улица, именуемая Царским шагом. Не так далеко отсюда протекавшая через город река Кадна делала большой изгиб и в ее излучине и по восточному берегу, располагалась самая богатая и престижная часть Кадифа, называемая Мраморным городом, который, в свою очередь, делился на три квартала. К северу от площади располагался Палатвир, к югу Авенкар, а восток занимал Таантор. Он стоял в самом центре Кадифа и был волен отправиться куда угодно.
        - Домой, - Джаромо развернувшись на каблуках сапог, зашагал прочь от Синклита. Хотя у него ещё были дела в городе, они могли и подождать.
        Немного пройдя по Царскому шагу, вдоль гранитовых стел с бронзовыми барельефами, возведенными в честь великих побед прошлого, и выложенных мрамором водоемов, в которых в тени высоких кипарисов плескались пестрые рыбки, они свернули на улицы Палатвира - самого престижного и благородного квартала Кадифа.
        Хотя большинство сановников жило в Авенкаре, где располагались все семь палат, а Таантор был известен как квартал самых богатых палинов, Джаромо предпочитал им Палатвир. И дело было даже не в роскоши или в престиже. Сама жизнь среди ларгесов даровала ему особое, ни с чем несравнимое удовольствие.
        Они, потомки благородных семей, что четыре сотни лет назад основали государство и с тех пор правили им, невзирая на все перемены, вынуждены были безмолвно терпеть «джасурского выскочку» в своем изолированном мирке. И не просто терпеть - многим из них приходилось изображать дружбу и лебезить, выпрашивая для себя какие-нибудь мелкие и смешные блага у Великого логофета и правой руки Первого старейшины. И он всегда помогал им. Всегда оказывал услуги, принимал подарки и выслушивал пышные благодарности, рассыпалась в восхвалениях их родословных, свершений или выдуманных добродетелей. И эта изящная игра никогда ему не надоедала.
        Вместе с рабами он пошел по ровным мостовым, которые украшали многочисленные статуи героев, правителей и богов, а также фонтаны, чаще всего выполненные в виде морских чудовищ или причудливых рыб. Джаромо вспомнил, что когда впервые приехал в столицу, то был просто поражен числом резных фонтанов и статуй. Ему казалось, что на каждые десять горожан приходится как минимум по каменному изваянию, а на каждые пятьдесят по фонтану. Конечно, подсчеты его были неверны - фонтанов, к примеру, в городе было около полутра тысяч - но странное пристрастие кадифцев к памятникам не переставало его поражать даже спустя многие годы столичной жизни.
        Почти все здания Палатвира были трех или четырех этажными особняками, построенными из белого камня и мрамора. Чаще всего их крыши покрывала красная или оранжевая черепица, следуя безусловной традиции тайларов, но некоторые из них венчали отделанные бронзой купола. Все особняки благородных семейств скрывались за высокими стенами и утопали в зелени садов. Хотя Кадиф и так был весьма зеленым городом, именно в Палатвире буйство всевозможных растений ощущалось особо сильно. Каждый ларгес словно стремился придать своему городскому дому атмосферу родового имения, в которых пышный сад был очень важным местом. Ведь именно там, возле алтаря с богами, по традиции проводились все семейные обряды, приносились жертвы богам, давались клятвы и благословения.
        Дом Джаромо почти не отличался от окружающих - это был двухэтажный особняк из крупного белого камня, со стенами, поросшими диким виноградом. Вокруг него, прячась за высокой оградой, был разбит сад с персиковыми деревьями и аккуратными цветниками, окружавшими два фонтана в виде больших чаш. Пожалуй, единственным исключением в его жилище было полное отсутствие статуй - множить их и без того неприличное количество ему совершенно не хотелось.
        Войдя в ворота, которые открыли для него рабы, он сразу отправился в большую каменную беседку. В теплые дни Джаромо предпочитал работать в саду и, бывало, весь день не заходил внутрь дома. Свежий воздух позволял его голове сохранять свежесть, а небо и солнце точно напоминали о времени.
        Стоило ему сесть в кресло возле большого резного стола, с ножками выполненными в форме вставших на задние лапы ящеров, как рядом появился старший раб и управитель его дома Аях Митэй - высокий и худой мужчина средних лет с выбритой наголо головой и смуглой кожей. В руках он держал серебряный поднос, на котором, помимо большого кубка, лежало несколько свитков, стопка листов папируса и тройка чистых глиняных табличек со стилусами из слоновой кости.
        Джаромо взял с подноса кубок и отхлебнул холодного отвара из сухих фруктов и ягод. Вина он не пил, предпочитая держать голову ясной.
        - Распорядиться ли хозяин подать ужин? - проговорил раб. Его тайларен был чист и почти не выдавал сэфтиэнского происхождения.
        - Да, изволю распорядиться. На какие яства богат наш стол сегодня?
        - Баранина, тушенная в вине и финиках, рябчики в отваре из медовых слив с тимьяном и душицей и суп из моллюсков.
        - Рябчиков, пожалуй. Но только не больше двух штук. Излишняя сытость пагубна для беглости мысли.
        Аях Митэй повернулся к стоявшему на отдалении рабу и жестом отдал приказ.
        - Уготовил ли этот день что-нибудь важное или срочное? - Джаромо кивнул в сторону свитков.
        - По большей части нет, хозяин. В основном тут письма от ларгесов с просьбами, угрозами и предложениями. Как всегда, примерно в равных пропорциях. Есть пара жалоб от купцов, прошение о должности и несколько докладов от наших соглядатаев в Каришмянском царстве и Саргуне.
        - Им удалось добыть нечто ценное и будоражащие?
        - Увы, но нет. По крайней мере, ничего такого, что и так не было бы вам известно. Молодой каришмянский царь Арашкар Пятый совершил паломничество на священную гору Мангир где ослепленные прорицатели нарекли его наследником Каришидов и предрекли ему семь великих побед и семь раз по семь лет благоденствия и процветания. Вернувшись в столицу, он приказал придать мечу всех саргунских сановников и послов как предателей царского венца и сейчас собирает армию для похода, чтобы «подавить мятеж недостойных».
        - Как мы и ожидали. Я полагаю, война обещает стать затяжной и неудачной?
        - С высокой долей вероятности, хозяин. В донесениях из Саргуна говорится, что Совет Старших заручился поддержкой племен Фагаряны и царя Хардусавы, а каришмян готовы подержать Чогу, при условии, что их независимость будет подтверждена на священных клятвах.
        - Но каришмяне на это не пойдут и оскорбленные Чогу, помогут Саргуну. Разумеется, словами и совершенно неприличными по своей незначительности суммами.
        Великий логофет прикрыл глаза, сложив ладони домиком.
        Как и его покойный отец, юный каришмянский царь был редкостным дурнем, взгляд которого туманили сказания о славном и великом прошлом. По очень старой и негласной традиции, он верил только в те пророчества, что сулили ему вечную славу и власть над давно погибшим государством, и абсолютно не умел извлекать хотя бы малейший опыт из уроков истории. А невыученные и не понятые страницы прошлого имели свойство повторяться.
        Так, к примеру, его отец, правитель каришмян Арашкар Четвертый унаследовал, кроме полуострова Каришад и полоски побережья на востоке Внутреннего моря, всю долину Айрукмак. Но некий пророк, бывший на самом деле обычным юродивым в столичном городе Маштари, начал прорицать, что ему, дескать, было ведение, что вскоре все бывшие земли Каришидов вновь соберутся в единое целое под рукой праведного каришмянского царя. Наслушавшись таких речей, Арашкар Четвертый отправился в поход, дабы исполнить свое предназначение. По началу дела его складывались даже удачно - он захватил Саргун и глубоко продвинулся в земли Хардусавы, но тут чаша весов качнулась в иную сторону. Порядком перепугавшись от успехов по реставрации государства Каришидов, Чогу, Аяфа и Фагаряна заключили союз и совместными усилиями разбили войска каришмян, потерявших по итогам войны долину Айрукмак, превратившуюся в царство Аркар.
        Джаромо взял глиняную табличку и сделал пару пометок, в основном касавшихся увеличения пошлин на вывоз оружия и железных заготовок, а также встреч с послами, которых как всегда нужно было заверить, что Тайлар не станет вмешиваться в склоки за Айберскими горами и ко всем сторонам отнесется с равной доли уважения.
        - На мой взгляд, наибольший интерес у вас должны вызвать вот эти два свитка, - продолжал тем временем раб. - В них представлены отчеты торговой палаты, запрошенные вами два дня назад. Их составили подробно, но весьма грубо, прошу заметить.
        Джаромо взял свитки и пробежался по колонкам цифр. Это был перечень торговых сделок с государствами Фальтасарга за последние полгода. Как и говорил Аях Митэй, составлены они были весьма грубо и небрежно. Он с ходу нашел четыре ошибки, два несоответствия и ещё парочку расхождений разной степени важности. Но общую картину все же передавали весьма подробно: вот уже почти месяц купцы из Корсхаяр, Белраима, Урчетлара и Масхаяра скупали зерно и масло в огромных количествах и поток судов с такими грузами рос день ото дня. Судя по всему, фальтские купцы даже особо не пытались сбить цену и покупали все: пшеницу, ячмень, просо, даже рожь и овес, которыми в этих странах обычно брезговали.
        Похоже, прогнозы Великого логофета начинали сбываться - по ту сторону Внутреннего моря, в землях Фальтасарга, назревал голод. И учитывая прошлогоднюю засуху и три неурожайных года в Косхояре и Ирусхаяре, он обещал быть продолжительным.
        Джаромо с улыбкой, взял ещё одну табличку и записал на ней пару инструкций для сановников торговой палаты, после чего протянул ее Аях Митэю.
        - Пусть это перепишут и доставят в Великую и Торговую палаты, а также в казначейство. Мы вводим запрет на продажу зерна купцам из государств Западного Фальтасарга.
        Аях Митей поклонился и передал табличку тут же появившимся рядом с ним рабу.
        Джаромо ещё раз просмотрел цифры в свитках, не сдерживая улыбки. Год только начался, а уже обещал стать самым удачным за последнее десятилетие.
        Конечно, торговый запрет нужно было ещё подтвердить в Синклите, но пока будет составлена и подана жалоба, пока она дойдет до рассмотрения старейшин и пока они ее обсудят, на черном рынке начнут брать по пятьсот ситалов за амфору пшеницы или ячменя. А тогда запрет и так можно будет снимать, а вывозную пошлину увеличить в два раза.
        Голодные фальты всегда хорошо платили, а купить необходимое количество зерна кроме как в Тайларе им было просто не у кого. Ведь именно поля Латрии, Малисанты, Людесфена, Касилея и Кадифара кормили все цивилизованные государства Внутреннего моря.
        Великий логофет откинулся на спинку кресла и заметил, что Аях Митей по-прежнему стоит рядом с ним.
        - Есть что-то ещё, о чем я должен знать, Аях?
        - Боюсь что да, хозяин. Пока вас не было, мы поймали двух рабов предававшихся любовным утехам в винном погребе. Вы не давали им разрешения на подобные забавы и более того - они его даже не спрашивали. А посему я уже распорядился их высечь и теперь жду вашего решения насчет их дальнейшей судьбы.
        - И кто же эти рабы?
        - Младший садовник Лок Текор и кухарка Айпур Секей.
        Джаромо рассмеялся.
        - Боги, да она же старше его в два раза, а толще так точно в три! Как по мне так уже одно это было достойным наказанием для молодого Лока. По сколько ударов они получили?
        - Десять ударов розгами по пяткам каждый.
        - Ты суров и безжалостен, Аях. Если кто и виноват в этом «происшествии», так только я, ибо проявил себя как недальновидный и незаботливый хозяин. Сегодня же купи двух новых рабынь для общих утех.
        - Слушаюсь, хозяин. И все же я рекомендовал бы вам наказать от своего имени провинившихся. Дабы остальные рабы не сочли, что за непочтительность теперь полагается награда.
        - Ладно, будь по-твоему. Только придумай что-нибудь сам, и обойдись без избыточной строгости.
        - Тогда, с вашего позволения, Лок получит ещё десять ударов, а Айпур в течение месяца будет разрешено съедать не более одной миски ячменной каши в день.
        - С Локом ещё ладно, но Айпур. Не перегибаешь ли палку? Они же всего лишь занимались любовью, а не украли вино или разболтали секреты этого дома.
        - Все это во благо моего хозяина, что в доброте своей не задумывается о том, как просто рабы забывают отведенное им место.
        - Для того чтобы думать о таких вещах у меня есть ты, Аях Митей.
        Старший раб поклонился и пошел в сторону дома. Джаромо хорошо знал, что с наказаниями он предпочитал не медлить, приводя их в исполнение незамедлительно.
        В этот момент появился другой раб, принесший серебряную миску в которой лежали сверкающие маслом маленькие птички, окруженные сухими фруктами. Поставив его перед своим хозяином, он тут же исчез, но почти сразу вернулся с кувшином фруктовой воды, ложкой и двумя поджаренными лепешками. Джаромо быстро и ловко разделался с рябчиками, собрав с тарелки остатки пряного сока половиной лепешки. Все же его повар Илок Регой был истинным мастером своего дела и одинаково прекрасно готовил и тайларские и джасурские и самые экзотические блюда.
        Как и все его рабы, он был уроженцем юго-восточной приморской провинции Сэфтиэны. Сэфты, по наблюдению Великого логофета, из всех внутренних рабов, были наиболее цивилизованы, но при этом покорны и услужливы. В отличие от многих других, попавших в рабство этриков.
        После своей небольшой трапезы, Джаромо все же прочитал донесения соглядатаев. В целом Аях Митэй пересказал все весьма точно. В Айберу начиналась новая большая война, которая обещала затянуть в себя всё бывшее государство Каришидов, а возможно и некоторые сопредельные страны. К примеру, основанный кочевниками-мурейдианами на реке Сапар у границы Вечной пустыни Наршадем, или фальтский Айдумми. А учитывая назревавший в Фальтасарге голод, восточная его часть вполне могла сыграть на опережение и попытаться набить свои пустеющие амбары за счет сцепившихся соседей. В прошлый раз они поступили именно так.
        Следом за донесениями Джаромо Сатти ради приличия пробежался по личным письмам и презрительно бросил их на пол. Все они были мусором, недостойным и крупиц его внимания. Достав последнюю глиняную табличку, он записал пару указаний для Аяха Митэя и, встав из-за стола, отправился в дом. Поднявшись на второй этаж, в спальню, и скинув сапоги, он прилёг на большую кровать, погрузившись в размышления.
        В этот момент дверь в его спальню слегка приоткрылось, и в комнату вошел крупный черный кот. Неспешно дойдя до кровати с поистине царской важностью, он запрыгнул на нее, улёгшись на живот Джаромо, настойчиво ткнувшись мордочкой в его руку и слегка прикусив её зубками.
        - Опять вымогаешь ласку? - кот с недоумением уставился на своего хозяина и требовательно мяукнул. - Ну, конечно же, я тебя почешу, Рю.
        Великий логофет сначала поскреб подбородок кота, а потом запустил руку в толстый меховой живот, отчего пушистый зверь зашелся громким урчанием, выгибаясь и подставляя то один, то другой бок под пальцы.
        Уже через месяц армия юного Тайвиша должна была вернуться из своего похода, и за оставшееся время нужно было все организовать для празднования. Конечно, обычно триумфы проводились на четвертый месяц лета, уже после мистерий, но сейчас ждать было нельзя. Лико должен был занять пост Верховного стратига, а для этого просто необходим был праздничный и обожающий его Кадиф. Первый сановник невольно начал просчитывать, сколько ткани, красок и сушеных лепестков нужно будет закупить для украшения города, где лучше организовать бесплатную раздачу вина и хлеба, где представления актеров, музыкантов и жонглёров, а где аукционы по продаже первых рабов. Но тут же вытряхнул из головы столь мелочные мысли. Они небыли его заботой. В отличие от того, во сколько обойдется праздник и кто именно за него заплатит.
        Мысли ползли все медленнее и запутаннее и Джаромо сам не понял, как задремал, провалившись в темную пустоту. Проснулся он от деликатного покашливания Аяха Митэя.
        - Закат, хозяин.
        Джаромо кивнул, умыл лицо в ледяной воде из принесенного рабом медного таза, и надел сапоги. Аях Митей достал гребень и зачесал назад растрепавшиеся волосы Великого логофета.
        - Сопровождающие уже ждут вас у ворот, хозяин. Могу ли я спросить, куда именно вы намерены отправиться?
        - В городскую коллегию. Да, сегодня я вернусь довольно поздно, но желаю перед сном принять горячую ванну. Организуй ее для меня, Аях Митей.
        - Как изволит мой хозяин.
        Джаромо почти бегом спустился на первый этаж и покинул свой дом в сопровождении двух крепких рабов. Пройдя по уже опустевшим улицам Палатвира, они углубились в Авенкар. Большая часть местных домов были трех и четырех этажными и построенными из камня. Они жались друг другу, формируя строгие коридоры улиц, среди которых очень редко попадались островки зелени.
        На центральной площади квартала находились семь дворцов, в которых располагалась великая сила государства, чернильная кровь, что наполняла его вены от Кадифа до самых дальних рубежей: сановники. Великая палата, торговая палата, палата угодий и стад, военная палата, палата дорог и почт, палата имущества и казначейство. Это были места удивительной силы, в которых протекала большая часть жизни Джаромо Сатти. Но сегодня путь Великого логофета огибал сосредоточение государственной бюрократии и лежал в центр близкой, но все же иной власти. Власти над городом - в Коллегию.
        Она располагалось у самой набережной, в высоком круглом здании под резным куполом, увенчанным острым шпилем, сиявшим багрянцем и золотом в последних лучах заходившего солнца. Увидев Джарому Сатти стоявшие у массивных, обитых бронзой врат стражи тут же с поклоном их отворили, пропустив первого сановника внутрь. Сопровождающие его рабы как всегда остались снаружи - все государственные здания были местом доступным только для свободных людей, и невольникам не позволялось осквернять их своим присутствием.
        Коллегия к этому часу уже была пуста, и Джаромо сразу свернув в коридор налево, поднялся по винтовой лестнице наверх в большой и просторный зал городских заседаний. Уже больше двух лет он пустовал, закрытый на ремонт и правители Кадифа были вынуждены проводить свои собрания в палате просителей на первом этаже.
        Сейчас внутри просторного зала не было ни трибуны, ни сидений для коллегиалов. Зато стены его украшали свежие фрески с полной историей столичного города. Только восточная стена пока ещё оставалась белой и нетронутой. Как раз напротив нее в окружении нескольких городских сановников, стоял, опираясь на трость с набалдашником в виде головы льва, эпарх Кадифара. Он был одет в длиннополую тунику из синего шелка, вышитую золотом и сапфирами, высокие черные сапоги, и длинный плащ, который он носил, перекинув через левую руку. Эпарх был чуть выше среднего роста, крепко сложён, а его худые щеки покрывала густая, наполовину седая борода. Только глаза были у него точно такие же, как у его старшего брата - большие и светло-серые.
        Увидев Джаромо, правитель города и провинции тут же что-то шепнул сановникам и они поклонившись поспешно покинули залу.
        - Как думаешь, что должно быть на этой фреске? Я все никак не могу решить. Повествование в переплетающихся между собой картинах ведется так ровно, так последовательно, что малейшая ошибка может в миг погубить весь замысел художника. А ведь тут изображена вся история нашего великого города. Вся, с самых первых дней, - эпарх провел рукой, показывая на панораму. - Вот Эдо Великолепный осаждает джасурскую крепость и гавань Каад, что стали последним прибежищем для правителей Западного царства, и на месте руин закладывает новый город. Далее мы видим, как строится Кадиф, превращаясь в столицу могучего государства. Как множатся и ширятся улицы города, а цари и полководцы ведут сквозь него побежденных врагов - вулгров, мефетрийцев, арлингов, сэфетов и дуфальгарцев. Великие горести, как же удались их лица, полные страха, отчаянья, покорности. Воистину мастер Лиратто Эви остается лучшим художником из ныне живущих! Как прекрасен каждый мазок его кисти, как точно передает он суть минувших времен! А вот уже царь Убар Алое Солнце перестраивает город во имя своей безумной веры в Животворное Светило, превращая его
из кирпичного в мраморный. Только посмотри, как прямо на наших глазах возводятся дворцы и храмы той странной веры, театры и даже великий ипподром, а рядом с ними тысячи и тысячи людей предаются мучительным казням за отказ следовать новому учению или ослушание грозного царя. Все же, как бы мы не хотели называться городом Великолепного Эдо, мы - город Убара Алого Солнца. Тот самый Город-солнце, о котором он так грезил. Ведь это именно он, ограбив и вытянув все до последнего авлия у провинций, превратил нашу столицу в истинное чудо мира и мастер Эви очень точно смог это передать.
        Эпарх с видимым трудом сделал пару шагов в сторону дальних фресок.
        - А вот, сразу после гибели тирана, упившегося на смерть во время пира, от рук собственной гвардии гибнет его единственный сын и наследник Эдо, так и не успевший примерить порфиру, и следом начинается охота на Ардишей, известная как Венценосная резня, а следом и расправы над жрецами Животворящего светила - Светородными. И вот уже взявшие власть старейшины наделяют Синклит всей полнотой власти, но оказываются не в силах договориться между собой и толкают страну в пучину хаоса и смуты. И по городским улицам вновь бредут толпы, но уже толпы бездомных, толпы беженцев, толпы обездоленных, голодных и обезумевших. И повсюду тайлары льют тайларскую кровь. Вот они - ужасы смуты, ужасы восстаний, ужасы войны партий и хаоса! Но всякая напасть не может быть вечной и вот в городе силами моего брата и моей семьи вновь устанавливаются мир и порядок. Посмотри, как сразу меняется Кадиф, каким светлым и чистым он делается! А лица? Эти лица горожан просто светятся возвращённой им радостью и достоинством. Это прекрасная и полная история, которая, без сомнений, будет веками вдохновлять людей. Вот только последняя
белая стена бросает мне вызов, на который я никак не могу придумать достойного ответа. Быть может, стоит оставить тут некий задел на будущее? Или запечатлеть город таким, каков он стал сегодня? А может просто нарисовать карту? Что скажешь, Джаромо? Ты всегда давал самые ценные советы.
        Джаромо беглым взглядом окинул незавершенную фреску. Хотя профессионализм и не дюжий талант живописца в ней, безусловно, чувствовался, эпарх явно ее перехваливал. Все же два года с небольшим были слишком уж ничтожным сроком для столь монументального замысла. Да и во многих местах чувствовалась работа подмастерьев. Лишь один фрагмент по-настоящему поразил Джаромо. Пробрав почти до дрожи, тут же плотно впечатавшись в память: мятеж милеков.
        С начала на фреске было изображено, как изгнавшие Синклит сановники, по большей части дажсуры, укрывают плечи порфирой и возлагают золотой венец на чело юного Келло Патариша - дальнего и, вероятно, последнего прямого родственника Ардишей. Потом уже сотни людей несут его на троне по улицам Кадифа, а тысячи тянут к нему руки, пытаясь дотронуться до края его одежды, сливаясь в единый и бесконечный поток. Горожане видят в нем надежду, видят избавление от тягот смуты и гражданской войны, от голода и разорения, но сам он испуган и одинок, а на лице его нет ничего, кроме отчаянья и обреченности. И вот следующий сюжетный поворот - войска Эйна Айтариша разбивают милеков, и они, спасаясь бегством, штурмуют последние корабли, даже не замечая, как затаптывают в грязь своего самодержца.
        Всё же произошедшие больше тридцати лет назад события, которые иногда называли «джасурским мятежом», до сих пор будоражили людей его крови. Особенно таких, как Лиратто Эви. Поэты, музыканты, художники и философы никак не могли забыть, что все движение милеков, весь период их краткого правления в Кадифе, были вдохновлены одним единственным человеком - джасурским поэтом Шентаро Миэди. В своих стихах он создал удивительный по силе и яркости образ справедливого царства и воспевал самодержавие, как единственно верную форму правления, а служение и долг - как главные человеческие добродетели. Увы, как и положено романтику, своей смертью он опроверг многие постулируемые им идеалы. Когда началось Кадифское сражение и стало ясно, что милеки его проигрывают, Шентаро Миэди, что вдохновлял солдат, читая им стихи о торжестве человеческого духа над страхом и смертью, бросился к кораблям, где почти сразу был заколот дезертиром.
        Пройдясь вдоль всей неоконченной фрески Великий логофет, остановился возле побелки.
        - Возможно, тут как раз осталось место для дел грядущих, но весьма скорых. Для наших дел.
        Эпарх заулыбался.
        - Триумф и гавань… Даже в таких тонких материях как искусство, Джаромо Сатти ставит дела на первое место.
        - Всё так, драгоценный Киран, а посему, предлагаю чуть ближе прикоснуться к их исполнению.
        - Ну что же, раз они не ждут, то пройдем в малую залу. Там нас точно никто не потревожит, а ещё, там можно присесть. От осмотра работы мастера у меня что-то совсем разболелась нога.
        Прихрамывая и опираясь на трость, он пошел к дальней двери, за которой находилось небольшое помещение, с переливающимся фонтаном, лежанками и вечнозелёными растениями в больших расписных горшках по краям комнаты. С явным мучением, эпарх Кадифа уселся на одно из лож и начал потирать левое колено.
        - Боль так и не отступает?
        - Боюсь, она стала даже сильнее, чем раньше. Но хуже всего, что теперь к левой, решила добавиться и правая нога. Проклятая подагра. Говорят, она может пожрать все суставы. Знаешь, Джаромо, многие люди убеждены, что за деньги можно купить все. Любые блага, удовольствия, счастье, обожание, дружбу, преданность. Даже любовь. Но за время своей болезни я сильно разуверился в этой житейской мудрости. Сколько бы я не платил лекарям, лучшим лекарям, что имеют славу чуть ли не чудотворцев, легче мне так и не становится. Да и по большей части вся их помощь сводится к советам отказаться от вина, соли и мяса, при регулярных растираниях какой-то пахучей гадостью. Так какой тогда прок от всех денег, если я не могу купить избавление от боли? Чем я отличаюсь от уличного попрошайки, что сидя в канаве, скребет язву кусочком битой черепицы?
        - Хотя бы тем, что свои муки ты переносишь во дворце и в окружении сотни готовых выполнить любой твой каприз рабов. Все же страдание в роскоши и страдание в канаве полной нечистот, суть несколько разные формы страданий, дорогой Киран.
        - И вновь я повержен твой проницательностью, Джаромо. Конечно, ты прав. Болезни богача и болезни нищего невозможно сравнивать. И в отличие от нищего, у меня и правда есть шанс на исцеление. Ведь мне доступно всё и может есть в этом мире лекарь, который изгонит из моего тела подагру. Но могу же я немного пожаловаться тебе на свой недуг?
        - Безусловно! И в твоём распоряжении не только моё внимание, но и любая возможная и невозможная помощь, кою я могу тебе предложить.
        - О да, Джаромо. Ты любишь помогать. А потом требовать должок. И требовать так, что ещё ни одному твоему должнику не удалось избежать назначенной расплаты.
        - Ты слишком жесток и предвзят ко мне Киран! Многим я помогал безвозмездно и лишь по зову долга и собственного сердца!
        - Вероятно, их время платить просто не настало. Или же они расплатились с тобой и не подозревая об этом. Как, к примеру, глубокоуважаемый господин Айтариш, да смилостивятся над ним все боги разом. Говорят, он покинул-таки свой пост. Кстати как его здоровье?
        - Увы, весьма и весьма плохо. И сам он, вероятно, уже стоит у порога смерти. Печальной и скорбной. Но всё же, как бы не был тяжек недуг многоуважаемого и горячо любимого нами Эйна Айтариша, он счастлив и весь пронизан пылким желанием отправиться в свое новое приморское имение.
        - Есть ли у него там шанс на исцеление?
        - Боюсь, что он уже безнадежно упущен. Этот храбрейший и прославленный полководец слишком затянул со своей… болезнью, и кажется, она уже приняла необратимый характер.
        - Жаль, он был действительно выдающимся полководцем и воином в своё время. Но он прожил яркую и довольно долгую жизнь, а своими поступками и так обеспечил себе вечную славу и бессмертие в человеческой памяти.
        - И скорбь наша будет безмерна, когда последний вздох слетит с его губ, а дух его отправится в страну теней.
        - Да, безмерна и глубока. Я даже буду ратовать перед коллегией об объявлении траура, когда этот день настанет и лично пожертвую для похоронной церемонии, ну… скажем двадцать белых быков.
        - Весьма щедрый жест, милейший Киран, который, безусловно, по достоинству будет оценен его семьей и друзьями в Синклите. Но боюсь, что судьба достопочтенного господина Айтариша уже отщепилась от наших насущных и первостепенных забот.
        - И вновь я должен с тобой согласиться. Как бы не был приятен наш разговор, у меня, да и у тебя тоже, ещё есть дела, не терпящие отлагательств. И так, по вопросу празднования. Город сможет покрыть примерно четверть затрат на триумфальное возвращение моего племянника. В частности коллегиалы согласились полностью организовать раздачу вина и хлеба, но оливковое масло, брынзу и сухие фрукты придется покрыть либо за счет казны, либо за наши деньги, либо от них отказаться. Тоже касается и выступлений. А вот организацию площадок и укрощение их и Царского шага, город готов разделить. Ну, а что касается памятной стелы - то все расходы на его изготовление уже взяла на себя семья Туэдишей и Северный купеческий союз. В качестве благодарности за новые рынки и столь долгожданную победу над харвенскими дикарями.
        - Это крайне приятные новости. Тогда я могу заверить, что все финансовые вопросы касающиеся украшения города, оставшихся затрат на угощения горожан, а также на ритуальные жертвоприношения казна возьмет на себя.
        - Хм, и что, ни казначей, ни старейшины не будут против? Синклит выступал против этой войны.
        - Он выступал против войны, но не против победы. К тому же, милейший Киран, старейшины удивительно плохо умеют считать деньги, если они, конечно, не падают в их личные сундуки. А что до казначея, то он обязан мне столь многим, что если я прикажу ему открыть передо мной сокровищницу и завязать себе глаза, единственное, о чем он спросит, так это не принести ли мне мешок побольше.
        - Порой меня немного пугает то, как вольно ты обращаешься с деньгами государства.
        - Эта вынужденная и совершенно необходимая вольность, ибо каждый мой вздох и каждый помысел посвящен лишь благу нашего государства! Как и семье Тайвишей. Кстати, мой любезнейший Киран, я должен признаться, что искренне поражен твоими успехами. Я был убежден, что коллегиалы проявят куда большую скупость и упрямство.
        - А они и были упрямы. Но мне удалось их убедить, что упрямство не всегда является добродетелью. Но на самом деле, они тоже ждут этого дня. Понимаешь ли, Джаромо, город истосковался по триумфам и военным праздникам. Большинство жителей Кадифа последний раз видели как ряды поверженных врагов, ведутся по Царскому шагу более двадцати лет назад, а многие и вовсе не застали ничего подобного. Это при Ардишах триумфы проводились каждый пять-семь лет, а последние девятнадцать лет нашей жизни были весьма… мирными. Конечно, после всех ужасов смуты, гражданских войн и восстании Царицы Дивьяры или Мицана Рувелии, такая передышка была благом и благословением. Но, увы, привыкая к вкусу мира, мы стали забывать, насколько сладок вкус у победы.
        - Печальная, но неизбежная плата. Но совсем скоро мы напомним Кадифу, да и всему Тайлару тоже, сколь сладок вкус сего блюда. Ну а потом, кто знает, как часто его начнут подавать городу и государству, когда твой племянник займет пост Верховного стратига.
        - Лико всегда мечтал о славе полководца и завоевателя. Он ведь единственный в нашей семье оказался пригодным к военному ремеслу, и единственный кто владеет мечом и борьбой. И пусть я и верил в него всегда, всё равно был поражён его победами в Диких землях.
        - И, я убежден, что поражать он будет и дальше.
        - Я уже понял к чему ты клонишь, Джаромо. Мог бы и прямо об этом спросить, а не юлить с намеками. Да, мне удалось заручиться поддержкой Коллегии в установке стелы в честь Лико на Царском шаге. Почти всей.
        - Почти всей?
        - Литариши, - скривился Киран Тайвиш.
        - Неужели сей род так и не смирился с утратой эпархии над Кадифом?
        - Именно.
        - Я думал, мудрость всё же не столь чужда и враждебна сему семейству. И много ли коллегиалов их поддержало?
        - Двенадцать. Я понимаю, единогласная поддержка выглядела бы куда более основательной, но все равно у нас подавляющее большинство. На его фоне кучка отщепенцев будет просто незаметна.
        «На фоне молчаливого согласия большинства, крикливое меньшинство становится в сто раз заметнее», - с тревогой подумал Джаромо, но внешне остался невозмутим.
        - Конечно. Но не могу не спросить: насколько затратной оказалась поддержка Коллегии?
        Хотя прошло уже много лет, с тех пор как он был счетоводом семьи Тайвишей, Великий логофет отлично знал о финансовом положении своего патрона, а также о расточительности в делах, что всегда была присуща его брату, так отчаянно желавшему получить и свою толику славы и признания.
        - А вот тут я позволю себе сохранить небольшую интригу, - с улыбкой проговорил столичный эпарх. - Скажу лишь, что мнение одних не стоило ничего, другим был нужен лишь небольшой знак внимания, а третьи бессовестно обогащались, но, к счастью, не только за наш счет. Но заверяю тебя, что все, чем я пожертвовал, пошло на благо моей семьи и моего племянника, а посему я не жалею ни о чем. И ты не должен.
        Джаромо лишь улыбнулся, не выдавая охватившей его обеспокоенности.
        Правда была в том, что война опустошила закрома Тайвишей почти до самого донышка. Два года им и роду Туэдишей приходилось вкладывать практически только свои деньги на завоевание северных земель, покупая продовольствие и амуницию, выплачивая жалование и строя дороги и крепости. Каждая новая сажень земли, что стала теперь тайларской, была оплачена именно из их сундуков и даже принадлежавшие Тайвишам барладские серебряные копи и железорудные шахты, с великим трудом покрывали непомерные расходы, свалившиеся на семью после предательства Синклита.
        Если Джаромо все посчитал верно, а в таких вещах он никогда не ошибался, Тайвиши были не так далеко от разорения. Но одновременно они были ещё и в шаге от величия и поистине сказочных богатств. Ведь прямо сейчас в столицу возвращались войска с огромной добычей и десятками тысяч рабов, а покорённая ими страна, в которую Тайвиши собирались глубоко запустить свои коготки, обещала стать новым и весьма щедрым источником их богатства.
        Но младший брат Шето, хоть и был эпархом Кадифа и ближайшим соратником Первого старейшины, играл не столь значительную роль в предстоящих событиях, а посему Джаромо поспешил увести тему разговора в иную сторону.
        - Как скажешь, Киран. Однако кое-что я просто обязан у тебя уточнить: в процессе подготовки нужного мнения коллегиалов, не произошло ли пересечения с нашим другим проектом?
        - С реконструкцией Аравеннской гавани? О нет, об этом они ещё ничего не знают. Я планировал представить им этот план на заседании сразу после завершения торжеств. Когда Коллегия окажется в нужном расположении духа. И раз уж мы заговорили на эту тему, то я бы хотел тебе кое-что показать.
        Киран Тайвиш встал и, похрамывая, дошел до дальней стороны малой залы, где стояли запертые полки со свитками. Открыв одну из них ключом, он немного покопался в аккуратно разложенных листах папируса и пергамента, а потом, вытащив один крупный свиток, вернулся обратно.
        - Вот, взгляни. Это поистине достойный внимания архитектурный проект. На мой взгляд, особенно удачно здесь получились пирсы и маяк. Но и расположение улиц, складов, контор и таможней тоже весьма и весьма удачное.
        - Ты хранишь его прямо тут, среди других бумаг?
        - Кроме меня туда все равно никто никогда не заглядывает. В этих шкафах лежат прошения к эпарху, которые я не успел или сделал вид, что не успел рассмотреть.
        - Я вот всегда просматриваю все письма, приходящие на мое имя, - соврал сановник.
        - Знаю, но я не ты. У меня просто нет такого нечеловеческого терпения.
        Джаромо с мягкой улыбкой раскрыл предложенный свиток. План был начертан весьма грубо, но закрыв на мгновение глаза, Великий логофет тут же оживил его. Да Аравеннам предстояло преобразиться до неузнаваемости. Им предстояло исцелиться, покончив с печальной репутацией городской язвы и став настоящим украшением Кадифа.
        Внутри его головы, на месте гнилых изб начали вырастать аккуратные здания из выбеленного кирпича и камня, а запутанный лабиринт тупиков и закоулков, где дикари разбивали огороды, превращался в ровную сетку улиц с пышными садами, рынками и водоемами. Колодцы превращались в облицованные мозаикой фонтаны, под присмотром статуй героев и богов. А морские ворота, обновлённые и достроенные, далеко врезались в линию моря, надежно оберегая покой Великого города.
        И над всем этим новым великолепием должен был царствовать маяк - по замыслу архитектора он глубоко врезался в море, возвышаясь между бастионами морских ворот, и разделяя причалы на две ровные части. А на самой его вершине возносились к небу статуи двенадцати богов, державших на поднятых руках чашу с горящим пламенем. Учитывая высоту маяка почти в сорок саженей, это должно было стать истинным чудом всего Внутриморья.
        - Крайне амбициозно. Даже на листе пергамента я уже чувствую веяние великолепия. И все же я бы внес кое-какие мелкие штрихи в планировку улиц. К примеру, в восточной части рынки расположены слишком близко друг к другу и слишком далеко от моря, а в западной явно не хватает складов, хотя причал широк и просторен. Но если не придираться к мелочам, то все составлено действительно очень и очень талантливо. Могу ли я узнать, какой именно мастер приложил свою руку к этому чертежу?
        - Конечно можешь. Это Энгригорн из Керы.
        - Сам великий Энгригорн Изгнанник. Я думал, что после мятежа «Пасынков Рувелии», который оставил столь мало от его родного города, он навсегда покинул наше государство, перебравшись к каришмянам.
        - Так и было. Но я смог уговорить его вернутся.
        - Весьма достойное и похвальное приобретение. А высока ли была цена перемен взглядов у этого талантливого мятежника?
        - Кера.
        - Милейший Киран, уверь меня, что ты не пообещал ему руководство городом.
        - Конечно же, нет. У меня больное колено, а не голова. Я пообещал ему руководство восстановлением города. Мы давно хотели вернуть Кере былой вид. Такой, каким он был до всех этих печальных событий и восстаний. Вот так пусть его знаменитый уроженец и исправляет ошибки своих земляков. Как только закончит с гаванью.
        - Изящное решение, любезный Киран. Я право восхищён. Признаюсь лишь, что немного удивлен выбором арлинга. Тем более беглым. Всегда думал, что ты отдашь предпочтение почтенному и лояльному нам архитектору тайларской крови.
        - Поначалу я хотел сделать именно так. Я боялся, что этрик не сможет уловить тот особый дух и стиль, которыми славится наш город. Я боялся, что чужая рука и гавань превратит в чужую. Но Энгригорн развеял мои страхи. Во дворце лежат его эскизы домов и служебных помещений, я обязательно покажу их тебе на днях, и ты сам увидишь, что все они выполнены в лучшей тайларской традиции, но с неуловимым шармом самобытности и нотками арлингского влияния, которые, как ни странно, только пошли им на пользу.
        - Твоим словам я привык верить как своим собственным. Если ты говоришь, что эскизы хороши, то я готов согласиться, даже не смотря на них. Хотя и безусловно не откажу себе в удовольствии рассмотреть их вместе с тобой. Тем более маяк, даже на этом сухом наброске плана, получился просто великолепным. А как он будет смотреться на фоне Лазурного дворца, особенно в часы шторма и непогоды… Моё сердце кричит, что этот образ точно станет излюбленным для художников и ценителей искусства всего государства.
        - Я очень на это надеюсь. Аравенская гавань из той гнилой дыры, коей она сейчас является, ещё может превратиться в действительно достойную часть города. Часть, которой мы навсегда впишем свое имя в историю Кадифа. Знаешь, Джаромо, я даже склонен видеть тут определенный символизм - перестроив ее, мы ещё раз докажем, что Тайвиши способны на то, что даже Ардишам оказалось не по силам. Но…
        Эпарх города замялся и напряженно нахмурил брови.
        - Но? Какое же «но», терзает твою душу, мой милейший друг?
        - Местные жители. Меня они несколько беспокоят. В Аравенны набился самый причудливый сброд со всего внутреннего моря - айберины, фальты, клаврины. Даже саргшемарцы вроде как встречаются. Там живут отбросы и отщепенцы, от которых избавились их собственные города и народы. В нашей новой прекрасной гавани им просто не должно найтись места. Иначе все наши труды пойдут прахом и эти дикари извратят и испоганят нашу работу.
        - У них и не будет места. Пока мы с тобой с тобой смотрим на план будущего, настоящие уже начинает расчищать для него пространство.
        - Ты говоришь загадками, Джаромо.
        - Тогда позволю себе стать несколько более прямолинейным: прямо сейчас в Аравенах начинается новая война банд. И будет она столь же кровавой и изматывающей, как и предыдущая, в которой пали шайки клавринов. Так что уже очень вскоре все те, кто мог бы организовать сопротивление городским властям будут мертвы. А город, испуганный исторгнутыми трущобами ужасами, будет молить покончить с ними как можно скорее. Пройдет не более трёх месяцев, и в гавань вполне можно будет послать войска и стражу, дабы изгнать оставшихся, без боязни получить полноценный бунт.
        - Три месяца… это куда меньший срок, чем я думал. Ты точно за это ручаешься, Джаромо?
        - Как и всегда, Киран. Ты ведь знаешь, что как бы я не любил красивые и громкие слова, я никогда не даю пустых обещаний и лживых надежд, что лишь множат сожаления. В отличие от благородных ларгесов, у меня нет ни старого и прославленного имени, ни богатой истории, ни родовых владений. Люди не знают моей семьи и никогда ее не узнают, ибо это обычные джасуры из Барлы, коих тысячи и тысячи. Но вот мое собственное имя им известно. И я весьма дорожу этим знанием, ибо оно есть мое самое главное и самое бесценное сокровище. Но если моего слова тебе недостаточно, и тебе нужны детали, то знай, что дело уже началось. На днях глава молодой и дерзкой банды из Косхояра, что за считанные месяцы подмяла под себя половину гавани, был убит и его подельники тут же сцепились за власть. А почувствовав слабость косхаев, за них взялись прочие мелкие банды. И не только банды, но и всякие юные авантюристы, что грезят богатством и властью! А уж слегка зализавшие раны клаврины и подавно бросятся в схватку, дабы вернуть то, что они возомнили своим. Уверяю тебя, Киран, Аравенны вот-вот превратятся в сочащийся свежей кровью
клубок и все что нужно сделать сейчас - это немного подождать. Ну а потом, когда почтенные граждане порядком перепугаются, под бурные овации раздавить этот мерзкий гадюшник.
        Киран, подперев подбородок сложенными пальцами, уставился куда-то в пустоту. По его виду и горящими мечтательными огоньками глазам было видно, как он уже примерят на себя славу того самого спасителя города и укротителя трущоб. Перед его взором явно оживали грезы о статуях и толпах благодарных горожан, что бросали ему под ноги монеты и лепестки цветов, пока сам он шел по величайшей стройке, которая должна была исправить последний изъян этого прекрасного города. Жаль, что его мечтам было не суждено исполниться. Ведь место триумфатора уже было готово под совсем иного человека.
        - Благодарю тебя за всё, Джаромо, - произнес он, наконец, тихим голосом. - За ближайшую пару месяцев я подготовлю коллегию к… правильному решению.
        - Уверен, что за это время их отлично подготовит ещё и воцарившаяся в Аравеннах атмосфера. Ибо нет большего ужаса для достопочтенных тайларов, чем взбесившиеся иностранцы, устроившие резню прямо у их порога.
        - Всё так, - с улыбкой проговорил Киран Тайвиш, и, поморщившись, встал, стараясь не опираться на левую ногу. - Но кажется, нам пора прощаться. Полагаю, что и тебя ждут другие дела?
        - Ты полагаешь верно. И боюсь, что в твоем обществе я как всегда утратил счет времени и часам.
        Эпарх вместе с Великим логофетом прошли через малую залу, будущий зал заседаний Городской коллегии и подошли к дверям, ведущим на лестницу.
        - Знаешь, Джаромо, порою мне кажется, что эта гавань может стать моим наследием, - голос правителя города вновь обрел мечтательные нотки. - Раз уж боги отказали мне в благословении с детьми, то пусть хоть так мое имя впишется в историю государства и так полюбившегося мне города.
        - Как же так Киран! Твои слова поражают и удивляют меня, ведь у тебя, в отличие от Шето, три взрослых дочери. И каждая из них заслуженно считается красавицей и выдана весьма и весьма удачно…
        - Ох, прошу именем всех богов, - не ломай эту комедию. Уж кто-кто, а ты лучше всех знаешь наши семейные дела и в курсе, что каждая из них - это моя боль и разочарование. Большое счастье, что мне хоть удалось услать их как можно дальше, иначе они бы ежедневно марали наше славное имя. Вот хоть старшая, Миена. Я не так сильно приукрашу, если скажу, что за последнее пару лет через неё прошло больше мужчин, чем солдат по Царскому шагу во время триумфа. Милете, если верить письмам моего зятя, больше нравятся женщины, а Итара - дура каких ещё поискать. К счастью - дура весьма плодовитая и я надеюсь, что среди моих пяти внуков найдется хоть кто-нибудь толковый. Кстати, старшему из них, Ирло, уже исполнилось двенадцать. Прекрасный возраст, чтобы входить во взрослую жизнь. Может, ты найдешь для него местечко? Я вот думал про армию, но все больше размышляю про жречество.
        - Конечно. Я как раз вскоре увижусь с Верховным понтификом и непременно затрону выбор судьбы Ирло. Думаю, что он не откажет мне в столь малой услуге. Естественно, вначале твоему внуку придется походить в учениках, но, вероятно, он весьма быстро получит место жреца в одном из столичных храмов.
        - Жрец это прекрасно. Нашей семье всегда не хватало более тесных связей с культами Богов, а без их благосклонности власть наша никогда не обретет надлежащую прочность.
        Они попрощались, и Джаромо покинул здание Городской коллегии, отправившись в сопровождении своих рабов обратно в сторону Палатвира.
        Все складывалось… неплохо. Если Киран не выдавал желаемое за действительное, и город выполнит свои обязательства, то триумфальное возвращение Лико обещало оказаться не столь обременительным как для казны, так и для самой семьи, чьи финансы эта война не пощадила. А если немного точнее - то не пощадили их упрямство, тупость и скупость Синклита, не желавшего и авлий выделить на покорение северных земель. Ну ничего. Очень скоро, когда старейшины осознают, какие богатства попали в руки Тайвишей и поддержавших их семей, они ещё начнут рвать собственные мантии и проклинать недальновидность. И Джаромо очень надеялся оказаться где-нибудь неподалеку, когда на них снизойдет это осознание.
        В квартале благородных Великий логофет дошел до большого особняка, по размерам и убранству больше напоминавшего дворец, затерявшийся в роще фруктовых деревьев. Войдя в большие ворота, где его поклоном поприветствовали несколько охранников, он пошел по дороге, выложенной мраморными плитами с причудливым орнаментом, пока не оказался на большой крытой площадке, окружавшей огромный бассейн с искусственным водопадом, бившим из каменной головы ящера. По всему периметру ее окружали резные колонны, на которых висели маленькие серебряные фонарики. Всего через месяц или около того, когда на Кадиф опустится летняя жара, именно здесь, упившись вина и вкусив всех благ этого дома, будут догуливать, встречая рассвет, именитые гости. Знатные ларгесы, стратиги, жрецы, сановники, богатейшие купцы и владельцы ремесленных мастерских - все те, кто считал себя и считался в народе столпами этого города, а во многом и всего государства.
        Для Великого логофета подобные собрания были скорее обязанностью, пусть и весьма приятной. Хотя Джаромо, в отличие от всех прочих, и не пил вина, зрелища, танцы, и, в первую очередь, общение доставляли ему несказанное удовольствие. К тому же такие приемы позволяли решить за вечер и пару неотложных дел. И по его глубокому убеждению, именно в атмосфере всеобщего пьянства, веселья и разгула, дела решались наиболее быстрым и непринужденным образом. А потому, он крайне редко их пропускал.
        Внутри дворца его поприветствовали рабы со светлыми волосами, голубыми глазами и молочно-белой кожей - признаком происхождения из далеких асхельтанских племен, затерянных, где-то на далеком севере Калидорна. Такие невольники служили верным символом особого достатка хозяев дома - ведь они были крайне редки и строили просто баснословных денег. Во многом потому, что эти народы отличались крайним свободолюбием, предпочитая неволе смерть.
        Пройдя по широкому коридору среди стройных рядов колонн, сановник оказался в просторном зале, где уже вовсю шло веселье. Среди ломившихся от всевозможных блюд столов, музыкантов, полуобнаженных танцовщиц, жонглеров, мистиков и гадалок, ходили, стояли и лежали самые важные и самые богатые люди этого города. Джаромо знал почти каждого из них, а потому пробирался к середине зала весьма долго - стараясь не обделить вниманием и ласковым словом ни одного из них.
        Впрочем, подобный способ перемещения всегда окупался с троицей. За время своего путешествия в центр зала, Джаромо, среди прочего, узнал о скором повышении цен на шафран и слоновую кость, о том, что сильный на севере Малисанты род Двивишей набрал так много долгов, что даже принадлежавшие им общинные земли не смогут полностью покрыть размер суды, а влиятельные купеческие семьи из Латрии вновь перессорились между собой, отчего вино в этом году, скорее всего, сильно подешевеет. Но по-настоящему искреннюю улыбку у сановника вызвала новость, что некогда враждебный Тайвишам род Рейвишей, державший в своих руках почти всю работорговлю в провинциях Людесфене и Касилее, после захвата земель харвенов, готов на примирение и даже брак.
        Дойдя до центра зала, Великий логофет уселся за резную лавку у одного из длинных столов, уставленных огромными золотыми блюдами, на которых лежали всевозможные мясные и рыбные яства. Прямо перед ним на широкой сцене актерская труппа начинала классическую тайларскую пьесу о похищении двенадцати дочерей у легендарного Джасурского царя Манхарато Кайди. Когда актеры вышли на сцену и объявили о представлении, весь зал затих, а гости поспешили занять свободные места.
        Джаромо очень любил поставленную по этой легенде комедию, хотя и оригинал знал неплохо. Согласно старинному преданию, на заре Союза Тайларов, в городе Палтарне жил сын гончара Айдек, который оказался совершенно непригодным к семейному ремеслу, зато быстро прославился красноречием, хитроумием, и различными шалостями, что год от года становились все изощрение и опаснее. Так однажды он заявил, что боги послали ему видение, что под площадью народных собраний скрыт великий клад и убедил трижды её перекопать. В другой раз, прикинувшись жрецом, отменил Зимние мистерии, а однажды даже умудрился продать иноземному купцу Стеллу Основания, воздвигнутую в честь создания Союза.
        Но последней каплей стала его выходка, когда прикинувшись благородным землевладельцем из Арпенны, он посватался сразу к пяти знатным городским семьям и у каждой из них, во время организованного в его честь званого приема, совратил готовых к замужеству дочерей. Когда его обман вскрылся, народное собрание постановило обезглавить наглого проходимца. Но стоило притащить Айдека на площадь, как туда же прибежали все соблазненные им дочери, и, упав на колени, начали слезно молить сохранить ему жизнь. При виде их слез, собравшийся на казнь народ постановил сохранить жизнь Айдека, но навсегда изгнать смутьяна из города.
        Десять лет изгнанник путешествовал по городам тайларов и сопредельным землям, пока однажды не попал в столицу грозного джасурского царя Манхарато Кайди. Увидев во время прогулки двенадцать его чудесных дочерей, он воспылал к ним страстью и, представившись торговцем магическими диковинками, попал на организованный во дворце великолепный праздник, где очаровал всех и каждого привезенными со всего света чудесами. Особенно сильное впечатление на повелителя джасуров оказала шкатулка из яшмы и янтаря, что начинала петь самую любимую песню открывшего ее человека. Она настолько понравилась великому царю, что тот пообещал Айдеку выполнить любое его желание, за эту чудесную шкатулку. Изгнанник ответил, что был рожден в хлеву и всю свою жизнь провел в дороге, а потому, единственное о чем он мечтает, так это провести целый день в царском дворце, дабы навсегда запомнить великолепие жизни повелителя огромного государства. Манхарато Кайди согласился, и весь следующий день принимал Айдека как своего гостя, приказав прислуживать ему своим личным рабам.
        Во время обеденной трапезы изгнанник показал царю ещё одно чудо - зеркало, что показывало каждому человеку его самые приятные воспоминания. Захотев и эту вещь, царь сказал, что взамен готов выполнить ещё одно желание торговца. Тот ответил, что, будучи человеком низкого происхождения, мечтает лишь об одном - чтобы его приняли, словно важного и благородного гостя и представили всей царской семье. Со смехом царь согласился и познакомил Айдека со своими женами, братьями дядями, тетями и дочерями. Тогда тот показал ему ещё одно чудо - кубок, в котором никогда не заканчивалось самое прекрасное и самое сладкое вино из всех, что когда-либо делали люди. Царь спросил, что Айдек хочет взамен, на что он ответил, что у него осталось лишь одно, самое последнее желание - провести ночь в царских покоях. И вновь счастливый царь согласился.
        Всю ночь он пил вместе со своим гостем из чудо-кубка, смотрел в зеркало воспоминаний и слушал свои самые любимые песни. Но на утро Манхарато Кайди обнаружил, что шкатулка издает лишь мерзкий скрип, зеркало показывает лишь мутное отражение, вино в кубке закончилось, а гость его пропал вместе с двенадцатью царскими дочерями.
        Рассвирепев, правитель тут же послал в погоню всю дворцовую гвардию, но сколько бы они не искали торговца магическими предметами, который представился царю как Кедиа, его нигде не могли найти. Никто никогда не слышал о таком человеке и не видел странствующего по дорогам мужчину с двенадцатью девушками. Лишь один нищий старик вспомнил, что видел, как двенадцать стражников выводили из дворца молодую девушку, но царь, решивший что над ним издеваются, приказал бросить того за дерзость на растерзание диким зверям.
        Целый месяц великий правитель не находил себе покоя, пока к его дворцу не явился гонец и не передал Манхарато Кайди письмо в котором самозваный торговец предлагал вернуть похищенных дочерей в обмен на тысячу двести бочек с вином. Убитый горем отец тут же согласился и повелел собрать выкуп. Доставив в указанное место на востоке Барладских гор обозы с бочками, он обнаружил в одной из пещер всех своих дочерей. Но радости в «спасенных» царевнах не было - они рыдали и в один голос заявляли, что не желают ничего иного, кроме как вернуться к своему возлюбленному - Айдеку Путешественнику. Ошеломленный царь повелел проверить своих дочерей и к своему ужасу выяснил, что каждая из них рассталась со своим девичеством, а ещё через месяц оказалось, что дочери его ждут детей от похитителя. Прейдя в ярость от такого оскорбления, царь поклялся, что найдет Айдека и предаст его смерти. Но за прошедший месяц изгнанник с огромным обозом вина приехал в город Фэлигон, где закатил пир, длившийся шесть дней и шесть ночей. И за время этого пира народное собрание выбрало его на год своим председателем - Первым голосом.
        Когда слухи про обнаружение Айдека достигли двора Манхарато Кайди, он тут же объявил войну тайларскому городу и двинулся на него с огромной армией. Народное собрание, узнав об этом, пришло в отчаянье, и уже было готово отдать Айдека джасурскому царю в обмен на мир, но он убедил сограждан дать ему три дня, перед тем как принимать решение. Собрание согласилось, и Айдек отправился в храм бога ремесленников Лотака, где заколол на его алтаре трех тощих коз и одну жабу. Оскорбленный такой жертвой бог тут же спустился вниз, чтобы покарать своего обидчика, но Айдек встретил его как ни в чём не бывало с кубками вина, подносом фруктов и разложенной доской для игры в кости.
        Лотак был озадачен, ведь никогда раньше его не встречали подобным образом. Он спросил наглеца, зачем ему все это, на что Айдек пожаловался, что уже обыграл в сборные кости всех смертных и ищет достойного соперника. Например - бога. Заинтригованный бог согласился сесть с ним за доску и до самого утра они играли, повышая ставки. Выигрыши делились почти поровну, пока Путешественник не заявил, что хочет раз и навсегда выяснить, кто и них лучший игрок и как правитель Фэлигона ставит на кон свой город. Лотак спросил, что Айдек сочтет подходящим ответом, на что тот попросил в качестве ставки секрет выплавки нерушимой стали. Разгоряченный игрой бог тут же согласился и не заметил, как Айдек подменил кости. В три броска он одержал сокрушительную победу. Лотак был удивлен, но признал свое поражение и честно выполнил свою часть сделки - он не только передел Айдеку запретное знание, но и показал богатые жилы в холмах вокруг города, которые до этого были неизвестны.
        На следующий день бывший изгнанник созвал Народное собрание и поделился с ним выигранным у бога секретом. Все мастера города тут же принялись за работу и вскоре выковали чудесные доспехи, в которые облачили всех своих воинов. Когда армия Манхарато Кайди подошла к городу и вступила в бой, то джасуры обнаружили, что их бронзовые мечи, топоры и копья не способны пробить тораксов и щитов тайларов. Бой был быстро проигран и сам царь Манхарато Кайди попал в плен. Когда его привели к победившему джасурскую армию полководцу, в котором он без труда узнал торговца диковинками Кедиа, царь поклялся, что заплатит любой выкуп за свою свободу. На это Айдек ответил, что тогда ему придется поклясться, что он больше никогда не поднимет меч на Союз Тайларов, откроет свои города для тайларских купцов запретив обирать их пошлинами, а первенца, рожденного его дочерью, признает своим наследником. Отступать царю было некуда, и он поклялся перед своей разбитой армией во всем, что потребовал от него Айдек, прозванный Путешественником.
        Когда актеры закончили свое выступление, весьма близкое к оригинальному повествованию, в зале раздались бурные и продолжительные овации.
        - Вы не замечали, дорогой господин Джаромо Сатти, что все классическое искусство тайларов так или иначе основано лишь на одном простом сюжете - как ловко они обводят вокруг пальца другие народы? В особенности нас, джасуров.
        Великий логофет развернулся на голос. Рядом с ним сидел невысокий пухлый мужчина средних лет, одетый в изящную накидку, ярко-изумрудного цвета. У него были маленькие, словно две бусинки карие глаза, а толстые розовые щеки и крохотный подбородок обрамляла тонкая линия бороды, переходившей в длинные, намасленные, вьющиеся волосы.
        Джаромо заслуженно гордился тем, что знал в лицо всех почти важных людей в государстве, но этот человек не будоражил в нем никаких воспоминаний. Только крупный золотой перстень с самоцветами, одетый на большой палец, показался ему смутно знакомым.
        - Позволю с вами не согласиться. Этот сюжет неизменен для всех героических легенд у всех народов и, поверьте, джасуры тут совсем не исключение. Вспомните хоть песни о царе Альматто, или предание о Эльмелите Неверной, той самой, что соблазнила вождя вторгшихся в царство варваров и заставила поклясться, что он покинет ее родину, оставив все награбленное. Почти в каждой джасурской легенде народные герои оставляют в дураках богов, духов, и, конечно же, иностранцев. Это универсальный сюжет, ведь для чего ещё нужны мифы и предания, как не для утверждения значимости народа их сочинившего?
        - Какая точная и любопытная мысль! Верно, верно говорят люди, что наш Великий логофет суть светоч проницательности, всегда зрящий в самый корень любого дела. Я просто не могу не согласиться с вами. Но не кажется ли вам, что именно тайлары слегка перебарщивают с этим универсальным сюжетом? Только вспомните как в этой постановке, карикатурно и комично выглядел в своих припадках гнева царь Манхарато и как уверенно вел себя Айдек Путешественник.
        - Таковы законы театра. А что же до переборов, то вы, мой друг, видимо, просто не знакомы с творчеством арлингов. Вот уж где каждое предание повествует о коварных иностранцах и благородных уроженцев прибрежных городов, что вопреки всему срывают их подлые замыслы.
        - Ох, боюсь, что я и вправду совсем не знаком с их творчеством, а посему просто положусь на ваше слово. Но я чувствую некую неловкость, возникшую между нами - я начал с вами разговор не представившись. Купец и владелец мастерских Кантанаримо Звейги, к вашим услугам.
        - Звейги? Я знал Рамалето Звейги, он…
        - Мой папа. Да найдет его дух вечное упокоение.
        - О, примите мои глубочайшие соболезнования, не знал, что ваш отец умер.
        - Благодарю вас за вашу скорбь, господин Сатти. Папа скончался без малого полгода назад. Умер во сне. Он прожил долгую, прекрасную жизнь и расстался с ней легко и без мучений. Лично я склонен почитать это как милость богов, проявленную к моему дорогому папе.
        - Как я понимаю, именно вы унаследовали его дело?
        - Да, все так. Его дело, его загородные имения, дома и все его состояние. Покаюсь вам и только вам - не оставил братьям и сестрам ни авлия. Забрал себе всё подчистую. Но молю не осуждать меня за это. Они бы в мгновение ока промотали все нажитое моим папой, а я сохраню и приумножу его богатства. Ведь именно мне, как старшему, как папиному первенцу, выпала ноша оберегать достопочтенное имя нашей семьи.
        - Весьма похвальное стремление.
        - Ох, бросьте, дорогой господин Джаромо Сатти. В душе я тот ещё пройдоха и низкий простолюдин. Каюсь перед вами и в этом. Но раз уж мое состояние открыло мне, джасуру и палину, двери в дома благородных ларгесов и даже позволило посещать вот такие вот роскошные приемы, то почему бы не завести пару полезных знакомств?
        - Полезные знакомства - весьма капризное удовольствие, господин Кантанаримо Звейги. Бывает, что иное знакомство не стоит ничего или оказывается по цене сопоставимо с прибрежным имением. Одни нанесенным вредом многократно превосходят сулящую выгоду. Другие, напротив, возвышают и оборачиваются золотом. Но у всякого из них все равно имеется своя цена.
        - А я разве похож на скрягу, мой дорогой Джаромо Сатти? Вините мне в чем угодно - в черствости, в бессердечности, себялюбии, но скупость в делах мне чужда и противна. Более того, узнав меня поближе, вы поймете, что я, ко всему прочему, ещё и человек преданный своему государству. И чтобы выказать свою преданность и любовь я бы хотел в честь победы юного Лико Тайвиша подарить своему любимому городу бесплатные состязания лучших борцов на главной площади каждого из кварталов Каменного города. Как мне кажется, сие развлечение станет отличным дополнением для грядущего триумфального возвращения наших победоносных войск. И я был бы крайне вам признателен, чтобы вы, когда Первый старейшина спросит, кто же организовал эту часть праздника, не забыли упомянуть мое скромное имя.
        Джаромо заулыбался. Тонкое переплетение лести, намеков, лжи и истинных желаний, порождали неописуемо прекрасный танец, в котором Великий логофет был готов кружиться вечно. И если бы этот вечер прошел без подобного развлечения, то он бы счел его пресным и потерянным. Взяв с подноса зажаренную в давленном чесноке и лимоне креветку он как будто ненадолго задумался, напряженно нахмурив брови, а потом откусил ее и с наигранным удовольствием прожевал.
        - Подобные представления одна из любимых забав блисов. Я всецело уверен, что простой народ, да и некоторые представители благородного сословия, придут в несказанный восторг от столь щедрого подарка. Но как мы с вами и говорили, народ живет героями и легендами. Более того, он нуждается в них, дабы чувствовать себя единым целым со своим прошлым и ощущать свое величие и превосходство в настоящем. Но память человека, увы, весьма зыбка и ненадежна. И бывшие такими важными события со временем меркнут, если не поддерживать их яркими и свежими чувствами. Так, что каждая легенда и особенно каждый подвиг, вроде победы над дикарями, что веками опустошали наши границы, нуждается в увековечении. К примеру, в виде бронзовых статуй молодого полководца.
        Кантанаримо Звейги нахмурился и нервно отхлебнул вина из большого кубка. Морщинки на его лбу пришли в движение, став похожими на летящих чаек.
        - Бронзовые статуи обходятся недешево, - в этот раз голос его стал куда мрачнее, разом лишившись всей приторной лести.
        - А разве дружба Первого старейшины и его благодарность рыночная дешёвка, что покупается за авлии или меняется на горсть ячменя?
        - Ну что вы, что вы. Разумеется, нет. Она бесценна и ради нее я готов на любые жертвы. Вот только…
        - Да, господин Звейги?
        - Мне бы очень хотелось, чтобы мою жертвенность тоже оценили по достоинству.
        - Любезный господин, я прекрасно понимаю, что у вас, как и у любого человека в этом мире, есть свои желания. Более того, я понимаю, что в дружбе со мной и Первым старейшиной вы ищите пути к их исполнению. Но боюсь, что вы уж слишком высокого мнения о моих скромных способностях, ибо мните меня не иначе как прорицателем, способным угадывать ваши желания без ваших слов.
        - Ох, дорогой мой Джаромо Сатти, - купец облизнул губы, а мелкие бусинки его глаз забегали, пристально изучая лицо первого сановника. - Боюсь, что желания мои низки, приземлены и не идут ни в какое сравнение со столь возвышенным делом, как военная победа рода Тайвишей, что останется жить в веках. Не секрет, что разгром варваров в северных землях сулит скорый приток большого числа новых рабов, а куда их направить как не на поля? Стало быть, вскоре производство зерна, вина и масла увеличатся, и много излишков пойдет в государственные закрома и для нужд нашей победоносной армии. А мне от папы досталось очень крупное производство амфор. Блестящего качества и из лучшей глины, прошу заметить. И я бы счел за великую честь, если бы сановники из торговой палаты и палаты угодий и стад, сочли именно меня достойным для закупок, а Первый старейшина узнал меня как благодарного и любящего гражданина, что возвел две статуи, в честь его сына.
        Джаромо с удивлением поднял бровь.
        - Ваше имя может прозвучать при нужных людях и запасть в их души, как имя благодарного и благочестивого гражданина, что не поскупился на возвеличивание великой победы над варварами…
        - И организовал борцовские состязания.
        - И организовал борцовские состязания. Но вы же понимаете, что исключительные контракты это привилегия ларгесов. Это старинный и почти священный порядок, который не терпит нарушений. Я даже не хочу думать о том, как отреагирует Синклит…
        - А я разве говорю об исключительных контрактах? Что вы, что вы, я не смею и не имею мысли покушаться на такие устои! Я лишь скромный палин и совсем не пытаюсь прыгнуть выше головы, прибрав привилегии благородного сословия. Просто мои амфоры действительно высшего качества и более чем достойны одобрения. В конце концов, разве не забота о государстве суть главное стремление всех сановников? А что может лучше соответствовать его интересам, чем лучшее сохранение запасов? Я настолько уверен в качестве своих амфор, что даже готов, в качестве жеста доброй воли и благодарности, пожертвовать, ну, скажем, каждый сотый, - Великий логофет удивленно поднял бровь. - То есть пятидесятый, конечно. Каждый пятидесятый заработанный на этой сделке ситал в качестве моей благодарности вам, как к заботливому проводнику и посреднику.
        - Весьма щедрое предложение с вашей стороны. И я уверяю вас, что палаты его рассмотрят, а Первый старейшина и вся его семья узнает о том, сколь верного друга они имеют в лице купца и владельца мастерских Кантанаримо Звейги.
        - Благодарю вас, милейший и мудрейший господин! Знайте, что вы - мой самый близкий, дорогой и возлюбленный друг! И прошу вас, знайте и помните, что со своими друзьями я всегда, всегда щедр без всякой меры.
        - А я всегда храню верность своим друзьям и оберегаю их, чтобы не случилось.
        Купец раскланялся и ещё долго сыпал комплиментами и заверениями в любви и верности Великому логофету, семье Тайвишей и государству, пока не растворился в собравшейся на другом конце зала толпе, чье внимание захватило выступление факиров.
        Оставшись ненадолго в одиночестве, Джаромо быстро посчитал в голове прибыль от обещанной сделки и с улыбкой положил на свою тарелку несколько крупных мидий в остром соусе. Расправившись с ними, он положил к себе жаренную на углях кефаль. Но стоило ему отщипнуть кусочек пропитанной лимоном и шафраном рыбы, как внимание его привлекла появившаяся из ведущих внутрь дворца ворот женщина в темно-синем платье, вокруг которой уже вилась стайка юношей, смотревшими на неё обожающими глазами и без умолку что-то твердившими.
        Хотя она была немолода, ее лоб и уголки глаз покрывали частые и глубокие морщины, а черные волосы разделяла большая седая прядь, весьма искусно встроенная в высокую прическу, она была красива. Красива той особой последней, увядающей красотой, что природа дарует некоторым женщинам. Ее тело так и излучало грацию и гибкость, а несла она себя так, что ни у кого в этом зале не возникало ни минуты сомнения, что перед ним подлинная властительница этого дворца и всего вечера.
        Джаромо поднялся со своего места и с улыбкой направился в ее сторону. Удивив его, она решительным и весьма небрежным жестом раздвинула толпу почитателей, направившись к Великому логофету. Встретившись, они расцеловали друг друга в щеки, и женщина, взяв его под руку, повела в сторону.
        - Пойдем, подышим свежим воздухом, милый. Боюсь, что от всей этой нескончаемой трескотни охотников за моим состоянием, у меня порядком разболелась голова.
        - Как скажешь, любовь моя. Но, признаться честно, я думал, что твои пчелки никогда тебе не надоедают.
        - Даже царице порой нужна легкая передышка от жужжащего вокруг нее роя.
        Прихватив со стола кубок и кувшин с вином, они поднялись по витой лестнице на второй этаж, где пройдя по коридору с мраморной колоннадой, вышли на большой балкон, с которого открывался чудесный вид на бассейн и сад.
        - Наконец-то ночная прохлада, - глубоко вздохнув, женщина налила себе полный кубок вина, и элегантно изогнулась, опершись локтями на перила, подставив лицо ветру. Ее глаза закрылись, а уголки губ растянулись в полуулыбке.
        Джаромо встал рядом и слегка приобнял ее за талию. Город почти целиком растворился в ночной тьме, и лишь казавшаяся бесконечной россыпь огней, из которой выплывали могучие силуэты дворцов и храмов, напоминала о его существовании.
        - Почему Шето никогда не приходит на мои приемы? - скривила она ярко-красные губки. - Вот уже как десять лет я исправно шлю ему приглашения, но ещё ни разу он не соизволил ко мне прийти. Неужели мои праздники настолько ужасны или вульгарны, что первый старейшина считает их недостойными своей персоны?
        - Они чудесны, моя милая Ривена! Их размах и роскошь бьет на повал любого, кто питает слабость к подобным развлечениям и этот город не знает достойных тебе соперников. Но боюсь, первый старейшина не любит излишне шумные собрания.
        - Отговорки и ещё раз отговорки. Скажи прямо, он просто не любит меня.
        - С трудом представляю, как можно не любить столь прекрасную и очаровательную женщину. Лично мое сердце попало в плен при первой же нашей встрече и до сих пор бьется в полную силу лишь при виде твоих ярких, словно алмазы в лучах заката, глазах.
        Хозяйка дворца хихикнула и положила голову на плечо сановника.
        - Льстец. Но боги, как же приятна мне твоя лесть. Серьезно, тебе нужно дать пару уроков этим молодым горлопанам.
        - Чтобы они лишили меня счастья твоего обожания? Никогда! Пусть либо учатся сами, либо сгинут без следа, оставив мне мою возлюбленную Ривену.
        - Ах, мой милый Джаромо, если бы не наша с тобой разница в происхождении и сословии, я бы с радостью стала твоей женой. Я бы даже закрывала глаза на кое-какие твои пристрастия, а может даже их разделила.
        - Брак и пристрастия разные вещи, и ты, любовь моя, знаешь это лучше многих. Но хотя боги и уготовили нам разные судьбы и разные роли в этом мире, они оставили нам взамен эти краткие мгновения блаженства, когда мы остаемся наедине, - рука Великого логофета сползла вниз и погладила её ягодицы.
        - Аккуратнее Джаромо, не ровен час я и вправду решу, что ты воспылал ко мне страстью.
        - А разве ты не замечала этого раньше? Ох, жестокосердная Ривена! Не думал, что ты будешь столь безразлична и глуха к моим чувствам!
        Они рассмеялись. Женщина залпом допила вино из кубка, а Джаромо Сатти развернувшись и откинувшись спиной на перила, чуть свесил назад голову. Какое-то время они молчали, наслаждаясь прохладным ветерком и игравшей внизу музыкой.
        С Ривеной Мителиш они были знакомы уже без малого пятнадцать лет, и все это время Джаромо исправно ходил на ее приемы, пропуская их лишь по самой крайней необходимости. Благодаря этой весьма удачно овдовевший женщине, коротавшей свои дни в бесконечной череде праздников, он завязал очень много весьма полезных знакомств и решил много вопросов. Да сама Ривена находила их знакомство весьма выгодным, и не раз прибегала к услугам Великого логофета. В частности именно благодаря его небольшому вмешательству, этот дворец посреди Палатвира и большая часть денег мужа остались у неё, а не вернулись в лоно рода покойного.
        - Скажи мне, моя дорогая, а есть ли сегодня тут кто-то, с кем мне непременно стоило бы поздороваться? - проговорил он с хитрой улыбкой.
        - О, сегодня у меня с лихвой именитых гостей. Но услышав одно имя ты, возможно, захочешь меня расцеловать.
        - Расцеловать тебя я жажду каждое мгновение своего бытия, вне зависимости вместе мы или порознь. Но позволь всё же узнать, кто же так взбудоражил твое сердце.
        - Скажем так, сей господин последние годы редко гостит в нашем чудном городе, и от того лишь ценнее и интересней. Я бы даже назвала его моей сегодняшней жемчужиной.
        - Даже так? Жемчужиной? Ну же, любовь моя, удовлетвори меня скорее! Я просто сгораю от нетерпения!
        - Даже так? О-о-о. Знаешь, а я как раз люблю сгорающих от нетерпения мужчин. Особенно измученных страстью и молящих об удовлетворении, - последние слова она произнесла шепотом и, наклонившись к его уху, легонько прикусила за мочку. Почти сразу она отстранилась. Их взгляды пересеклись и оба они рассмеялись. - Но с тобой я не рискну играть в подобные игры, мой милый Джаромо. Пойдем, я проведу тебя к своему гостю.
        Жемчужиной Ривены Мителиш оказался крупный широкоплечий мужчина, обладавшей могучим телосложением и прямо таки звериной внешностью. Его широкая челюсть поросла жесткой седой щетиной, а над плоским носом с горбинкой и сощуренными глазами, нависали косматые сросшиеся брови. Они переходили в небольшой скошенный лоб, над которым ежиком топорщились короткие волосы. Такие-же седые, как и щетина.
        Он сидел, сильно согнувшись над большим блюдом, полным обглоданных костей, и сжимал в своих могучих, поросших черной шерстью руках, словно примитивное оружие, длинное бычье ребро, по-звериному вгрызаясь в остатки мяса и вытирая губы от жира и сока краем скатерти.
        Хотя куда больше его дикарской внешности подошла бы наброшенная на голые плечи волчья шкура, закрытый бронзовый шлем и кожаные штаны с заклепками, одет он был в дорогую шелковую тунику с причудливой вышивкой золотыми нитями, просторные штаны и небольшие коричневые сапожки с теснением. Со стороны могло показаться, что на приём он попал благодаря чьей-то неудачной шутки, а свой дорогой наряд и вовсе снял с остывающего тела. Но на самом деле этот человек обладал одной из самых ярких родословных среди всех ларгесов и просто баснословным состоянием.
        Род Кардаришей происходил из числа Первых основателей - полумифических семей, что заключили соглашение о Союзе в ныне разрушенном и заброшенном городе Палте, на одноименной реке. Со временем этот союз, созданный для борьбы с некими дикарями, носящими имя хэегг, разросся до первого государства тайларов. И хотя за минувшие с тех пор столетия многие из этих семей либо исчезли, либо растворились, разбросав свое семя по десяткам династий, Кардариши не только сохранили свою ветвь, но и тесно вплели её в историю государства.
        Ещё до правления Ардишей они несколько раз становились Владыками - избираемыми народным собранием военными правителями и дали несколько блестящих реформаторов и военачальников. К примеру, не без их помощи был покорен город Абвен - главный конкурент Палтарны по созданию единого государства тайларов. В царский период они прославились как полководцы и ближайшие соратники самодержцев, что помогали им расширять и преумножать земли государства. А когда цари пали, Кардариши стояли у основания партии алатреев, во многом заложив существующую сейчас систему власти. Но за времена смуты они отошли от государственных дел, сосредоточившись на торговле рабами и преумножив своё и без того огромное состояние. Но, даже отойдя от политики, они сохранили авторитет и влияние среди алатреев. Но главное - они никогда ранее не выражали особой враждебности к Тайвишам.
        В присутствии людей столь древнего и именитого рода, Джаромо всегда чувствовал себя… неприятно. К враждебности, надменности, призрению, скрытому за лестью или вполне открытому, он привык давно и находил всё это даже забавными. Но у людей подобных семей был особый талант подавлять. Во время разговора с ними казалось, будто они бросают тебя на пол, ставят на горло ногу и начинают топтать. Топтать с каждым произнесенным словом, с каждым жестом, с каждым выдохом и вдохом. И топчут они до тех пор, пока ты, обессиливший и обезволенный, не начинаешь пресмыкаться и корчиться, в попытках им услужить. Джаромо, к счастью, находил в себе силы, чтобы выстоять перед подобным напором, но после таких встреч всякий раз чувствовал себя словно после тяжелой драки.
        Однако Ривена была права - глава рода Кардаришей был именно жемчужиной ее приема. И хотя насчет радости и поцелуев она несколько преувеличивала, Великий логофет и правда не мог его упускать. Только не сейчас, когда род его патрона был так близок к величию и так отчаянно нуждался если не в союзниках, то хотя бы в отсутствии новых врагов.
        Подойдя к старейшине почти вплотную, он отвесил короткий приветственный поклон.
        - Всех благ и благословений, любезный господин Кирот Кардариш.
        - А, Великий логофет, - его низкий и хриплый голос прекрасно сочетался с звериной внешность, напоминая рёв оголодавшего медведя. - И вы тоже тут, госпожа Мителиш. Благодарю за прием и угощение. Не плохие у вас тут повара.
        - Ох, вы определенно перехваливаете их таланты, милейший.
        - Отнюдь. А вот с винами вы продешевили. Малисантийские и Касилейские сорта больше подходят для палинского застолья. Пожалуй, я как-нибудь пришлю вам пару бочонков настоящего старого латрийского.
        Её улыбка была все такой же радушной и очаровательной, глаза светились теплом, и лишь легкое подёргивание ноздрей и чуть дрогнувшая бровь, выдавали закипавшую внутри этой женщины ярость. Сторонний взгляд и не зацепился бы за эти легкие перемены в лице, но Джаромо слишком хорошо знал Ривену, и то, как много значили приемы для этой тонувшей во внимании, но при этом безумно одинокой женщины. И все же свою роль, она продолжала играть блестяще.
        - Вы так добры и заботливы, что я просто не знаю, как вам отплатить. Позвольте хотя бы прислать к вам в качестве ответного дара одного из своих поваров.
        - Не стоит. Я и так уже нанял в свое имение лучших из лучших и обучил их под свои вкусы.
        - Тогда мне остается лишь сердечно вас поблагодарить и заверить, что вы всегда будете самым желанным гостем под крышей моего жилища. А сейчас прошу меня простить: как бы не было приятно мне ваше общество, боюсь, что обязанности хозяйки приема вынуждают меня идти. Приятного вам вечера. Вам Кирот и вам, милейший Джаромо. Прошу, наслаждайтесь блюдами моей кухней и теми развлечениями, что, надеюсь, будут радовать вас остатки этого вечера.
        Она развернулась и грациозно пошла вглубь зала, увлекая за собой тут же образовавшийся шлейф из молодых и прекрасных юношей, а также зрелых и богатых мужчин. Джаромо проводил ее взглядом и мысленно посочувствовал ее рабам - хозяйка приема имела обыкновение вымещать на них всю злость и все обиды, как мнимые, так и настоящие, что накапливались за день.
        - Какая обидчивая.
        - Ну что вы, господин Кардариш, не думаю, что ваши слова могли хоть как то…
        - Не считай меня за дурака, Джаромо. Я им не являюсь, как, впрочем, и ты тоже, - перебил его ларгес. - Я давно с ней знаком. И хорошо знаю, что твориться сейчас в ее прелестной головке. Но право дело, могла бы и раскошелиться на нормальные вина достойные благородных гостей, а не поить нас этим полупличным середнячком.
        - Мне кажется, что вы слишком несправедливы к ее выбору, - хотя Джаромо никогда не был ценителем вин, чувство обиды за его старую подругу, как и неприязнь к этому человеку, жгли его изнутри, подталкивая слова к горлу.
        - Вздор. Любой, у кого есть хоть немного вкуса и денег, знает, что нет лучших вин, чем латрийские. Но как может рассуждать о винах тот, что пьет лишь воду?
        - А разве я спорю о достоинстве сортов? О нет, милейший господин, я бы никогда не примерил столь несвойственную мне роль. Однако не могу не заметить, что большинство гостей выглядит довольными, а та скорость, с какой рабы приносят новые кувшины и забирают опустевшие, весьма красноречиво говорит о поддержке ими выбора госпожи Мителиш.
        - Ха, да большинство из них будет счастливо и корыту с брагой, лишь бы за него не пришлось платить.
        - Даже большинство ларгесов?
        - Ларгесы не так уж сильно отличаются от палинов и блисов. Просто наши далекие предки смогли хапнуть больше своих не столь расторопных соседей, а потом придумали, как все это удержать и передать по наследству. Ну а в остальном, мы точно такие же люди. Сам знаешь. Хотим жрать, срать, трахаться, дрыхнуть до обеда и желательно - делать все это за чужой счет. Вот только мы можем позволить себе есть с золотых тарелок, трахать лучших наложниц, спать на кроватях, что стоят дороже домов, и держать специальных рабов, которые подтирают нам задницы. И делаем мы все это напоказ только для того, чтобы никто и не заподозрил, что под шелками и жемчугами скрывается точно такое же дряхлеющее и заплывшее жиром тело, набитое говном и болезнями, а желания наши не отличаются от желаний низших сословий. Но впрочем, всё это пустая философия. А ты явно подошел ко мне совсем не ради светской беседы о выборе вин и человеческой природе. Не так ли, Джаромо?
        - Не стану это отрицать.
        - Конечно не станешь, ведь тебя я тоже неплохо знаю и знаю, что ты личность не вполне самостоятельная. К примеру, твой язык очень часто доносит до людей то, что хотят, да не решаются сказать Тайвиши самолично. Так что не юли и говори прямо. Ты пришел за моей поддержкой?
        - И этого я не стану отрицать.
        Впервые с начала разговора Кирот Кардариш ухмыльнулся, оскалив пожелтевшие зубы. Он положил ребро на тарелку и вытер руки о край скатерти. Сидевший рядом с ним тощий старик увешенный золотом, увидев это тут же сморщился, открыл было рот, сверкнув остатками зубов, но сразу закрыл, уткнувшись носом в тарелку, на которой были навалены сухофрукты вперемешку с кусками жирного мяса.
        - Пойдем пройдемся, Великий логофет. Хотя всю эту публику не удивишь такими разговорами, я не люблю лишних ушей.
        Кирот Кардариш поднялся и в этот самый момент на сцену вышли одетые в пестрые одежды музыканты, наполнив зал звукам флейт, кифар, барабанов и кимвал, а следом за ними появились танцовщицы, тут же завладевшие вниманием гостей. Кирот ненадолго остановился и, облизывая губы, уставился на девушек, что грациозно извивались под ритмы бодрой и все ускорявшейся мелодии. Его глаза так и засветились похотью, пожирая упругие тела юных дев. Он даже подался телом навстречу сцене, но тут же, словно опомнившись, уверенно пошёл, огибая гостей, к большим открытым вратам, ведущим в левое крыло дворца.
        Пройдя немного по просторной галерее и подергав несколько дверей, он нашел открытую, за которой оказалась небольшая комната, освещённая масляными лампами из разноцветного стекла. Пол в ней был выстлан дорогими коврами с каришмянскими орнаментами, а посередине стоял небольшой круглый стол и два широких резных ложа. Кардариш сел на одно из них и жестом пригласил на соседнее Джаромо.
        - Вот тут нашим разговорам никто не помешает. Ну, так, что нужно Тайвишам? Неужто денег? Неужели люди не врут и война так сильно истощила их сундуки, что теперь самому Великому логофету приходится попрошайничать на приемах?
        Его низкий голос прозвучал глухо и с вызовом. В тусклом мерцающем свете масляных ламп, его лицо казалось багряным, отчего ларгес приобрел совсем уж зловещий вид. Но сановник лишь улыбнувшись своей самой дружелюбной улыбкой, присел на свободное ложе и закинул ногу на ногу.
        - Ну что вы, господин Кардариш, Тайвиши не попрошайничают. И не стоит верить всем тем, кто выдает мечты и желания за действительность. Подобная вера слепит.
        - Значит, ты пришел не за моими деньгами, а за моей поддержкой. Ну что же, логично. Какую бы брешь, не пробила война в закромах, уже очень скоро харвены ее заполнят. И ещё столько же отвалят сверху. А потом ещё и ещё. Раз уж вы захватили страну, то будете выжимать ее досуха, верно? Можешь не отвечать, я знаю, что так оно и будет, и ты это знаешь. И я уверен, что с этим вы справитесь сами. А вот с чем не справится без благословения Синклита, так это с проталкиванием сыночка Тайвиша в главнокомандующие? Ну как, угадал, да?
        - Ваши суждения верны и весьма точны, господин Кардариш.
        - Конечно, верны. Не зря же вы почти свели со свету беднягу Эйна Айтариша. Только не корчи рожу, логофет. В то, что пышущий здоровьем мужик так удачно заболел и уехал подыхать как раз перед триумфальным возвращением отпрыска Шето только в силу чудесного стечения обстоятельств, я никогда не поверю. Уж не знаю как вы это провернули, да и копаться в этом мне не с руки, но то, что болезнь его плод ваших трудов, я уверен. И даже не пытайся меня не переубеждать. Всё одно - не выйдет. Да и сделанного уже не вернешь - Эйн ушел и вероятно скоро помрет, а нам нужен новый Верховный стратиг. Вот только почему ты решил, что я захочу вам помогать?
        - Потому что для вас это будет выгодно.
        Кирот Кардариш нахмурил брови и, взяв со стола кубок, налил в него из кувшина красной ароматной жидкости. Выпив почти одним глотком, он скривился и сплюнул на пол.
        - Тьфу, кислятина. Даже хуже, чем на приеме. Похоже, у твоей подружки начали-таки кончаться деньги, Джаромо. Смотри, приползет к тебе в скором времени просить об услугах и подачках. А что же до моей выгоды, о который ты говоришь… Позволь я расскажу одну историю из жизни моей семьи, сановник. Мой далекий предок, которого по забавному стечению обстоятельств тоже звали Лико, был близким другом Великолепного Эдо и его верным полководцем. Вместе с ним он осаждал Хутади. Участвовал в завоевании Восточного, а потом и Западного царства, командовал его войсками и бился с ним плечом к плечу. Кстати, именно он захватил порт Каад - ну, наш нынешний Кадиф, так что в некотором смысле это город моей семьи. Но по-настоящему мой пращур проявил себя во время войны с вулграми. В те времена они были не такими жалкими заморышами как сейчас, а грозными воителями, создавшими большое и крепкое государство с огромной армией. Они были силой, которая кого угодно могла в бараний рог свернуть и правила считай всем севером Восточного Внутриморья. Когда мы разобрались с джасурами, царь Кубьяр Одноглазый решил, что Тайлар стал
слишком большой угрозой для его державы и вторгся в только завоеванные нами земли. Но мой предок удержал орду дикарей на переправе близь современного Лейтара. Целое шестидневье он с дестью тагмами сдерживал натиск семидесятитысячной орды, пока Эдо не подоспел с подкреплениями и не нанес первое поражение вулграм. Потом, когда Кубьр отступил и напал уже на наши исконные земли, моему предку было поручено руководство всеми армиями на юге и оборона недавно завоеванных земель. И он не просто оборонялся - он наступал, атаковал и изматывал варваров. Так, именно он в дерзком марше прошелся по побережью и сжег богатейшие города вулгров, чем вынудил их срочно отступить с наших земель. А когда война окончательно переместилась в их страну и Великолепный начал преследование Кубьяра, Лико Кардариш был вместе с ним. Во всех битвах. А во время Второй битвы под Вечью, в которой Кубьяр Одноглазый пал, а вместе с ним пала и его держава, Лико Кардариш командовал правым флангом и в решающий момент сражения обогнул ряды врагов и, зайдя им в тыл, решил исход сражения. Немудрено, что именно ему Великолепный Эдо и поручил
после войны усмирить и покорить вулгров. Что он и сделал, попутно превратив захваченные земли в тот цветущий и благословенный край, что мы сегодня знаем как Новый Тайлар. И знаешь, как он этого добился?
        - Трудно найти образованного человека, который не знал бы этого, господин Кардариш. Ваш досточтимый предок обратил вулгров в рабов и заставил их обрабатывать поля для нужд ларгесов и всего государства.
        - Именно. До правления Великолепного, рабов в Тайларе было немного. Богатые и знатные держали их как слуг, ну и для удовольствия, конечно. А вот обрабатывали землю, пасли скот, работали в шахтах и мастерских только свободные люди. Примерно как сейчас в большинстве владений Старого Тайлара. Но захваченные огромные и очень плодородные земли с населением, состоящим сплошь из злобных дикарей, поставили трудную задачу. Ведь никто толком не знал, как лучше удержать новые территории. Говорили о разном. Были даже предложения давать вулграм гражданство как джусорам. То ещё безумие. Но Лико Кардариш, получивший наместничество над всем Новым Тайларом, начал лишать вулгров земель, а их самих - за любой бунт, неподчинение, да даже за долги или отказ покидать приглянувшиеся нашим переселенцам земли, превращать в рабов семьями и целыми родами. И чем яростнее они сопротивлялись, тем больше становилось рабов. А если они начинали смиряться, мой пращур подстегивал их ненависть - приказывал своим солдатом насиловать знатных варварок прямо на площадях городов, сжигать капища или вешать волхвов. Всё, чтобы сломать их и
вытравить даже намек на неподчинение. И чем больше было рабов, тем больше у моей семьи, что и продавала вулгров другим ларгесам, становилось денег. Мы сказочно тогда разбогатели и продолжаем богатеть на торговле всяким сбродом и по сей день, хотя теперь мы все больше ведем дела в Дикой Вулгрии. Работорговля - наш источник богатства. Главное дело моей семьи на протяжении вот уже полутра веков и я не желаю, чтобы мои наследники и их наследники её лишились.
        - Простите мою неосведомленность, любезный господин, но неужели кто-то осмелился покуситься на ваше семейное дело? Право дело, я всецело смущен и растерян, ведь мне ничего не известно о подобном злодействе.
        - Любезность мне несвойственна, Джаромо, а покушаетесь как раз вы.
        - Мы? Каким же это образом, позвольте узнать!
        - Самым прямым, сановник. Самым прямым. Хотя многие думают, что главное, что есть у ларгесов, это Синклит, традиционные привилегии и родовые земли, важный источник нашего могущества - это рабы и работорговля. Их мы держим в своих руках очень и очень крепко, бережно оберегая от других сословий. Потому что нет в этом мире товара, что был бы столь же выгоден и приносил столь же высокую прибыль как невольники. Рабы, которых мы продаем на поля или в шахты, стоят по тысяча шестьсот литавов, и в год мы продаем их по четыре тысячи. В среднем один раб, учитывая затраты на кормежку, содержание, оплату услуг надсмотрщиков и охранников, ловцов, если надо, постройку и ремонт лагерей, кораблей, повозок и всего прочего, обходится нам в пятьдесят ситалов в месяц, а задерживаются они у нас не больше чем на пару месяцев. Хотя торгуем мы не только разорившимися вулграми, которые арендует у нас же землю, но и захваченными по всему северному побережью клавринскими выродками. Ну что, уже подсчитал наши доходы, а, Великий логофет? Хотя ты их, наверное, и так знаешь. Да, у моей семьи есть земли, стада, рудники, торговые
компании, мастерские, доходные дома, да и много чего ещё. Но главный источник нашего богатства, это, конечно, рабы. И долгие годы у нас не было стоящих упоминания конкурентов.
        Кирот Кардариш вновь налил себе вина и несколько притворно поморщился, но все же выпил.
        - И вот тут появляются Тайвиши, которым слава Ардишей засвербела в заднице, и решают поиграть в завоевателей. И к всеобщему удивлению, эта игра им удается. Настолько удается, что в их руки попадает целая страна и все ее население. Сколько сейчас Лико ведет с собой невольников? Двадцать? Тридцать? Пятьдесят тысяч? А сколько тысяч рабов будут продавать все последующие годы? Понимаешь, как поменяется весь сложившийся торговый баланс? Понимаешь, конечно. Сам, наверное, и придумал, как его сломать. Поэтому глаза у тебя так и блестят, что даже в этом долбанном полумраке видно. Я не ради бахвальства вспоминал тут своего великого предка. Ведь прошлое моей семьи, это возможное будущее семьи, которой ты служишь. Они хотят провернуть ровно то же самое, что сделал сто пятьдесят лет назад мой предок. Вот только он был первопроходцем и особо никому дорогу не переходил, а Тайвишам придется перепахать под себя всю полянку. И под поляной я понимаю себя, свою семьи, и ещё пару десятков других благородных родов, которые контролируют сегодня работорговлю. Ну а тот кто контролирует рынок рабов, контролирует доходы
благородных семей. А вместе с ними и сам Синклит. А я не из тех, кто позволяет себя перепахивать.
        - Так что вы хотите? - сухо произнес Великий логофет.
        - Можешь передать Шето, что я совсем не против с ним подружиться. Да и против его сыночка в главнокомандующих в целом тоже ничего не имею. Вот только у всего в этом мире есть своя цена и цена моей дружбы, это цена на рабов.
        Джаромо удивленно поднял бровь.
        - Не прикидывайся, будто бы не понял, о чем я говорю. Все ты прекрасно понял. Мне нужны гарантии, что привезенные вами харвены будут продаваться только и исключительно по средней цене и на существующих рынках. Никаких занижений. Никакого передела. Хотите помимо добычи серебра и железа заняться работорговлей? Пожалуйста. Я не против. Но только на условиях завещанных моими предками. И с моим допуском к этой новой земле.
        - Вы же понимаете, что это невозможно?
        - Тогда и наша дружба тоже невозможна, ибо вы подрываете благосостояние моей семьи, а за то, что принадлежит мне, я привык драться. И драться до конца. Без жалости.
        - Значит, не договоримся?
        - Даже если боги мне повелят.
        - Я напомню вам, что за нами стоят сановники, стратиги, эпархи, коллегиалы, и на большинстве постов в государстве находятся наши люди. Мы контролируем тагмы, контролируем палаты, контролируем города, провинции, владения, колонии и малые царства. Ну а сейчас, когда доблестные войска под руководством Лико разгромили и покорили харвенов, мы станем ещё и народными любимцами. Особенно после пышного триумфа и празднеств, которыми мы подчеркнем свою щедрость и безмерную любовь к нашим согражданам. Поверьте, мы приложим все силы, чтобы завоевать обожание толпы и добьемся ее. Хотя нас и так чтут за те девятнадцать лет мира и процветания, что мы принесли Тайлару. Так что подумайте ещё раз, господин Кардариш, стоит ли так демонстративно плевать в протянутую вам руку дружбы? Так ли вы готовы к объявлению войны тем, за кем и народ и власть?
        - Народ, как пьяная баба на Летние мистерии: быстро влюбляется, быстро дает, быстро забывает, и тут же увлекается новым ухажёром. И, как и пьяная баба, он никого не способен защитить. Так что, говоря по простому, похер мне на вашу народную любовь. А власть в этом государстве принадлежит старейшинам - главам трехсот сорока благородных семейств. И большая их часть твоим хозяевам не служит, и служить не собирается.
        - Не забывайтесь. Я все-таки Великий логофет, - проскрежетал Джаромо, словно перемалывая слова.
        - А я и не забываюсь. Просто называю вещи своими именами. Как бы ты тут не выкобенивался, а Тайвиши - твои хозяева и ты для них все равно, что раб без ошейника. Ну или верная собачонка, гавкающая по команде. Все благородные это знают, Джаромо, и посмеиваются над твоими жалкими потугами корчить из себя важную персону. Ты всего лишь прислуга у одной зазнавшейся семейки, которая в последнее время стала слишком много на себя брать. И если эта семейка думает, что подмяла под себя всех и каждого в государстве, то они очень сильно заблуждаются. Это наша страна. Страна ларгесов. Мы правим ей вместе. На равных. И если захотим, то быстро укажем на место тем, кто мнит себя новыми Ардишами. Точно так же, как в свое время указали и самим Ардишам. Можешь передать Шето Тайвишу то, что я сейчас сказал слово в слово. А теперь, оставь ка меня одного и, будь любезен, шепни по госпоже Ривене Мителиш, чтобы прислала ко мне ту смуглянку - танцовщицу. Больно мне её сиськи приглянулись.
        Великий логофет не шевельнулся. В блеклом, мерцающем свете ламп его лицо казалось лицом древней статуи - таким же холодным, таким же неподвижным. Даже глаза, обычно живые и выразительные, сейчас казались лишь гладким, отполированным камнем.
        - Что такое, сановник, перестал понимать тайларен?
        - Не перестал, - голос Джаромо прозвучал непривычно низко и тихо, напоминания скорее предупредительное шипение ядовитой змеи, чем человеческую речь. - И я не забуду ни единого сказанного здесь слова и ни единого данного обещания, Кардариш.
        - Это что, угроза? Ты что, смеешь мне угрожать, Джаромо?
        Великий логофет не ответил. Лишь улыбнулся, и лицо его вновь приняло прежний, учтивый вид. Поднявшись, и с демонстративной брезгливостью отряхнув край своей туники, он еле заметно кивнул - ровно настолько, насколько этого требовали правила приличия, а потом покинул гостевую комнату, вернувшись в общий зал. Там, немного пообщавшись со знакомыми и полузнакомыми гостями, он отыскал Ривену, и нежно взяв женщину под локоть, отвел подальше от столов, полных стремительно пьяневших столпов города.
        - Скажи мне, любовь моя, а кто та смуглокожая танцовщица с волосами, заплетёнными в косички? Кажется, у нее ещё были золотые браслеты с рубинами на руках и ногах?
        - А? Манушака? Это одна из моих рабынь. Каришмянка, если я не ошибаюсь.
        - А за сколько ты могла бы мне ее уступить?
        - Обученная танцам и любви молодая рабыня, к тому же с идеальной фигурой, стоит совсем не дёшево, Джаромо. Но только зачем она? Ну, в смысле, зачем она тебе?
        - Восемь тысяч литавов тебя устроит?
        - Вполне, - тут же расплылась в улыбке Ривена.
        Ее лицо было так близко, что он видел, как глубоки и многочисленны стали борозды морщин тянувшиеся от уголков ее глаз и разделявшие полосами ее лоб. Хозяйка приёма увядала. И пройдет совсем немного времени, как безжалостное время отнимет у нее последние остатки красоты, превратив в старушку. Пусть бойкую, подтянутую и с прямой спиной, но старушку. И не было в этом мире ничего, что могло бы хоть как то это изменить. Взяв её руки в свои, он нежно расцеловал ее пальцы, от чего Ривена хмыкнула и заулыбалась ещё шире.
        - Пришли ее ко мне домой как можно быстрее. Всю сумму тебе тоже доставят уже сегодня.
        - Как пожелаешь, милый. Но все же, зачем она тебе?
        - Пусть это останется моей небольшой тайной, любимая. Скажу лишь, что она понадобилась мне для определенных дел, в которые я бы не хотел тебя втягивать. Ты слишком дорога для моего сердца!
        - Как всегда секреты и ещё раз секреты. Но раз ты так говоришь, то хотя внутри меня и пылает любопытство, я найду способ его обуздать. А сейчас, пойдем к сцене. Вот-вот должно начаться выступление джасурских борцов.
        - Ох, моя дорогая Ривена, как бы не было приятно мне твое общество и как бы не были соблазнительны те развлечения, что предлагает твой чудесный дом, боюсь, что я вынужден его покинуть. Увы, но меня вновь ждут дела государства, и боюсь, что они совсем не терпят отлагательства.
        - Жаль, а то я, было, подумала, что ты соблазнишься ещё какими-нибудь развлечениями…
        Сказав это, она легонько провела по его груди и животу пальцем и пристально посмотрела в глаза, слегка прикусив губу.
        Они тут же рассмеялись, обнялись и расцеловали друг друга в щеки на прощание.
        Великий логофет покинул прием, постаравшись не привлекать к себе особого внимания. На выходе из зала к нему присоединились его верные тени - двое крепких и широкоплечих рабов. В их сопровождении он пошел по залитым ярким лунным светом улицам Палатвира, что в столь поздний час были абсолютно пусты. Дойдя до своего дома, он тут же направился в сторону спальни на втором этаже, где, как он хорошо знал, на большом столе его уже ждали зажжённые лампы, стопка писем, чистые листы папируса с чернилами и кувшин фруктовой воды.
        Поднявшись на второй этаж, он неожиданно замер, когда его взгляд сам собою зацепился за дальнюю дверь. Уже как десять лет она была закрыта и никто, будь то гости или домашняя прислуга, не смели в нее заходить. Ведь за этой дверью находилась комната, в которой его отец провел последние годы своей жизни.
        Воспоминания тут же нахлынули на Джаромо набежавшей штормовой волной, сбивая с ног и утаскивая в бездонное море памяти.
        Его отец не всегда был затворником. Все изменилось, когда умерла мать. Спустя два месяца после их переезда в Кадиф она заболела и зачахла от лихорадки, хотя за ее жизнь тогда боролись лучшие врачи столицы, которых Джаромо пригонял к ней толпами, не думая ни о своем времени, ни о деньгах. Это потеря оказалась для него слишком тяжелой. Он быстро заперся в своей собственной злобе, постоянно срываясь на всех, от прислуживающих ему рабов до самого Джаромо, словно намеренно желая оттолкнуть и оскорбить всех, кому он был дорог. А потом заперся и по настоящему: два года отец почти не спускался со своего этажа и все реже и реже выходил из спальни, в которой стоял неистребимый запах болезни и затхлости, а от летающей вокруг пыли у Джаромо жутко чесались глаза.
        Некогда светлые покои, теперь утопали во тьме - большие ростовые окна были плотно закрыты бордовыми шторами, и лишь мерцавшая слабым огоньком на письменном столе свеча немного разгоняла тьму этого самодельного склепа.
        Джаромо бросил взгляд на письменный стол, над которым склонился его отец, то ли не заметивший, то ли специально делавший вид, что не замечает вошедшего сына. Как и месяц и полгода и год назад, там лежали четыре крупных свитка и стопка исписанных клинописью глиняных табличек. Великий логофет прекрасно знал, что это за книги: два крупных свитка были «Великой историей Единого, а позднее Восточного и Западного царств, а равно царей и народа джасуров» и «Усмирением городов тайларов», ещё один - «Жизнеописанием несравненного царя Кайтарамио Тайти». В последнем свитке, который назывался просто «Разделением», была описана история раскола единого государства джасуров на две части и продолжительной войны за объединение, которая окончательно измотало силы некогда великого народа. На табличках же была записана самая древняя «История основания царства» - безусловная жемчужина их семейной библиотеки. По иронии судьбы, именно она, подаренная более двадцати лет назад Шето Тайвишем, стала самым излюбленным чтением для его отца.
        - Как ты себя чувствуешь? - произнес Джаромо негромко, удивившись, как звучат его собственные слова.
        Последние годы упрямый старик отказывался говорить на тайларэн и признавал только джасурик. Для Джаромо, который даже мыслить себя приучил на языке государства, это было тяжелым испытанием: время от времени он сбивался на тайларскую речь, после чего отец тут же замолкал и отворачивался, всем своим видом давая понять, что он не намерен говорить с тем, кто «марает свои уста чужеродной речью». Потом он мог днями не разговаривать с Джаромо, а если вдруг ему и было что-то нужно от сына, он демонстративно просил своего раба перевести его слова для «тайларского чиновника». В последний раз такое молчание продлилось три шестидневья.
        - Отправь меня назад. В Барлади, Джаромо. Я хочу умереть дома.
        Вот и Барлу он упрямо называл на старый, ещё джасурский манер, отказываясь признавать, что город этот давно превратился в тайларский.
        - Не так уж ты и болен, отец. Знаешь, тебе было бы полезно хоть иногда выходить на улицу.…
        - Меня от нее тошнит. И от людей и от того, что за стенами. Стоит лишь посмотреть в окно - тут же к горлу подкатывает. Ты знаешь, что раньше здесь был портовый город Каад? Прекрасный портовый город. Западные морские врата нашего царства. Сюда приплывали корабли со всего внутреннего моря, здесь торговали все - белраи, саргшемарцы, каришмяне… купцы со всего Фальтасарга и Айберу. А потом пришли тайлары. Они позарились на этот город, захватили его, разрушили, и построили на его руинах свою новую столицу. Руками наших же каменщиков. А ведь это мы научили этих кровавых покорителей всему - письменности, архитектуре, медицине, рассказали им о философии. Пока мы не стали их учить, они даже толком из камня строить не умели. А ювелирное дело? Ты видел, как в старину они обращались с золотом? Даже вулгры и те искуснее. Мы дали им все. Сделали их цивилизованными людьми. И чем же они отплатили за нашу доброту? Покорили нас, и превратили в своих подстилок. А ты - самая главная подстилка.
        - Я Великий логофет, отец! И добился этого я сам! Сам себя сделал и возвеличил. Своим талантом и своим трудом! Я достиг самой вершины власти, о которой только может мечтать простой человек. Теперь я и есть политика в государстве! Я власть!
        - Ты не политика и не власть, Джаромо! Ты черпаешь ложечкой говно за властью! Вот чем ты занимаешься на самом деле. И не титулы, не должности этого не изменят. И настанет день, когда ты этим говном подавишься. Точнее нет, не так. Твои любимые Тайвиши тебя им перекормят, а потом, когда у них начнутся большие проблемы и чернь начнет воду мутить, тебя бросят им на потеху - вот посмотрите на этого жалкого джасура. Это все он. Это от него у вас все беды! Рвите его. И они разорвут. А потом эти благородные ларгесы найдут себя нового шута для забавы, который будет также восторженно подъедать за ними их же говно ложечкой…
        - Ты несправедлив ко мне, отец. А ведь именно я вытащил нашу семью из грязи. Дал все, что только можно было дать тебе, маме, сестре, ее детям, дядям, племянникам! Всем нашим родным и близким!
        - И чем ты гордишься? Шлюхи тоже зарабатывают для своей семьи. Ты обесчестил наше гордое имя и никакие подачки от тайларов это не искупят. Твои предки сражались за Джасурское царство, они были воинами, а ты… ты… - отец зашелся в долгом приступе мучительного кашля. Когда ему, наконец, полегчало, он продолжил тихим, обессилившим голосом. - Какой же это позор: прожить шестьдесят лет и умирать, зная, что твои детишки стали тайларскими шлюхами.
        Джаромо с силой сжал зубы, загоняя как можно глубже бурлившую в нем ярость и не пуская наружу слова обиды и злости. Он любил этого сварливого и обидчивого старика. Любил и вечно пытался ему что-то доказать, натыкаясь лишь на глухую стену непонимания. Его отец уже давно жил в каком-то своем мире. Безнадёжно устаревшем, а то и вовсе вымышленном, упрямо отказываясь принимать реальность.
        Его коробило от самой мысли, что джасуры превратились в граждан Тайлара. Что больше нет ни Восточного, ни Западного, не тем более единого Джасурского царства, а род Тайти, некогда правивший всем северо-восточным побережьем Внутреннего моря, вырезан до последнего человека. И нет в мире больше ни одного джасура, в котором бы текло чуть больше пары капель царственной крови.
        Старик отвернулся, уставившись на зашторенное окно. Великий логофет постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу, но отец всем видом давал ему понять, что Джаромо вновь перестал для него существовать. Но стоило ему развернуться и пойти к двери, как позади него раздался сухой шелест слов отца.
        - Знаешь, раньше, ещё при Ардишах, тайлары частенько отрезали джасурским сановникам яйца, чтобы они не отвлекались от службы. Скажи-ка, сынок, твои то ещё при тебе? Твой любимый Шето ещё ничего тебе не отрезал? Хотя, что я говорю! Зачем тебе яйца, если ты и так ими ни разу по назначению и не воспользовался… позор моего рода. Всё, иди к своим хозяевам и не приходи сюда больше.
        И Джаромо ушел, со стойким желанием больше никогда не видеть этого вздорного и неблагодарного старика, что так и не научился любить и ценить своего сына. На следующий день он уехал по делам, по каким именно - уже и не помнил. Помнил лишь, что заняли они тогда почти два шестидневья, а когда Великий логофет вернулся, то к своему ужасу узнал, что его желание сбылось. Отец был мертв.
        С тех пор больше никто не говорил Джаромо, что у него есть хозяева.
        Никто.
        До сегодняшнего дня.
        Сановник мотнул головой, отгоняя так глубоко затянувшие его воспоминания. Но память не желала отступать, раз за разом напоминая о последних словах отца. Так похожих, на слова сказанные Кардаришем.
        «Хозяева». Это слово билось и стучалось в его голове, сводя его с ума и лишая самообладания. Уже много лет никто не смел, разговаривать с ним так грубо. Такими словами. В таком тоне. Так, как говорил отец. Но то, что он с болью и скорбью был готов простить своему родителю, для других было приговором.
        «Хозяева». Да, он служил Тайвишам. Служил искренне и самозабвенно. Ведь они стали для него настоящей семьей и время от времени думая или говоря о них, он использовал слово «мы», считая себя частью, пусть и не кровной, но важной и законной частью этой великой семьи. И он чувствовал груз ответственности за ее прошлое и будущее. Именно Шето сделал его тем, кем он был сейчас. Он взял его из грязи, воспитал, обучил и щедро награждал за каждый его успех. И только ему Джаромо был предан. Только в него он верил. И за него, за его семью он был готов сокрушить каждого.
        «Хозяева». Нет, Кардариш не его оскорблял и не ему грозил. В конце концов, кто для него Джаромо? Так, сановник. Слуга государства. Но через него, он передавал свои слова Шето. Как он там говорил? «Можешь передать слово в слово»? Вот Джаромо и передаст.
        Как можно более точно и приближенно к оригиналу.
        Ибо сказанное и сделанное сегодня было не чем иным, как объявлением войны. И Великий логофет прекрасно понимал, что воевать придется не только с Кардаришами. Просто Кирот первым озвучил то, что давно уже бурлило в головах алатреев.
        Не этого жадного и мелочного дурочка Ягвиша, а истинных глав партии, что стояли у него за спиной. В них уже давно кипели зависть и страх. К Шето, к Лико, к Кирану, ко всем Тайвишам. К их власти и славе. И, кажется, настало время показать, что вся эта свора благородных не зря их боится.
        Войдя в спальню и сев за большой стол, на котором в аккуратном порядке лежали письма, донесения и листы папируса, но вытащив один из них начал быстро писать, стараясь как можно более точно воспроизвести слова сказанные ему Кардаришем.
        - Ванна ждет вас, хозяин, - раздался за его спиной голос Аяха Митэя. Как и всегда, он появился бесшумно, а следом за ним в спальню вошел кот Рю, что тут же пристроился на коленях Великого логофета и замурчал, потираясь об его одежду. Джаромо чуть рассеянно почесал за ухом своего питомца.
        - Не сейчас Митэй. Дела важнее покоя и расслабления.
        - Как пожелаете. Я распоряжусь, чтобы воду поддерживали горячей.
        - Распорядись. Да, ещё кое-что. Скоро сюда должны прислать рабыню от госпожи Мителиш. Каришмянскую танцовщицу. Заплати за нее восемь тысяч литавов, а потом убей, раздень и брось к дому Кирота Кардариша. Со всеми благодарностями.
        - Как изволите, хозяин.
        Глава четвертая: Дом нашего прошлого
        Никогда раньше, ни в одном сражении или драке, сердце старого солдата не билось так сильно и часто. Казалось, что ещё немного, и оно, разорвав грудь, пробив ребра, кожу и доспехи, устремится туда, куда смотрели его глаза, оставив бездыханное тело лежать на вершине этого холма. Уносясь туда, где среди оливковой рощи, прячась, словно стеснительная дева, возвышались выбеленные домики, под крышами из оранжевой черепицы. И хотя городок почти не отличался от сотен других, что встречались им на пути, Скофа ни за что бы его не перепутал.
        Да и разве можно было спутать эту сетку тропинок, делившую рощу на неровные квадраты? Или старую, выстроенную из желтых кирпичей мельницу, стоявшую у самой черты города? Вечно косившуюся к земле, но надежную, словно само мироздание. А вон на той башне, украшавшей здание коллегии, все так же сверкал позеленевшей бронзой погнутый шпиль, который так и не смогли выправить после бушевавшего лет пятьдесят назад урагана. И домики в северной части все также тесно жались друг к дружке, что порою начинало казаться, будто они уже слиплись в единое здание.
        Город почти не изменился. Разве только домов и труб гончарных мастерских прибавилось. Но та картина, что отпечаталась в его памяти, когда он уходил отсюда вместе с вербовщиками, точно ложилась на открывшийся взгляду пейзаж. Это был его дом. Его малая родина. Покинутая словно целую жизнь назад, но так и не забытая и не стёртая из памяти.
        Они не должны были тут идти. Армии почти никогда не ходили по Прибрежному тракту, предпочитая ему более широкую и прямую Харланскую дорогу. Но командующий Лико Тайвиш, по ведомым лишь одному ему причинам, решил повести их именно этим путем. И когда Скофа понял, что они пройдут через город его детства, сердце переслужившего солдата наполнилось радостью и волнением. Сама возможность просто увидеть родные улицы, пройтись там, где он бегал обдирая коленки совсем ещё мальчишкой, казалась ему величайшей удачей и даром богов. Ну а когда этим вечером армии встали лагерем ровно перед Кэндарой, сердце его окончательно лишилось покоя.
        Он должен был тут побывать. Должен был почувствовать запахи масел и уличной кухни. Вступить ногами на крупные камни, которыми были выложены местные мостовые. Пройтись между жмущихся стен по крохотным переулкам, таким тесным, что порою соседи даже перекидывали доски между домами. Съесть местного хлеба и оливок, а ещё лучше кефетту на главной площади. Но главное, он должен был увидеть свою семью. Тех самых людей, в жилах которых текла одна с ним кровь. Тех, кто воспитывал его, растил, готовил к взрослой жизни и кого он покинул двадцать один год назад, предпочтя жизнь тагмария работе на давильне.
        Все эти годы он их не видел. Не видел отца, матери, братьев, дядей, тетей, племянников. Он не знал, все так же ли они давят масло, не знал, кого из их них прибрал к себе Моруф, сколько родилось детей и сколько из них уже успело вырасти. Но главное, он не знал, помнят ли его ещё тут. И если помнят, то ждут ли и будут ли ему рады. Ведь тогда, двадцать один год назад, семья так и не смогла понять и принять его выбор.
        И он просто обязан был всё это выяснить.
        И не один он.
        Позади него на вершину холма карабкались Одноглазый Эйн, Мицан Мертвец и ещё пятеро человек. Конечно, проще и быстрее было пойти по Прибрежному тракту, но любой кэндарец знал, что лучший вид на их город открывался именно отсюда - с Лысака.
        Свое название холм получил весьма заслужено - на его вершине не было ни травы, ни кустов. Только ровный слой песка и камней, над которыми возвышался огромный старый дуб, росший тут столько же, сколько помнили себя самые старые жители. Среди городских детей даже ходила байка, что если залезть на самую его вершину, то можно увидеть Кадиф. И каждый мальчишка хоть раз в своей жизни пытался забраться наверх, чтобы потом хвастаться и рассказывать про виды столицы, которую, само собой, некто из них никогда не видел, развесившей уши малышне, вдохновляя все новых и новых юных кэндарцев карабкаться вверх по сухим веткам.
        - А ты не соврал, бычок. И верно, весьма живописный отсюда видок открывается, - Мицан хлопнул Скофу по плечу и прошелся немного вперед, встав на самом краю небольшого обрыва.
        Он не был уроженцем этих мест. Мертвец родился в совсем небольшой деревушке, затерянной среди пшеничных полей у самой границы Кадифара с Людесфеном. Но как-то сам собой увязался за остальными кэндарцами в их ночную вылазку.
        Следом за ним к обрыву подбежал длиновязый юноша с бледной кожей и испещренным оспинами узким лицом. Зажмурившись и громко втянув носом воздух, он закричал что было сил:
        - Я живой!!! Мама! Живой!!! Живой!!!
        Рухнув на колени, парень сгреб руками песок и с силой сжал его в кулаках, прижимая к груди.
        - Пережившего свою первую войну сразу видно, - хмыкнул Эйн.
        - Ага, нас-то ветеранов родными видами уже не проймешь, - согласился с ним солдат с седыми висками, у которого отсутствовал кончик носа. - А вот родными бабами, что по мужикам стосковались, можно, хе-хе-хе.
        - Мечтай, давай, - рассмеялся низенький лысый бородач. - Так прям местные бабёнки все двадцать лет, что тебя тут не было, сидели и причитали по вечерам: «Ой, когда же вернется наш ненаглядный Эдо и натянет нас как следует! Ой, когдаженьки когда!». Забыли тебя тут. Смирись уже друг. И хер твой тут тоже забыли.
        - А иди ка ты в жопу Беро. Помнят, не помнят. Ждут, не ждут. Вообще по херу. Дом тут мой. Дом! Вон она - крыша родная, аккурат напротив храма Лотака проглядывается. Потрёпанная и побитая только какая-то… похоже никто так и не поменял черепицу с тех пор как я в тагму ушел. Но ничего, вот сейчас в отставку, вернусь насовсем, и подлатаю. А за одно и братьям, коли живы и целы, за лень бока намну.
        - А я женюсь, - тихо произнес смуглый высокий джасур с вьющимися волосами.
        - Тебе же ещё семь лет служить, Мальтеро. Вперед-то не забегаешь? - спросил его Беро.
        - Вот подожду, и женюсь.
        - Ну что же, воины, - развернулся к остальным Эйн. Будучи единственным старшим среди них, он воспринимался всеми как главный в самоволке. - Сейчас расходимся по домам, но на рассвете все снова собираемся тут. И чтобы никого потом искать не пришлось. Все всё поняли?
        Мужчины закивали, давая понять, что слова Одноглазого Эйна они поняли верно. Спустившись по склону холма и пройдя вместе большую часть оливковой рощи, воины разошлись каждый в свою сторону.
        Хотя Кэндару и не окружали стены, город обладал четкой линией, за которой роща оливковых деревьев почти сразу сменялась каменными домами - крепкими, добротными, похожими на крепостные бастионы, что разделяли проходы улиц. Сначала узкие, а потом все боле широкие и просторные, вымощенные отполированными булыжниками. Большинство домов тут были двухэтажными, с маленькими балкончиками и окруженными невысокими каменными оградами, за которыми росли фруктовые деревья, кусты и небольшие огороды. Между домами то и дело попадались всевозможные мастерские, которые зачастую были пристроены прямо к жилым зданиям. Большинство из них были связанны с основным промыслом города и производили всевозможные сорта оливкового масла, засоленные оливки, мебель и прочие изделия из оливкового дерева, оливковое мыло и знаменитый настой из оливковых листьев, помогавший при приступах удушья.
        В столь поздний час жизнь в этом небольшом провинциальном городе уже почти остановилась. Пока солдаты шли, петляя по изгибам улиц, прохожие попадались им совсем редко. Некоторые из них шли не оглядываясь, другие же, напротив, не скрывая своего любопытства, рассматривали одетых по-военному незнакомцев. Каждый раз Скофа тоже всматривался в их лица, в надежде увидеть знакомые черты, но все они казались ему чужими. Только лавки, дома и мастерские всякий раз отдавались в его сердце россыпью детских воспоминаний.
        Когда они уже почти дошли до родной для Эйна и Скофы улицы, прямо из подворотни на них выскочил мальчик лет шести, гнавший куда-то прутиком стаю гогочущих гусей. Увидев троих мужчин, он замер, а потом осторожно попятился назад, причем гуси сбились вокруг него плотным полукругом.
        - Да ты не боись, пацан, - попробовал успокоить мальчугана Скофа. - Мы сами отсюда, кэндарцы, только вот долго дома небыли - в армии служим.
        Солдат выставил вперед руки в успокаивающем жесте и широко улыбнулся, но гуси тут же зашипели, а мальчик лишь сильнее попятился. Его круглые от ужаса глаза смотрели на изуродованное лицо Мицана.
        - Вот зараза, - хлопнул себя по лбу Мертвец, - Совсем забыл капюшон на рожу напялить.
        Мицан поднял руку, и мальчик с криком юркнул обратно в подворотню, увлекая за собой разбушевавшихся птиц. Спокойно проводив его взглядом, Мертвец натянул ниже глаз плотный капюшон.
        - Мда, вот бы от моей милой мордашки так харвены драпали, цены бы ей не было.
        - Ты в порядке? - спросил друга Скофа.
        - Конечно. Мне тоже как-то раз довелось свое отражение в зеркале увидеть, так я потом полдня заикался.
        Пройдя ещё несколько поворотов, солдаты остановились. Прямо перед ними начиналась широкая улица из стоявших друг напротив друга двухэтажных домов. На вид, она ничем не отличалась от любой другой в этом городе. Тот же выбеленный кирпич и оранжевая черепица на крышах, те же низенькие оградки, за которыми располагались крохотные сады и огороды, и даже большая давильня, к которой жались домики, выглядела точно так же как и прочие подобные мастерские в этом городке. Но каждый камешек, каждое деревце, каждый дом отдавались нежной теплотой, разливавшейся из сердца по всему телу.
        Это была та самая улица, на которой родились и выросли Эйн и Скофа.
        Та самая улица, на которой они когда-то знали каждого жителя. Где играли детьми в камешки, где бегали друг за дружкой наперегонки, где прятались от взрослых, после успешного рейда на чужие огороды. Где дрались и пробовали вино. Где впервые, ещё неловко и неумело, приударивали за девчонками. Где взрослели и превращались в мужчин. Улица, которую они покинули двадцать один год назад, оставив свои семьи и всю знакомую им жизнь. Улица, что все эти долгие года жила в их сердцах и воспоминаниях.
        Их улица.
        И вот спустя столько лет они вновь стояли на камнях ее мостовой.
        Родовые дома Скофы и Эйна находились друг напротив друга и выглядели тоже почти одинаково. Оба были в два этажа с небольшими пристройками, оба обнесены невысокими заборчиками, только вот семья Скофы Рударии разбила на своей земле огородик с пряными травами и репой, а у Эйна, как и двадцать один год назад, росли четыре персиковых дерева.
        - Даже не верится, что мы снова тут стоим. Правда, Скофа? Только подумать, двадцать один год прошел, - растерянно проговорил Эйн.
        - Ага, кажется, только вчера мы играли тут всей гурьбой или лазали за фруктами в соседние сады, а потом прятались на чердаках от их хозяев и родных, чтобы нам уши не надрали.
        - Помню, однажды мы так целый день просидели, и только ночью на улицу вылезли, а потом ещё шестидневье носа на соседние улицы не показывали. Но кто ж знал, что мясник из-за пары слив так взбесится, что за нами с тесаком бегать начнёт? А ещё лучше было, когда мы немного подросли и начали лазить к соседским девчонкам.
        - И соседские парни за это приходили толпой нас бить.
        - Ну как нас. Ты то, помниться, тогда бегал неплохо.
        Скофа тут же осекся и съежился, словно стараясь занять как можно меньше места в этом ставшим таким неуютном мире. Но его командир только благожелательно улыбнулся, приобнял его за плечи и сделал пару шагов вперед. Громко втянув носом вечерний воздух, он проговорил мечтательным голосом.
        - Как же давно все это было… целая жизнь ведь прошла.
        - Что-то ты себе совсем кратенько года отмеряешь, командир, - проговорил изувеченный варварами солдат. - Тоже мне - жизнь. Лично я, несмотря на все старания харвенов, намерен прожить ещё как минимум полвека. И за это время настругать как можно больше отпрысков, чтобы потом было кому рассказывать, о нашей героической молодости и славных победах. Да-да, не смейтесь. Видал я и себя, и как на меня бабы теперь смотрят. Хвала богам, дурные тоже рожать могут. А вообще, может, хватит уже тут стоять и сопли на кулак наматывать? Вы, кажется, хотели родственников повидать. Ну так идите, видайте. Там с ними по былым временам и похныкаетесь. И, кажется, что кто-то обещал мне горячий ужин. Не так ли, Бычок? Было дело?
        - Так, Мертвец.
        - Ну вот и славно. А теперь - веди меня в свои родные стены и главное - к родному столу. Уж больно я по домашней стряпне соскучился.
        Разойдясь с Эйном по разные стороны, Скофа подошел к ограде родного дома, и уже было потянулся к крючку калитки, как рука его замерла, не в силах сделать это простейшее движение.
        - Чего опять застыл, Бычок? Забыл, как калитка открывается?
        - Двадцать один год Мицан. Я не был здесь двадцать один год. А вдруг меня забыли уже или семья съехала и тут вообще теперь другие люди живут? А может и не захотят меня тут видеть?
        - Ну, топчась у порога, ты этого точно никогда не выяснишь. Давай, Бычок, чуть больше решимости. Подцепи защелку и потяни немного вверх.
        - Легко говорить.
        - А защелку открыть и вправду не так трудно как кажется. Давай покажу, как это делается.
        - Да иди ты, не про защелку я. Вот чтобы ты сделал, окажись сейчас у родного порога?
        - Не знаю, Бычок. Да и не узнаю вовсе. Я, в отличие от тебя, к родным не рвусь.
        Скофа осекся и тут же открыл калитку. Он возвращался домой здоровым и целым, и при его виде у родных вряд ли прибавится седых волос.
        Дойдя до двери, что была покрыта старой облупившейся краской, успевшей из оранжевой стать грязно-ржавой, он глубоко выдохнул и несколько раз ударил по ней кулаком. Раздававшиеся с той стороны гулкие голоса тут же стихли и вскоре послышались тяжелые шаги, сменившиеся скрипом задвижек. Дверь распахнулась, и в проеме показался коренастый мужчина лет тридцати. У него была густая черная борода, длинные волосы, собранные в хвостик на затылке и маленькие серые глаза, смотревшие с прищуром. При виде незваных гостей он открыл было рот, явно намереваясь сказать, что им тут не рады и таверну стоит поискать на соседней улице, но так и не произнёс ни звука. Его брови сошлись сначала в галку, а потом резко вспорхнули вверх, округляя изумлённые глаза.
        - Великие боги, Скофа?! Да ты ли это?
        Перешагнув порог, он тут же стиснул брата в крепких объятьях.
        Когда Скофа уходил в армию, Сардо было двенадцать лет. Он запомнился ему щуплым, слегка застенчивым мальчиком, который часто болел, отчего родные всерьез боялись, что Моруф приберет его к себе в скорости. Сейчас же перед ним стоял мужчина. Крепкий мужчина с сильными руками, что чувствовалось даже по его объятьям. Всё в нем поменялось. Только длинные волосы, как и прежде, он собирал в хвостик.
        - Мы и не знали, жив ты или мертв. За все эти года от тебя не единой весточки!
        В любой тагме в распоряжении солдат были писцы, которые могли записать под диктовку их послание и почтовая служба, готовая доставить его в любой город или даже деревню Тайлара. Первые месяцы службы Скофу часто посещало желание написать родным. Он хотел рассказать им, как устроился в армии и почему решил выбрать именно такую жизнь. Вечерами на лежанке, он сочинял в голове письма, что разрастались день ото дня, полнясь все новыми деталями и объяснениями. Но вместе с воображаемым письмом рос и страх перед возможным ответом, а ещё больший - перед его отсутствием. И всякий раз письмо родным так и оставалось лишь в его мыслях.
        Постепенно месяцы превращались в года, и слова оправданий блекли и стирались из его памяти. Да и дом становился таким далеким, таким недоступным, что и скучать по нему было глупо. А вот смерть всегда шла рядом. И постепенно он разучился думать о будущем и о возвращении домой. А вместе с тем и тосковать по своему прошлому. До последних дней войны, когда он неожиданно для себя понял, что вот и все: все опасности остались позади, как и его служба государству. И старая жизнь вновь готова его принять.
        - Да я… это…я… - только и выдавил он из себя.
        - А, не важно. Пойдем скорее в дом, брат, семью увидишь. Вот же они удивятся. А это кто с тобой?
        - Это Мицан Паэвия, мы с ним с одной десятки. Мицан - это мой младший брат Сардо.
        - А, ну знакомы значит будем. Заходите, давайте. Время ты удачно подобрал, как раз за стол садимся. Мы, конечно, ничего такого не готовили, да и гостей не ждали, но не боись, найдем чем накормить родича.
        Скофа сам не до конца веря, что это происходит наяву, перешагнул порог своего дома. Там его ждал короткий коридор, все такой же темный и подсвеченный лишь одной пузатой масляной лампой, а сразу за ним начинался большой трапезный зал, в котором пахло чесноком, подгоревшим маслом и свежем хлебом.
        По краям трапезной, прижимаясь к побеленным стенам, стояли полки с всевозможной кухонной утварью, посудой, амфорами и горшками самых разных размеров. Как и принято было во всех тайларских домах, у противоположной входу стены, рядом с ведущей на кухню дверью располагался большой длинный стол с двумя лавки, на которых сидели его родные. Хотя прошло два десятка лет, Скофа пусть и не без труда, но узнал свою мать, ссохшуюся и посидевшую за это время, и двух сестер, что из девочек превратились в женщин. А вот сидевшие за столом коренастый мужчина и двое подростков - один тощий и узколицый, а другой крепкий и с большими руками, были ему совсем незнакомы.
        А прямо перед ними, на расстеленном по всему центру трапезной красном ковре, играли в игрушки дети - два мальчика лет пяти, трехлетняя девочка и годовалый малыш, который с ревом пытался отнять у нее деревянную лошадку.
        Когда гости переступили порог, взрослые тут же замолчали, уставившись на них с изумлением.
        - Смотрите-ка, кто к нам на ночь глядя заглянул! - прогремел Сардо.
        Изумление сменилось слезами напополам с радостью. Вскочившие со своих мест сестры и мать обнимали и целовали его, знакомили с детьми, наперебой рассказывая то о своей жизни, то спрашивая его и не дослушав ответа, вновь обнимали, смеялись и вновь говорили о переменах в семье.
        Незнакомый мужчина оказался мужем его средней сестры Мирны, Беро, а прыщавый юноша и двое мальчиков, которых звали Эдо, Мирдо и Убар, их сыновьями. Девочку звали Лиатна, а малыша - Виго, они были детьми его младшей сестры Виэтны. Ну а рукастый юноша, Басар, был сыном Сардо. Пока они говорили, из кухни, держа большое глиняное блюдо с пшеничной кашей, приправленной сушеными травами, морковкой и чесноком, появилась и жена его брата, Миэтна - плосколицая и низенькая женщина лет тридцати с испорченной родами фигурой и жидкими волосами. Следом за ней, держа в руках кувшины с водой, вином, маслом и корзинки с поджаренными лепешками, вышли две худенькие девочки лет восьми - их дочери, которых звали Киара и Квиата.
        Накрыв на стол, они усадил гостей. На Мицана родня Скофы постоянно косилась, но не спешила его ни о чем расспрашивать, а он не спешил рассказывать о своих шрамах. Как и снимать капюшон.
        Из семьи Рударии в трапезной зале отсутствовали лишь муж Виэтны и отец Скофы, о судьбе которого он спросил сразу же, как только перед ними появились глиняные тарелки.
        - Так умер он, - буднично проговорила мать, накладывая чуть дрожащей рукой в его тарелку пшеничную кашу.
        - Как умер? - изумился солдат.
        В душе он, конечно, был готов к таки известиям. Двадцать один год - долгий срок, а когда он уходил, его отцу и так сильно перевалило за тридцать, и Скофа всегда знал, что шансы у них увидится вновь не так уж и велики. Но одно дело думать об этом и совсем другое узнать от родных. И узнать вот так - буднично, между делом. Как нечто не значимое. Его голова пошла кругом, а мать меж тем продолжала, рассказывая о смерти своего мужа, как будто пересказывая базарные сплетни.
        - Ну как умер. Как все умирают, сынок. Лихорадка его скосила где-то через два года после того как ты в армию ушел.
        - У нас жизнь непростая была тогда, Скофа, - Сардо придвинул две чаши и налил ему и себе вина, слегка разбавив его водой. - Совсем не простая. Я ещё не в полную силу работал, Виэтна совсем мелкая была, да и Мирна тоже. Разве что по домашним делам помочь могли. Так что все на отца и свалилось. Много он тогда работал. Один все тянул. Вот здоровье то у него в итоге и надломилось. Болеть стал часто. Слабеть. А потом однажды разболелся совсем и так от хвори и не оправился. Ну да это ладно. Мы уже по нему отгоревать успели, да и давно это было. Другая у нас теперь жизнь, братец.
        - И на тебя он зла не держал, сынок. Поверь. Ну, то есть поначалу-то злился, конечно. Отрекался, проклинал даже, но потом простил. Даже в храм Венатары ходил, молиться за тебя.
        - Ага, хоть ты нас и бросил, а любил он тебя Скофа, - проговорила Виэтна. Когда Скофа уходил, его младшей сестренке было четыре года. Теперь же вместо худенькой и стеснительной девочки, что шепелявила и говорила тоненьким голоском, напротив него сидела располневшая женщина с округлым животом. Голос ее был низким, но громким, а глаза смотрели с вызовом.
        - Цыц, Виэтна, - шикнул на нее Сардо. После смерти отца именно он стал во главе семьи и явно уютно чувствовал себя в этой роли. - Тоже мне, придумала. Бросил. Да, Скофа ушел без родительского благословения. Да оставил семейное дело. Но он за нас двадцать один годок жизнью рисковал. С варварами сражался. Кровь лил.
        - И нам, что с того? Буд-то бы эти варвары к нам сюда, в Кэндару, добраться бы сумели.
        - Вот если бы наши солдаты с ними на дальних рубежах не сражались, то точно бы дошли. Слыхала, что они в северных поселениях творили? То-то же, могла бы, честное слово, и порадоваться, что старший брат домой живым и целым вернулся.
        - Так я и рада. Уж прости, что не прыгаю - пузо не позволяет, но рада я искренне. Вот только ещё больше я бы радовалась, если бы наш дорогой братец и не уходил вовсе.
        - Тьфу, вот же вздорная баба. Ты ее не слушай, Скофа, она как вновь ребенка понесла совсем стервозной стала. Житья уже от нее нет.
        - Житья говоришь, нет? Это от чего это тебе не живется то? От правдивых слов?
        - Так, Виэтна, сейчас без ужина оставлю, и не посмотрю, что ты дитя под сердцем носишь. Брат наш вернулся и то радость большая. Для всех нас. Так что сходи ка на кухню и принеси нам ветчины и солонины. И вина ещё. Праздновать сегодня будем.
        Виэтна скорчила обиженную рожицу и, встав, погладила затылок Скофе, после чего пошла на кухню.
        - Что, без меня и вправду так скверно жилось?
        - Да не то что бы совсем скверно, Скофа, - задумчиво проговорила Мирна. - Тяжелее, просто. Ты же старший среди нас, на тебе и ответственность была. За нас, за семью. А когда ты ушел, то все промеж нас делить пришлось. И в доме, и в давильне. А мы, особенно Виэтна, ещё совсем маленькими были и к такой жизни не подготовились.
        - Ты пойми, - Сардо подлил ещё вина. - Отец, да и мы все, чего скрывать, на тебя как на опру смотрели.
        - А опора ваша закачалась и из дому ушла.
        - Ну да. Так примерно. Но это ничего, трудности мы в итоге преодолели и сейчас уже другой жизнью живем.
        - Другой? Это какой же?
        - Мы больше не работаем на давильне, - с улыбкой ответила Мирна.
        - У Виэтны муж, Керах, торговлей занимается. Масло продает. Только не в Кадифе, как большинство тут, а в Солтрейне. Он сейчас как раз там вместе с братом своим. Путь туда, конечно совсем не близок, зато барыш больше. Поначалу-то у него торговля хило шла, много лет он за наш счет жил и кормился. Было и вовсе все деньги спустил и нам к ростовщикам, чтоб их Моруф к себе прибрал, кровопийц клятых, за займом обращаться приходилось. Трудно в общем было. Но потом Златосердцый ему улыбнулся и он хороших закупщиков нашел. Таких хороших, что мы теперь все его ремеслом живем. Я и Беро вместе с ним с телегами ходим, мальчики - погрузкой помогают. А бабы - только с детьми и по хозяйству заняты. Хватает нам, в общем. Вот думаем со следующей ходки дом поправить, обновить маленько, перекрасить, а то уже перед соседями стыдно, честное слово. Дорого это конечно, да и дело бы ещё расширить, повозку новую купить, ну да ладно. А вообще жизнь у нас нынче хорошая, не в пример тому, что была, когда ты уходил. Да и боги нас любят - вон, дети растут. Только один в младенчестве умер, да у Мирны лет семь назад выкидыш был. А
в остальном - добрая жизнь. Ну да хватит о нас, ты то как жил все эти годы? Это же сколько пади на твою долю то выпало!
        - Выпало не мало, что верно, то верно, - Скофа выпил легкого сладкого вина и съел пару ложек горячей пшённой каши. Вкус ее был совсем не такой как в его воспоминаниях, и все же в ней чувствовался дом. Его дом. - Много всего повидал. Я за эти годы шесть кампаний прошел.
        - Чего прошел? - нахмурил брови молчавший до этого Беро.
        - Кампаний, ну войн, походов.
        - Шесть? Неужто мы так много воевали за эти годы? - удивленно проговорил Сардо. - Никогда бы не подумал. Я-то всегда считал, что нам посчастливилось в мирное время жить.
        - То не все войны были. Мятежи в основном, набеги, стычки на границах. В Дикой Вулгрии всегда неспокойно - то местные племена, то харвены, то ещё кто нагрянет. Потому там походные тагмы и держат. Ну, то есть раньше так было. А война, настоящая война, за это время только одна была.
        В этот момент из кухни вернулась Виэтна и поставила на стол большую деревянную доску, на которой были разложены тонко нарезанные ветчина, солонина и брынза. Мицан, который все это время с невозмутимым лицом и огромным аппетитом ел кашу, тут же положил себе по несколько кусков мяса, а потом, подумав немного, добавил ещё столько же. Рядом со Скофой появилась мать, заботливо положившая угощения ему в тарелку. Она слегка чмокнула его в затылок сухими подрагивающими губами, но вместо материнского тепла, солдат почувствовал лишь холодную отстраненность.
        - Расскажи нам, дядя Скофа, - неожиданно проговорил Басар. Голос паренька прозвучал на удивление низко и хрипло и больше подошел бы мужчине, чем подростку. Солдат украдкой взглянул на его руки и сразу понял, что детство для его племянника закончилось уже очень давно.
        - Да, да, расскажи нам! - поддержал своего двоюродного брата Эдо. Его голос ещё не успел сломаться и оставался по-детски звонким.
        - О войне?
        - Обо всём! Обо всех твоих походах. О варварах расскажи, о том, как вы с ними сражались! - глаза Басара заблестели, и Скофа тут же заметил, как изменилась в лице Виэтна, а Сардо неодобрительно нахмурился.
        - Так, ну все, цыц дети, - шикнул на них он. - Не надоедайте дяде, он даже поесть то толком не успел. Захочет - сам расскажет. Но потом. А сейчас уткнулись носами в тарелки и чтоб головы не поднимали, пока чистыми не станут!
        Мальчики тут же выполнили поручение главы семьи, бодро заорудовав ложками. Скофа с тоской посмотрел на свою чуть тронутую тарелку, а потом перевел взгляд на пустую плошку Мицана, которую он вновь наполнял кашей и солониной. Его изуродованный друг явно был доволен этим вечером и, похоже, намеривался взять от него все возможное, набив брюхо под завязку.
        - Ты на них внимания не обращай, - продолжил Сардо, вновь разлив вино по чашам. На этот раз он не забыл и про Мицана с Беро. - Мальчишки в последнее время все в облаках витают, а у нас тут работы по горло. Ежели они в мечтах жить будут, то кто за складом присмотрит, масло грузить станет? Некому будет. И зачахнет тогда наше новое семейное дело. И что тогда, опять на давильню идти? Да не в жизнь! Не пусть в семье будут. Крепнут.
        - Боишься, что мальчики по стопам дяди пойдут? - негромко произнес Скофа.
        От этих слов его брат вздрогнул, нервно выпил вина, чуть было не подавившись, и закашлялся. Над столом повисла тишина, прерываемая лишь бодрым чавканьем Мицана, да возней детей на ковре. Малышу удалось-таки завладеть лошадкой, и он с энтузиазмом стучал ей о деревянный кубик.
        - Скофа, а ты же ещё в войсках, правда? - неожиданно спросила его Мирна.
        - Да, пока ещё в солдатах. Только когда мы вернемся в Кадиф и пройдем с триумфом по улицам города, всех отслуживших ветеранов отпустят по домам. Военный устав четко гласит, что воин не должен покидать службы и полководца, пока поход не завершен. Поэтому я на целый год больше положенного и отслужил. Но уже совсем скоро моя солдатская жизнь закончиться. Завтра армия как раз рядом с Кэндарой пройдет, а отсюда до столицы рукой подать, сами знаете. Два дня пути от силы.
        Слушавшие его мальчики оторвались от своих тарелок, но тут же, получив по подзатыльнику от Сардо, уткнулись обратно. Брат посмотрел на солдата с явным неодобрением, но вновь промолчал.
        - Значит, через пару дней ты уже навсегда отложишь копье? - спросила сестра.
        - Примерно так, если только ничего не случиться и армии в боевые порядки не приведут, но это маловероятно. На Тайлар, особенно сейчас, никто напасть не посмеет. Лико Тайвиш всему миру показал, что наша былая мощь в полной мере вернулась, и кто наши рубежи пересечет, надолго в этом мире не задержится!
        Он по привычке поднял к верху чашу с вином, но встретив непонимание в глазах родни смутился и сделал вид, что просто решил выпить. Только Мицан ответил ему понимающей улыбкой, подмигнул и тоже выпил свою чашу до дна.
        - А после того как вас отпустят, - словно не заметив его слов продолжила Мирна, - сюда вернешься или осядешь где ещё?
        - Ну, сюда, наверное, - её вопрос несколько сбил Скофу с толку. - Куда ещё то?
        - Кто же тебя знает Скофа. Вдруг ты решишь в столице остаться.
        - Зачем в столице? - оживился Сардо. - Не, брат, ты сюда возвращайся поскорее. В дело тебя возьмем, к ремеслу нашему новому приобщим. Нам лишние руки только во благо будут. Сейчас времена для торговли хорошие - дороги безопасны, налоги не высоки, а сановники не стремятся обобрать до нитки. Так что работы у нас много и ещё больше будет. Да и развиваться есть куда. Вот, к примеру - телегу бы новую купить, да и лошадей бы ещё парочку. А то без транспорта толком в торговле не развернёшься. Наши закупщики, ну, в Солтрейне которые, и рады бы у нас больше брать, да только мы лишь одну телегу и можем за раз привезти, а в месяц ходки две делаем. Ну, если удачно все складывается - три. А с двумя то телегами, ух! Да и хорошо бы назад не порожняком ходить, а из Солтрейны сюда товары какие везти. Там дубильное ремесло хорошо развито, а у нас в городе с кожей как раз не очень. Вот только и тут деньги нужны. А что, Скофа, не думал вложиться в семейное ремесло? Небось, на войне-то успел набить заплечный мешок всякими дикарскими сокровищами, а, так же брат?
        - Набивать то набивал, да только дырявый мне мешок попался. Ничего в нем и не задержалось.
        - А я-то всегда думал, что солдаты из походов не пустыми возвращаются, - от услышанного Сардо заметно помрачнел.
        - Кто как… одним везет и в их руки сокровища сначала попадают, а потом там же и остаются, а к другим… к другим боги не столь снисходительны. Вот и мне удача никогда особо не улыбалась.
        - То есть ты за двадцать один год так ничего и не скопил? Братец, да с таким же успехом ты мог все это время тут масло давить. Даже пользы бы больше было. Семье бы хоть помог, - прыснула Виэтна.
        Скофа растерянно уткнулся в свою тарелку, помешав остатки каши. С нескрываемой завистью он покосился на невозмутимого Мицана, доедавшего вторую миску. Дорого бы он сейчас отдал, чтобы махнуться местами с Мертвецом и так же спокойно набивать брюхо, пока его друг отдувался бы перед родственниками.
        - Я все эти годы за государство воевал, - произнес он, наконец, но оправдание прозвучало не так уверенно и громко как бы ему хотелось. Но главное, эти слова прозвучали именно как оправдания.
        - И что нам с того Скофа? Вот что? Особенно если от твоего геройства семье ни жарко ни холодно?
        - Виэтна, ну правда, не надо. Брат все-таки… - робко пробурчал Сардо, но девушка тут же бросила на него испепеляющий взгляд.
        - Что не надо, Сардо? Не надо говорить что мы, да и ты тоже, думаем? Наш брат бросил свою семью. Оставил отца, мать, нас с тобой и Мирной, хотя мы ещё совсем детьми были, и ушел в армию. Видите ли, жизнь давильщика показалась ему слишком пресной и скучной, а он хотел геройств и подвигов. Ну что же. Свое он, похоже, получил. А навоевавшись вдоволь, решил-таки вернуться домой, к своей ненаглядной семейке. Будто бы и не было этих двадцати лет. Вот только вернуться он решил с пустым мешком. Что молчишь, сказать нечего? А вот мне есть что. Когда ты ушел, отцу пришлось работать днями напролет. И Сардо тоже, хотя ему было тогда двенадцать. Я и Мирна тоже без дела не сидели - работали, как могли, а ведь мне тогда было всего пять лет. Я ещё с игрушками должна была сидеть, а не взрослой жизнью жить. А потом умер отец. Он тяжело заболел, Скофа, но вместо того чтобы отлежаться или обратиться к лекарю, продолжал работать. Ну а разве он мог поступить иначе? Ведь его старший сын не мог его подменить, а Сардо ещё был слишком мал, чтобы работать в полную силу. Вот он себя и угробил. И тогда начались у нас совсем
веселые деньки. Особенно для меня и Мирны. Ты не пугайся, честь рода не пострадала и до торговли собой мы не опустились. Но пахали мы тогда как проклятые. Стирали белье целыми днями, драили полы в таверне и в лавках, хватались за любую работу, которую только по силам выполнить маленьким девочкам. И знаешь что - мы справились. Выдержали все, нашли себе мужей. Да, пусть не богатых, пусть без особого имущества, но, как показали годы - толковых. И мой Керах в итоге всю нашу семью из грязи и нищеты вытащил. Может раньше соседи и посмеивались над нами, что вопреки традициям мы своих мужей домой привели, а не к ним ушли, зато теперь нас тут все уважают. Потому что мы упорно работали и семью нашу в люди вывели. Все вместе работали и продолжаем работать. А ты, Скофа, что можешь дать своей семье? Опять молчишь? Мы вот можем тебе дать кров, еду и работу. И дадим. Если сам захочешь. Даже не смотря на то, что ты к нам, как выяснилось, с голой задницей вернулся. Но только не жди, что мы забудем, как ты нас одних бросил. Это, уж извини, навсегда между нами останется. И смерть отца тоже.
        Побагровевший Скофа уткнулся носом в свою миску. Слова сестры ранили его сильнее любого копья или стрелы, и он не знал, как от них защититься. Ведь Виэтна не врала и не приукрашивала. Она просто называла все своими именами. Злыми именами. Но именами правдивыми. Он и вправду бросил свою семью. Правда оставил их одних, когда они так нуждались в старшем брате - в опере семьи. Он ушел. А спустя двадцать один год, вернулся с пустыми руками, даже не попытавшись хоть как-то заплатить за все эти потерянные годы.
        Сардо отвернулся в сторону, сопя и кряхтя. Беро сидел с какой-то глупой и смущенной улыбочкой, явно не зная как реагировать на семейную сцену. А двое юношей, совсем поникнув, делали вид что продолжают скрести ложками опустевшие тарелки. Мать Скофы успела куда-то уйти, а Мирна, смотрела на него холодно и безразлично. Никогда в жизни Скофа ещё не чувствовал себя таким чужим и нежеланным.
        Неожиданно Мицан облизнув ложку, поднялся и, потянувшись, отчего суставы его громко хрустнули, подошел к Скофе. Положив ему руку на плечо, но сбросил свой капюшон, продемонстрировав изуродованное шрамами и ожогами лицо, вызвав изумленный вздох у женщин.
        - Спасибо вам за угощения, добрые люди рода Рудария. Подкормили, так сказать, бойцов доблестной армии Тайлара. Но кажется нам пора уже, Бычок. А то спустят нам в тагме шкуры за эту самоволку.
        Мертвец бодро зашагал к выходу. Но когда он проходил мимо ковра, Убар схватил его за подол плаща и подергал. Круглые глаза малыша смотрели на изуродованного незнакомца с любопытством.
        - Дядь, а дядь, а что с тобой случилось?
        - Да понимаешь, мальчик, боги меня наказали: выставил я как то брата своего из дома, а утром проснулся, гляжу в зеркало - а там вот такой вот красавец.
        Мальчик изумленно открыл рот, вытаращившись на Мертвеца.
        Понурый Скофа тоже поднялся и, не громко пробурчав извинения напополам с прощаниями, пошел следом за своим другом. У самого выхода он остановился, и, обернувшись назад, посмотрел на застывшую за обеденным столом семью. Взрослые старались не смотреть на него. А дети, напротив, пялились без всякого стеснения. Почему-то ему вдруг стало до боли обидно, что он так и не познакомился со своими племянниками. Не поиграл с малышами, не рассказал о войнах и битвах юным Басару и Эдо. Не подержал на руках кроху Виго, не вырезал кукол для Киары и Квиаты.
        Он даже был не вполне уверен, что верно запомнил все имена. А его дурная память уж точно сотрет их лица. Но может, оно было и к лучшему. Ведь для них он останется лишь мимолетным воспоминанием, которого они будут знать лишь по рассказам родни, а стало быть, знать как плохого человека.
        А плохим человеком он быть не желал.
        Сняв походный мешок и развязав завязки, Скофа вытащил из его недр единственное, что можно было назвать ценным - золотой самородок и самоцветы. Положив их рядом с дверью на полочку, он шагнул за порог, вновь покинув стены родного дома.
        Вдвоём с Мертвецом они пошли по залитым ярким лунным светом узким улочкам. Только Мицан бодро напевал старую солдатскую песенку, по сюжету которой вернувшийся спустя много лет назад старый воин обнаружил, что все в семье его умерли, дом сгорел, а родные земли поросли колючим шиповником, чем изрядно действовал на нервы Скофе. Когда слезливая мелодия о горе ветерана пошла на третий круг, он, не сдержавшись, с силой ударил Мертвеца в плечо.
        - Ай, да не лягайся же ты, Бычок! От удара твоего копытца и помереть можно. Право дело, и почему ты не убивал харвенов голыми руками?
        - А ты тоску не нагоняй. И так тошно.
        - Это же «Венкарский шиповник»! Самая что ни на есть походная песня. Ты что-то имеешь против солдатского творчества?
        - Когда оно ножом по живому режет? Да, имею.
        - Ну, так на то оно и искусство, чтобы наши чувства бередить и затрагивать понятные каждому мотивы!
        - А ты не береди и не затрагивай. Всеми богами тебя молю и заклинаю.
        - Как скажешь, Бычок. Раз ты так хочешь, обойдемся без песен. Вот только станет ли тебе от этого лучше?
        - Не знаю, - тяжело вздохнул Скофа. - Надеюсь, что станет.
        Не так он представлял себе возвращение домой. Совсем не так. Да, он ждал всякого, но никогда не думал, что окажется чужим и нежеланным в собственном доме. Идя по улицам родного города, он то и дело украдкой оглядывался, в призрачной надежде, что сейчас его догонит Сардо и извинится перед ним. Что брат скажет, что Виэтна просто взбесилась от беременности, да и вообще бабу слушать резона нет. И обняв за плечи, поведет назад, под крышу родового дома. А там он вновь сядет за стол и расскажет юным племянникам о войне и походах. О ярости и жестокости дикарей. О битвах и трудностях солдатской жизни. И, конечно же, о той удивительной встрече в лесу, во время которой он спас самого полководца и в доказательство своих слов покажет изумленным мальчишкам дорогущую серебряную флягу…
        Вот только улицы Кэндары были пусты, и никто не спешил по его следам.
        Покинув черту города, они побрели меж оливковых деревьев, сохраняя молчание. Путь их вновь вел не на Прибрежный тракт, а к Лысаку, где они условились встретиться с Эйном. Ночевать в городе они и так не собирались, а после встречи с родными, Скофе и вовсе не хотелось больше задерживаться в ставшей для него такой чужой Кэндаре. Вскарабкавшись на холм и разведя костер из собранного по дороге сушняка, они уселись у старого дуба, прислонившись спинами к его большому стволу.
        Пламя приятно потрескивало и согревало. Хотя через пару дней уже наступало лето и днем солнце начинало нещадно палить, ночи все ещё были холодны.
        - Ну как, отошел Бычок? - Мицан протянул к огню руки.
        - Да вроде отошел. Только вот на душе как было гадко, так и осталось. Вот скажи мне, Мицан, неужели все так, как Виэтна говорила? Я что, и вправду семью предал, когда в тагму ушел?
        - Женщины, что с них взять? - пожал плечами Мицан. - Они всегда требовательны, придирчивы и мстительны. Я вообще считаю, что в том, что наша страна такая огромная, исключительно их заслуга. Понимаешь ли, Бычок, наши женщины всегда были настолько алчными и склочными, что праотцам война по сравнению с ними казалась чудным праздником. Ведь только там они могли отдохнуть от вездесущих кровопиек. Расслабиться, так сказать, в мужской компании, вдоволь подраться и вдоволь поразвлекаться с покоренными наложницами, что были готовы служить и радовать, а не пилили по каждому поводу и без повода. Вот наши предки и бежали с мечами наперевес. Бежали, бежали и бежали, пока не уперлись в Айберины на юге и в Харланны на западе. И вот тогда неожиданно выяснилось, что все это время за ними следовали их милые фурии. То есть прости - достопочтенные женщины Тайлара. Вот только они думали, что теперь нам от них никуда не сбежать, а посему принялись пить нашу кровь с утроенной силой, но мы-таки нашли одну лазеечку, а скоро, чувствую, найдем и ещё пару.
        - Забавная мысль, - рассмеялся Скофа, - Надо будет запомнить. Вот только в одних ли женщинах дело? Семья моя, похоже, Виэтну то поддерживает. Она просто самой смелой и говорливой среди них оказалась.
        - И что с того? А что ты вообще ждал спустя столько лет разлуки? Слез, радости, долгих объятий и безусловного принятия? Пойми ты, наконец, нас забыли, Бычок. Забыли и из жизни вычеркнули. Да, когда то мы были для них родней, но потом бац и прошло двадцать лет. И теперь у них своя жизнь, а у нас своя. И уходили мы жалкими сопляками, а вернулись матерыми мужиками, от которых за версту несет кровью и смертью. А такой запах многих до дури пугает, Бычок. Не хотят они такой запах у себя дома нюхать. Так что выкинь ты все эти страдания из головы. Тагма наша семья. Солдаты братья, отцы - командиры, а жены - шлюхи при лагере. И нет у нас другой судьбы.
        - Ага, только через пару дней кончиться эта наша семья. Возведут нас в ветераны, помажут бычьей кровью, вручат почетные значки и все. Снова каждый сам по себе будет. И как тогда жить, если домой уже не вернуться? Я ведь знаешь, не просто так семью и город бросил. Подвиги, приключения, богатство, все это так, вздор безусого юноши. Да, не скрою, жизнь давильщика мне быстро оскомину набила. Все так. Но не так уж и сильно, чтобы в солдаты пойти и всю привычную жизнь оставить. Меня же в тагму вина погнала. Должок один.
        - Опять ты из-за Эйна сокрушаешься?
        - Да, из-за него… Я ведь тогда, когда нас соседские с палками бить пришли, впервые струсил. Понимаешь? Впервые побежал. А он остался. Но так кто же знал, что все так обернется? Кто же знал, что ему глаз вышибут? И как я мог его после этого одного ещё раз бросить? Как я мог за ним не пойти, а? Мы же с ним с рождения вместе были. А теперь, получается, что должок я выплатил, а возвращаться-то мне и некуда вовсе. И что, неужели все эти двадцать лет впустую прошли?
        - Впустую? Это ты войну, походы и сражения пустым считаешь? Любопытные у тебя замашки, Бычок.
        - Эх, великие горести, прав ты, конечно. Не впустую годы прошли. Мы многое пережили и многое сделали. Да и вообще - на все воля богов. Какую судьбу они нам отмерили - такой нам и жить. Другой не будет. Вот только все равно на душе теперь совсем паршиво. Проклятье! У тебя, случайно, вина с собой нету?
        - Только то, что я у твоих родных выпил. Но оно вряд ли тебе по вкусу придётся.
        Скофа стукнул его кулаком по плечу так, что Мертвец завалился на бок.
        - Нет, правда, надо как-то тебя отучить лягаться, а то не ровен час - зашибешь насмерть, - сказал он потирая ушибленную руку.
        - Тебя-то? Тебя даже харвены зашибить не смогли. А уж они то старались.
        Солдаты рассмеялись. В этот момент кусты на краю холма зашуршали и, раздвигая их, в круг света вошла высокая фигура, закутанная в красный шерстяной плащ.
        - О, с возвращением старший. А мы тут как раз тебя вспоминали!
        Эйн сел рядом с ними и протянул руки к костру. Лицо его казалось мрачным и напряженным. Не говоря ни слова, он достал кожаный бурдюк, пригубил, а потом протянул его сослуживцам. Внутри оказалось крепкое вино с небольшой горчинкой.
        - Кажется, боги услышали твои мольбы, Бычок. Вино! А ты Эйн, чего быстро и кислый вернулся. Родные не признали?
        - Признали, но лучше бы я к ним и не заходил вовсе. Представляешь, Скофа, Арна стала жрицей Утешителя. Арна! Моя маленькая сестричка Арна, крикливая и шумная девчонка, что всегда, по любому поводу, смеялась и носилась целыми днями по улицам с мальчишками теперь провожает умерших в страну теней и жизнь ее проходит в мертвецкой при храме. Вот кто мог подумать, что она изберёт себе такую судьбу? А? Я бы никогда. Чего уж там, я бы куда меньше удивился, если бы узнал, что она в жрицы Меркары подалась. Там хоть веселятся все время. Но Моруф? Просто в толк не возьму.
        - А остальные как Эйн? Все твои живы хоть? - спросил Скофа.
        - Да, живы. Хвала богам. И отец и мать и братья и дядя. Дед только умер. Но он долгую жизнь прожил, такой только позавидовать можно. Ты не поверишь, они каким-то чудом скопили денег и собственную гончарную мастерскую открыли. Маленькую совсем. Считай с комнату размером, в которой три станка стоят. Братья и их сыновья сейчас там все на себе тянут. Да и долгов у них до дури, но все же - своя мастерская! Шутка ли! Они, кстати, с твоими родными работают - амфоры им продают. Что, твои правда в купцы подались?
        - Ага, теперь масло в Солтрейну возят на телеге.
        - Молодцы. Что сказать. Выкарабкались. Вот и мои тоже в лучшую жизнь карабкаются, только… только мне в этом «лучшем» места, нет похоже. Они мне конечно прямо не говорили, все больше намеками да увертками, но так, чтобы даже тупой все понял. Не нужен я им. Веришь, нет, все время, что с ними был, - лишним и незваным гостем себя чувствовал. Чужим одним словом.
        - Тебе хоть прямо не сказали, а мне вот Виэтна, все очень доходчиво объяснила.
        - Да ладно, неужели родная сестра на дверь указала?
        - Ну, почти.
        Скофа пересказал своему командиру минувший вечер и разговоры с родными. Слушая его, Эйн мрачнел на глазах и прикладывался к бурдюку все чаще и чаще. Когда Скофа закончил, он ответил не сразу, а заговорив произносил слова неестественно тихим для него голосом.
        - Значит, не одинок я оказался. Получается, никому мы тут не нужны и возвращаться нам некуда.
        - Ага. А скоро ещё и из тагмы турнут как стариков, что свое отвоевали.
        - И это тоже.
        Они замолчали, пустив по кругу бурдюк с вином. Ночь была ясной, и с вершины Лысака город было видно почти также хорошо, как и пару часов назад, когда его освещало закатное солнце. Но его вид больше не заставлял сердце Скофы биться, а губы подрагивать. Теперь это был просто город. Такой же, как сотни других, что довелось ему повидать за годы службы. Его узкие улицы, прижавшиеся друг к другу дома в северной части, башенки и храмы под низенькими круглыми куполами, были обычными. Они больше не вызывали у него ни трепета, ни волнения. Неожиданно Скофа поймал себя на мысли, что ему больше не хочется сюда возвращаться.
        Он потерял свой отчий дом и город своего детства. И потерял их давным-давно.
        Впервые за многие годы, Скофа почувствовал себя одиноким. А следом за этим чувством к нему начал подбираться животный страх. Липкой и вязкой субстанцией он прорастал из глубин живота, оплетая и парализуя. Он полз наверх, к его голове, к его чувствам и мыслям, полз неотвратимо, напоминая ему, что через пару дней знакомая и понятная ему жизнь его кончится. Его выкинут на улицу, и идти ему будет уже некуда.
        Конечно, можно было наплевать на гордость и самоуважение. Приползти к родным, покаяться перед ними, попросить прощения, в надежде, что его примут обратно в семью. И они бы приняли. Конечно бы приняли, ведь на то они и родные, чтобы принимать и прощать. Ему бы дали работу и кров. И ходил бы он с повозкой до Солтрейны, грузил и разгружал масло, разливал его по амфорам, купленным у родных Одноглазого Эйна. А потом, быть может, нашел бы себе жену и обзавёлся детьми. И работая на совесть и живя тихой и кроткой жизнью, он бы с годами, возможно, получил искреннее прощение своих родных и успокоил свое сердце.
        Вот только Скофа знал, что так не будет. Он просто не сможет так поступить. И от этого чувство гнетущей безнадеги становилось совсем невыносимым.
        - Что-то вы совсем раскисли, друзья мои, - Мицан встал, потянутся, захрустев суставами, и улыбнулся своей широкой улыбкой. - Хватит уже друг дружку хранить раньше времени. Подумаешь, родным не ко двору пришлись. Тоже мне горе великое. Вы что, прошли через пекло и горнило войны, чтобы превратиться в ранимых нытиков? Я такой размазней даже после харвенских пыток не стал. А уж мне-то сподручней было.
        - А, в бездну все. Прав наш Мертвец. Не кончилась у нас жизнь, - в единственном глазе Эйна заплясал веселый огонек. - Да, наша служба подходит к концу. И да, мы оказались не нужны в родном доме. Но это все ничего не значит. Мы на дно не уйдем. Вылезем, как всегда вылезали и найдем для себя новое место под солнцем. Я это вам как старший ваш обещаю. А теперь слушайте меня внимательно пока другие из самоволки не пришли. О том, что я сейчас скажу, никому никогда ни при каких условиях ни слова не рассказывать. Поняли? В общем, есть у меня одно дело на примете. Одно предложение, что мне в конце войны сделали. Я раньше его всерьез не рассматривал. Чурался, если честно, но теперь… теперь мне уже всё равно. И вам, я думаю, тоже. А потому, слушайте…
        Когда Одноглазый Эйн закончил говорить, Скофа и Мертвец сухо кивнув в знак согласия, молча уставились на костер. И лишь треск огня, да уханье совы, усевшейся на ветку старого дерева, нарушали повисшую тишину.
        Глава пятая: Сбитые кулаки
        Мраморные плиты ледяными иголками впивались в босые ноги Первого старейшины. Ступая по ним, он негромко ойкал и морщился, и продолжал путь к центру храма, невольно проклиная далеких предков, установивших столь странные обычаи. Как будто обувь могла помешать общению с богом. Вздор, да и только. Хоть бы ковры тогда постелили.
        Новый день только начинался, и ночная тьма крупными сгустками наполняла высокую залу, скрывая богатые фрески на стенах и потолках. Только подсвеченная огнем жаровен статуя бога судьбы Радока - высокой фигуры, простирающей открытые ладони к просителям, служила ему ориентиром. Надежным маяком, указывающим Первому старейшине путь через тьму.
        Подойдя ближе, он остановился, вглядевшись в раздвоенное лицо владыки времени и судеб. Один его лик был молод и прекрасен. Он улыбался каждому просителю, напоминая о радостях земной жизни и ее чудесах. Другой, напротив, - был сморщен и морщинист. Он выглядел словно обтянутый тугой кожей череп, а его печальные глаза покрывала пелена. Один лишь взгляд на него навевал мысли о бренности и скоротечности человеческой жизни, лишая радости и надежды. Нет, это не было лицо смерти. Напротив, несмотря на всю свою дряхлость, оно было живым. Но застывшая в мраморе «жизнь» была столь жуткой, что пугала посильнее самой смерти.
        Шето Тайвиша всегда поражало мастерство скульптора и художника, сотворивших на пару этот шедевр. Статуя бога и вправду казалось живой. Она словно наблюдала за своими посетителями, следуя за ними двумя парами мраморных глаз. Порою казалось, что стоит повернуться к Знающему хотя бы полуоборотом, как его непропорционально длинные руки начинали тянуться к твоей спине, желая или схватить или одарить своими дарами. Особенно остро это ощущалось прямо сейчас, в самый первый час нового дня, когда игра теней и пламени оживляли мраморные изгибы.
        Первый старейшина поклонился Богу Судьбы, вытащив из-за пояса богатый свиток в золотой оправе. Ему показалось, что лица бога немного шевельнулись, а рука чуть двинулась навстречу дару.
        - У Всевидящего два лика, ибо суть его едина в двух сущностях, - раздался негромкий и мелодичный голос, произносивший слова чуть нараспев. - Одна из них суть перемены, другая постоянство. К какой из них обращен твой дар, проситель?
        Худой длинновязый жрец вышел из тени и встал рядом с Первым старейшиной. Он был гладко выбрит, а черты его лица словно существовали вне времени. Ему могло быть как тридцать, так и сорок и даже пятьдесят лет, а в его бледно-серых глазах и вовсе читалась такая усталость, словно отдых был неведом ему уже многие столетия.
        Шето ненадолго задумался, но ответил с уверенностью в голосе.
        - Я желаю пожертвовать переменам.
        - Бог Радок услышит тебя, проситель. Но прежде ответить, уверен ли ты в своём выборе? Жажда перемен кажется сладкой обездоленным, тем, для кого любой изгиб судьбы мнится лучше дня нынешнего. Но чем выше стоит человек, тем выше риск, что перемены лишь сбросят его в бездну. А посему высшие ценят постоянство и сохранение.
        - Знающий путь к своей цели, знает и какие перемены ему нужны, - ответил Первый старейшина. - Только тем, кем управляют страсти и хаос, а успехи даруются лишь волей случая, могут повредить перемены. Ведь они сами найдут, где оступиться.
        Жрец кивнул, явно удовлетворившись ответом, а потом вытащил пузырек и бросил щепотку порошка в одну из жаровен. Пламя чуть вспыхнуло, на мгновение окрасившись в синий цвет, а потом зал начал заполнять яркий запах гвоздики, лаванды и ладана.
        - Всякая вещь в руках человеческих, всякое чувство, всякий поступок и сами жизнь и смерть - суть дары двенадцати Великих Богов. Каждый из них одарил человека по-своему. И нет нас без их благословений. А посему мы возвращаем им крупицы их же даров, жертвуя нужным ради важного. Каждому богу положен свой дар. И Радока, что наделил мир временем, почитают им же. Дары ему - память и знания, облаченные в слова и предметы. Так скажи, проситель, каким даром ты желаешь почтить Всевидящего владыку?
        Шето Тайвиш протянул жрецу увесистый свиток, лежавший в коробе из чистого золота, усыпанного самоцветами.
        - Это рукопись «Хроник джасурских войн», написанная рукой самого царя Эдо Ардиша. Подлинная.
        - Воистину бесценный дар, проситель. Щедрость твоя безмерна. Знай, что жертва твоя угодна Радоку. Пусть же благословение его снизойдёт на тебя, освещая каждый твой день и каждое дело твое.
        Жрец принял свиток из рук Первого старейшины и заботливо уложил у подножья статуи. Повернувшись, он вытащил откуда-то из широкого рукава робы маленький пузырек. Стоило его открыть, как воздух наполнился яркими цветочными запахами. Смочив пальцы, он провел по скулам и лбу Шето Тайвиша, повторяя ритуальные благословения.
        - Благодарю Всевидящего и все дары его, - проговорил Первый старейшина, слегка поморщившись. Пальцы жреца были на удивление холодными. Словно бы трогал его не живой человек, а мертвец, пролежавший пару дней в склепе.
        Закончив с ритуалом, служитель культа шагнул в сторону, почти сразу растворившись в тенях храмового зала. Шето поискал его, но ослабевшие с годами глаза не смогли различить даже силуэта. А ведь он по-прежнему был тут. Должен был быть. И наблюдать. Жрецы никогда не отходили от своего бога, пока в храме находились посторонние. Даже если эти посторонние возглавляли Синклит.
        Подойдя к статуе, Шето, кряхтя, уселся у ее подножья и, задрав голову, посмотрел на раздвоенное лицо бога. С этого ракурса обе его части казались почти одинаковыми, а всякое волшебство, созданное гением скульптора и игрой света и тени, исчезало. Это был мрамор. Обычный мрамор, подсвеченный огнем жаровен.
        Конечно, сидеть вот так было не слишком уважительно, но Шето надеялся что Радок, а главное его слуги, простят ему эту маленькую дерзость. В конце концов, многие украшения храма и даже сама эта статуя, были куплены за его счет.
        - Не возражаешь, если я тут у тебя посижу немного? - вполголоса обратился к мраморному изваянию Радока Первый старейшина. Бог не возражал. - Давно я к тебе не заходил. Очень давно. А у тебя тут стало побогаче и понаряднее, должен заметить. Жаровни, смотрю, теперь из золота. Приятно знать, что жрецы всё же не все пожертвования пускают на личные нужды. Но тебе должно быть интересно, чего это я вдруг решил заглянуть, да еще и вознес дары переменам. Как верно заметил твой жрец, в моем положении люди обычно бояться даже намёка на любые, даже самые крохотные изменения. Люди моего разряда обычно сидят смирненько на золотой горе и пухнут в блаженстве, моля лишь о том, чтобы та чудесная нега, что именуется их жизнью, никогда не кончалась. Но мне хочется верить, что я необычный человек. Потому, вопреки запретам отца, я и решил заняться политикой и превратить это неблагодарное дело в новое фамильное ремесло. Но спустя все эти годы у власти я вижу, что своего потолка я достиг. И достиг его давно. Сейчас, когда моя жизнь миновала свой зенит и неизбежно катиться к закату, я понимаю - больше чем есть, мне уже не
получить. Но вот мой мальчик, мой Лико… он способен на большее. У него есть видение. Есть сила. Есть страсть. Он умеет побеждать и употреблять победу не только на свое благо. В отличие той своры голодных псов, что называет себя Синклитом. Ох, Радок, сколько же гнили скрывается в людях, напяливших на плечи мантии старейшин! Даже в аравеннских бандитах и то больше добродетелей! Когда мой мальчик отправился на войну и начал побеждать, эти лицемеры, что еще недавно распинались про орды варваров на рубежах, лишили его денег и всякой поддержки. Они надеялись, что он сгинет в тех диких землях, а следом за ним сгину и я. И ради этого, они были готовы пожертвовать всем - даже безопасностью границ государства! Но мой мальчик победил. Вопреки всем и всему. Он покорил варваров. Разбил их войска, захватил их города и крепости, и теперь возвращается с победой. И о чем же думает эта жадная свора теперь? Как наградить его за этот подвиг? Как извиниться за неверие и предательство? Как воздать хвалы новому герою Тайлара? А вот и нет, они думают только о том, как бы украсть нашу победу и наложить свои липкие пальчики на
плоды наших завоеваний. И потому, Радок, и я взываю о переменах. О таких переменах, что смогли бы защитить моего мальчика от всех этих гиен и стервятников. Защитить мою семью и мое наследие!
        Последние слова прозвучали чересчур громко. Шето замолчал, настороженно оглядевшись. Все сказанное здесь было предназначено лишь для Всезнающего. Но зал выглядел пустым. А каменный истукан умел хранить секреты, как и его жрецы. И лишь далекий скрип метлы, раздававшийся откуда-то из внутренних помещений, нарушал повисшую в храме тишину. Шето облизал губы и захрипел, прочищая горло.
        - Эта война показала, что государство зашло в тупик, - продолжил он почти шепотом. - Что им правит лишь эгоизм, тупость и слепая жадность. И в любой момент мы вновь можем провалиться в смуту, из которой Тайлар так просто не выйдет. Идея отдать всю власть трёмстам семействам оказалась весьма дрянной. Мы думали, что власть многих станет защитой от тирании немногих, но на деле… на деле Ардиши лучше справлялись со своими обязанностями. Они и вправду пеклись о будущем государства, связывая его со своим собственным. Ну а эти думают только о себе и о своих привилегиях. Кто знает, возможно, если бы Тайлар обрел новую…
        Скрип открываемых ворот оборвал недосказанную мысль, которая так долго свербела в голове Первого старейшины. Шето огляделся, словно бы впервые увидев храмовый зал. Он и вправду успел измениться, пока тот говорил с богом - лучи солнца, пробившиеся через узкие длинные окна, уже изгоняли остатки ночной тьмы, подготавливая храм к шумной и пестрой толпе просителей, что вот-вот должна была сюда нахлынуть.
        Вот и все. Его время, оплаченное реликтовым свитком, подошло к концу. Тяжело поднявшись, Первый старейшина взглянул на каменного собеседника, с которым он позволил себе такую откровенность. Они вновь не успели договорить. Как и всегда.
        Торопливым шагом он направился к боковому ходу, где в небольшой комнате, приготовленной для особых посетителей вроде него, дожидалась прислуга, а, главное, теплые сапоги из мягкой оленьей кожи. Воистину, некоторые обычаи уже давно стоило пересмотреть и осовременить.
        Открыв дверь, на которой золотым тиснением была выведена цифра три, он сразу же рухнул на обитое мягкой тканью ложе. Двое рабов тут же принялись растирать его замерзшие ноги, а потом натянули на них столь вожделенные сапоги, заставив Первого старейшину расползтись в блаженной улыбке.
        - Знаешь, о твоей новообретенной набожности вскоре начнут перешептываться в Синклите. Смотри, не ровен час - и просители и льстецы станут задаривать тебя личными оракулами, отлитыми из золота статуями богов и всякими прочими реликвиями и оберегами, - раздался до боли знакомый голос с едва уловимым джасурским выговором.
        - Всяко лучше, чем коробками с ядовитыми змеям, Джаромо.
        - Змею можно спрятать и в статуэтке, а оракула снабдить ножом или того хуже - заведомо ложным пророчеством.
        Великий логофет отделился от дальней стены и отогнав жестом рабов, помог Шето подняться.
        - Я думал, что увижу тебя уже на завтраке.
        - Знаю, но наша ранняя встреча мне показалось куда более уместной. Все же такой день… Надеюсь, ты простишь мне эту бестактную навязчивость?
        - Я попробую, - рассмеялся первый старейшина.
        Выйдя на улицу на окраине Палатвира, где возле реки Кадны возвышался храм Радока, они сели в богато украшенную повозку, запряжённую двумя белыми волами, которую окружала дюжина охранников. Откинувшись назад и устроившись поудобнее, Шето прикрыл глаза, слушая как возница подгоняет животных. Ехать им было совсем недалеко, но вот уже много лет Первый старейшина считал пешие прогулки делом не совсем достойным его статуса. Путешествовать, пусть даже на самые короткие расстояния, он предпочитал именно так: откинувшись на мягкие подушки и держа в руке кубок с легким и сладким вином. Эта его привычка была одним из главных раздражителей для Великого логофета. Тот, привыкший каждое мгновение двигаться, от неспешного шага волов был как на иголках, постоянно вертя головой и выстукивая пальцами незатейливую мелодию на костлявых коленях.
        - Быстрее они все равно не пойдут, - первый старейшина кивнул на пляшущие руки сановника.
        - В этом-то я как раз не сомневаюсь. Уверен, что даже если бы я сейчас выскочил наружу и начал лупить палкой эту рогатую скотину, она бы предпочла мученичество ускорению. Признайся мне, Шето, ты ведь специально отбираешь лишь самых неспешных, медлительных и степенных животных?
        - Я отбираю тех, кто делают мою жизнь удобнее и приятнее, друг мой. И в отношении людей, кстати, руководствуюсь точно таким же принципом. Вот взять хотя бы тебя. Готов поспорить, что наша с тобой встреча сделает меня чуть счастливее и довольнее.
        - Уж тут истина твоя и всякие споры излишни.
        Великий логофет вытащил небольшой свиток и протянул его своему патрону. Тот взял, небрежно раскрыл и пробежался глазами, делаясь удивлёнее с каждой прочитанной строчкой. К концу чтения он даже приподнялся с подушек.
        - Общие цифры пока приблизительные, - продолжал тем временем Джаромо. - Еще нужно провести перепись, понять, во сколько обойдутся дороги, гарнизоны, крепости, вероятные противодействия местных, а главное - как скоро там все это появится. Но вот что касается непосредственно… военной добычи, то тут результаты уже точны. Я лично их перепроверил.
        - Так много… - только и смог выдавить из себя Первый старейшина. Он был сокрушен и повержен масштабом разбегавшихся по тонкому пергаменту цифр, выведенных аккуратным почерком Великого логофета. Глядя на их стройные столбики, он просто физически чувствовал, как на этой растущей громадине, что обгоняла все его самые смелые мечты, он возносится ввысь. Вырытая войной яма не просто закрывалась. Она превращалась в солидный холмик. А он, в свою очередь, вскоре обещал превратиться в гору.
        - Конечно, ведь в наши руки попала целая страна. Впрочем, у меня есть пара идей, как немного увеличить и эти прибыли, - Великий логофет склонился над свитком и принялся водить пальцем по разным столбцам и главкам. Когда речь заходила о воплощённых в цифрах монетах, он всегда делался особенно увлеченным. Вот и сейчас он даже говорил с легким придыханием. - Возьмем, к примеру, храмовые реликвии. Для нас это в лучшем случае куски золота или серебра, на которые без переплавки могут позариться лишь немногие искушенные коллекционеры дикарского искусства из числа совсем приевшихся ларгесов, но вот для варваров-харвенов они бесценны. Ведь это не что иное, как символы и реликвии их богов. И если мы устроим, ну, скажем, аукционы по выкупу таких трофеев, то вполне сможем утроить, а то и учетверить их текущую стоимость. Примерно также обстоят дела и с захваченными в плен дочерями местных знатных родов. Более того, я убежден, что варвары воспримут все это как жест доброй воли с нашей стороны. Как милость и человечность своих победителей, а в обескровленной и сломленной стране, такие вещи действуют более чем
успокаивающе.
        - А не сочтут ли они это проявлением нашей слабости? - встрепенулся Шето, вырванный из блаженной неги столбиков цифр обострившимся чутьем государственника.
        - О, милейший Шето, совсем напротив. Мы и так уже убили или заставили бежать всех тех, кто мог или хотел сражаться. Остался лишь кроткий и более чем смиренный люд. И именно ему мы таким жестом дадим надежду. Мы дадим ему веру, что они смогут хоть частично, хоть немного, но вернуть свою привычную жизнь, ужившись и стерпевшись с нашими порядками. И этой верой мы сможем сковать их даже надежнее, чем железными цепями, ведь они сами станут своими надсмотрщиками. Скажу даже больше, когда мы создадим колонии и построим крепости, то оставшиеся невостребованными земли, особенно всякие озера и рощи, вполне можно будет и отдать на выкуп местным племенам. Наиболее услужливым и лояльным, разумеется. - Джаромо хищно заулыбался, казалось, что он готов прямо сейчас живьем переживать то, что осталось от харвенов. - Мы будем по чуть-чуть кормить дикарей мечтой о возрождении их страны и былых вольных устоев. Мечтой, что однажды, они станут достаточно покорны и услужливы, достаточно преданы и верны, чтобы мы позволили им стать малым царством и немного поиграться в самоуправление. И пока они будут ползти к этой мечте,
мы будем выжимать их досуха. Будем стричь и доить их, как послушную скотину. Пока не выстрижем и не выдоим до конца.
        Запряжённая белыми волами повозка остановилась между исполинами Пантеона, Синклита и Яшмового дворца. Сегодня площадь Белого мрамора выглядела совсем не так как обычно, превратившись в помесь театра и арены для состязаний.
        По ее краям были возведены деревянные трибуны, украшенные ярко-красными тканями и знаменами всех принимавших участие в победоносном походе тагм. Даже статую Великолепного Эдо и ту начистили и украсили ее постамент. И пусть рабочие еще продолжали копошиться, то тут, то там раскладывая маленькие подушечки и высушенные лепестки, трибуны уже были готовы вместить весь высший свет Тайлара.
        Хотя шествие должно было начаться только через четыре часа, часть мест была занята. Присмотревшись к сжавшимся фигуркам, Первый старейшина без труда опознал в них сановников средней руки и отставных командиров, о которых обычно и вспоминали только на таких торжествах. Шето даже стало немного жалко этих людей - они явно пришли в такую рань в надежде занять места получше. Но когда тут появятся люди в мантиях, вышитых золотом и жемчугом, их просто сгонят с облюбованных мест. И сгонят самым бесцеремонным образом. Ведь всё это великолепие возводилось главным образом для старейшин, их наследников и близких.
        Стоило Шето и Джаромо появится на площади, как к ним заспешил старший приказчик. Низенький плотненький, с торчавшей во все стороны бородой-метелкой, он показывал невиданную прыть для человека своей комплекции: лихо спрыгнув с трибуны он бегом преодолел отделявшее их расстояние, несколько раз ловко обогнув попадавшиеся на его пути ящики, повозки и рабочих.
        - Господин Первый старейшина, господин Великий логофет. Какая честь, какой почет! Признаюсь, совершенно не ждал вас увидеть в столь ранний час, но как вы можете увидеть - у нас уже почти все готово. Даже первые зрители уже рассаживаются! - приказчик неопределенно махнул рукой в сторону трибун. - Вы не смотрите, что работы еще идут - тут делов на полчаса, самое большее. Так, подушечки разложить, пару знамен поднять, ленты подтянуть. Ручаюсь здоровьем своих сыновей, что до оговоренного начала торжеств всё будет готово.
        Он слащаво заулыбался, обнажив нестройный ряд пожелтевших зубов, но краснеющие с каждой минутой полные щеки и выступившая на лбу испарина, мешали увлечься его оптимистичным настроем. И Шето отлично знал почему: трибуны должны были быть готовы ещё вчера.
        А еще украшения сильно контрастировали с выделенной на них суммой. Шето был готов поклясться, что поручи он провести небольшую проверку, то очень скоро выясниться, что немалая доля закупленных тканей мистическим образом преобразилась в монеты в карманах приказчика. Можно было обойтись даже и без проверок. Достаточно было просто гаркнуть, многозначительно приподняв брови, чтобы этот маленький человек рухнул на колени, каясь и сознаваясь во всех очевидных нарушениях, в надежде, что этим прикроет нарушения не столь очевидные и, вероятно, куда более значительные.
        Да, он мог бы так поступить. Мог растоптать и уничтожить этого человечка. Эту жалкую мелюзгу.
        Но склока из-за пары ситалов была недостойна Первого старейшины. Да и разве можно было найти в государстве приказчика или распорядителя, что не распорядился бы хоть самой малой частью денег в свою пользу? К тому же, эти деньги могли пойти и на что-нибудь хорошее. Например, он мог пустить их на образование сыновей, а те, повзрослев и превратившись в достойных мужей, вернули бы должок отца государству. Так что Шето предпочел избирательную слепоту и мило улыбнулся ставшему уже пунцовым приказчику.
        - Вижу, и высоко ценю твои хлопоты.
        - Благодарю вас господин! - начальник доводивших до готовности трибуны рабочих тут же приободрился. - Если я чем-то могу помочь, только намекните. Мигом все будет! Все что пожелаете.
        - Мы бы желали немного прогуляться, и осмотреть плоды сей грандиозной работы. Вдвоём, - голос Великого логофета прозвучал дружелюбно, но с заметным нажимом, который служащий моментально распознал, удалившись с поклонами и бормотанием обратно к трибунам.
        - Как думаешь, сколько он украл?
        - Если ты про ткани, то около одной пятой. Еще дюжина амфор с сушеными лепестками роз совсем недавно оказалась в продаже на одном из рынков в Фелайте вместе с недурной древесиной и парой мешков гвоздей. Туда же попала и часть вина, закупленного нами, дабы утолить жажду рабочих. Но мы же не станем наказывать его за столь невинные шалости, не правда ли?
        - И в мыслях не было, - отмахнулся Шето. - Для меня главное, чтобы все было готово в срок. В последние дни у меня как-то беспокойно на сердце все. Вроде и знаю, что все пройдет хорошо, что вот уже совсем скоро я обниму сына, а все равно дурные мысли не дают мне покоя. Смешно сказать, но уже вторую ночь я толком не сплю. Все кручусь, думаю. Просыпаюсь только уснув. И всякая дрянь лезет в голову. Наверное, потому и решил лично тут все осмотреть, чтобы уже успокоится.
        Они пошли вдоль спешно доводившихся до готовности трибун, слушая окрики выслуживавшегося приказчика:
        - А ну живее крутись, ослолюбы! - орал на опешивших рабочих приказчик, грозно тряся кулаками. - Если через четверть часа все не будет готово - каждому лично запихаю в жопу по древку со знаменем и расставлю по периметру! Станете у меня элементом декора!
        Джаромо и Шето, переглянувшись, рассмеялись.
        - И как сейчас сердце Первого старейшины? Успокаивают ли его открывшиеся виды почти готовых трибун и истеричные вопли перепуганного приказчика?
        - Пока не знаю.
        - Если хочешь, мы можем обойти весь Царский шаг и вызвать главного распорядителя торжеств для отчета. Время позволяет.
        - Это лишнее, - улыбнулся Первый старейшина. - Мне важно лишь это место. Ведь именно тут я увижу своего мальчика.
        Голос предательски дрогнул, сорвав с него всю выпестованную годами величавость. Вместо главы Синклита, всесильного Шето Тайвиша, что вот уже девятнадцать лет определял политику государства, посреди площади стоял растерянный отец, неожиданно обнаруживший исчезновение своего ребенка.
        Как всегда чуткий Джаромо Сатти, безошибочно угадывающий все перемены в своем патроне, подхватил его под руку, и произнес мягким шепчущим голосом.
        - Ты же знаешь, что Лико мог приехать еще три дня назад. Лагерь разбит почти у самых ворот…
        - Нет! - резко оборвал его Первый старейшина. - Забудь о моей слабости. Мы все делаем правильно. Как бы я не скучал по сыну, он должен вернуться в Кадиф именно так и не иначе. Этот город должен влюбиться в него. Влюбится сразу и страстно. Как дева влюбляется в предназначенного ей юношу. И ради этой любви, я готов попридержать свои отцовские чувства. Я ждал больше двух лет. Пара часов уж точно ничего не изменят.
        - Как тебе будет угодно, Шето, - с одобрением произнес Великий логофет. План по очарованию Кадифа новым героем принадлежал именно ему, и он явно был рад, что написанная им пьеса продолжала разыгрываться в согласии с его замыслом.
        - Ладно. Рассказывай, как все будет происходить. Ты ведь и так все знаешь не хуже главного распорядителя.
        - Даже лучше, - широко улыбнулся Джаромо. - Он появится первым, одетым в красные церемониальные доспехи победителя, выполненные точь в точь, как на самых известных и канонических статуях и изображениях Мифилай. Чтобы даже самый последний пропойца или палагрин, безошибочно опознал в нем сошедшего к людям бога войны. По Царскому шагу он поедет в белой колеснице, в которую вместо лошадей или быков, будут впряжены пленные харвенские вожди и полководцы. Следом за ним въедут стратиги и знаменосцы, а потом, в сопровождении военных музыкантов, пойдут ветераны и герои этой войны. Сразу за ними мы прогоним пленных. Самых знатных и, выразительных так сказать, В ярких варварских одеждах и доспехах. Они пойдут скованные единой тяжелой цепью, а сразу за ними наши воины понесут на плечах большие подносы с самыми ценными и прекрасными трофеями этой войны. Ну а следом пройдут и остальные солдаты из Кадифарских тагм. Их будут приветствовать, бросая под ноги пшено, ячмень и кипарисовые веточки…
        - Только Кадифарских?
        - Боюсь, что шествие всей тридцатитысячной армии уж слишком растянется и успеет несколько утомить однообразностью город. А мы совсем не хотим, чтобы он заскучал. Но каждая из участвовавших в походе тагм будет представлена своими знаменами и отличившимися ветеранами. Так что воинская честь уроженцев иных провинций не пострадает. Ну а сразу за войсками мы пустим обозы с бесплатным вином и хлебом, жонглёров, скоморохов, музыкантов и танцовщиц. И там, где пройдут наши солдаты, начнется праздник, постепенно охватывающий сначала Царский шаг, а следом - и весь город. Но главная часть триумфального возвращения, состоится тут, - Великий логофет обвел руками площадь. - Ведь на этих камнях, перед глазами высшего света государства, перед глазами всего Синклита, будут вознесены дары и принесены жертвы богам, а на плечи Лико наденут мантию победителя…
        - И признают новым героем Тайлара, - закончил за ним Шето.
        - А следом и Верховным стратигом, несомненно. Уверяю, еще до того как сядет солнце город будет пылать страстной любовью к нашему Лико. А после захода этой любовью воспылают и благородные ларгесы. Когда почувствуют силу народных масс и оценят дары Синклиту из покоренной нами страны.
        Рабочие торопились. Они суетились словно муравьи, на чей муравейник только что вылили ведро воды. Стараясь всеми силами избежать очередного окрика или пинка раскрасневшегося приказчика, что шипел, брызгал слюной и ругался хуже портового пьяницы, желая впечатлить столь высокопоставленных гостей, они носились и доводили трибуны до полной готовности. Все же устроенное им представление было не совсем бутафорским: ряды и вправду стремительно приобретали законченный вид.
        Пока они шли дугой, Великий логофет в подробностях рассказывал, как будут организованы гуляния и праздник на улицах. Какими диковинками из диких земель, представлениями и угощениями будут потчевать сегодня горожан. Как пройдет вручение почестей в Синклите, а уже потом, в принадлежавшем Тайвишам дворце, состоится роскошный пир. И именно там сердце главных семей государства будет покорено окончательно.
        Он говорил и говорил. Раскрывая детали и описывая подробности, в своей витиевато восторженной, но удивительно конкретной манере. Но Шето уже не слушал своего ближайшего друга и соратника, лишь ради приличия поддакивая и кивая время от времени. Лавина памяти, сорвавшаяся с вершин растревоженных чувств, уже уносила его прочь отсюда. Прочь от этой площади и этого города. Прочь от самого этого дня. Года. Десятилетия. Они неслись назад по извилистому руслу его судьбы к тому дню, что раз и навсегда изменил все, разделив его жизнь на две неравные части.
        Годы не смогли стереть ни единой детали из его воспоминаний. Даже сейчас, стоя в самом центре Кадифа спустя столько лет, он чувствовал резкий запах перегоревших свечей, пота и крови, что безнадежно пытались сбить разожжёнными благовониями в зале рожениц его родового дома в Барле.
        Она лежала на большой постели бесформенным клубком, в котором сплетались окровавленная рубаха, тряпки и одеяла. Ее лицо искажала то гримаса боли, то, напротив, изможденная улыбка, проступающая через текущие по опухшим щекам слезы. Но Шето даже не смотрел на неё. Она была не важна. Ничто в этом мире не было важным. Кроме одного.
        Всё его внимание, всё его естество, было безраздельно поглощено маленьким кулечком, что с гордыми и важными лицами несли к нему повитухи.
        - У вас сын, господин! Здоровый и крепкий мальчик родился!
        Сердце Шето замерло, а следом изменился и мир, превратившись в нечеткое отражение в беспокойном речном потоке.
        Словно со стороны он смотрел, как к нему протягивают красную пеленку, в которой, сжав в кулачки маленькие рученьки, лежал пунцовый малыш, жадно втягивающий носом воздух. Он не кричал, не плакал. Только смотрел. Смотрел большими серыми глазами, что, казалось, занимали все его припухшее сплющенное личико. И в этих глазах светился живой интерес.
        Шето был готов поклясться, что малыш сам потянулся к нему, сам протянул навстречу свои крохотные ручки, а когда он взял его из рук повитух, взял так бережно и аккуратно, как только мог, малыш с силой вжался в его плечо, схватившись за складки накидки и засопел. Шето обнял его, нежно прижавшись щекой к его горячей и мокрой голове, укрывая от всего внешнего мира.
        Он был счастлив. Счастлив как никогда в своей жизни. Ведь он стал отцом.
        Спустя два неудачных брака, спустя столько лет страхов, сомнений, подозрений, бесконечных верениц жрецов, лекарей и заклинателей, он обрел сына. Обрел свое продолжение. Своего наследника. Своего Лико.
        Весь окружающий мир свернулся в одну точку. В точку, в которой были лишь они двое. Отец и сын. И смотря на сморщенное красное лицо, Шето понял, что обретает истинную цель в жизни. Цель, которой отныне будет посвящён каждый прожитый им день. Каждый вздох, каждый поступок и каждая мысль. И имя этой цели - наследие.
        И сегодня его сын, превратившийся за два года войны в прославленного воина и полководца, вернется, наконец, в Кадифф. Вернется, чтобы явить этому заскучавшему в праздной сытости городу всю свою мощь и величие. И тогда наследие, которое Шето создавал все эти годы, начнет обретать законченные формы.
        - …ну а потом, когда почтенная публика достаточно разгорячится и захмелеет, будет подан запеченный целиком харвенский тур. Его внесут пленные дикари на своих собственных щитах, а в круп его будут воткнуты мечи вождей каждого из племени…. - слова идущего с ним рука об руку Великого логофета доносились, словно со дна глубокого колодца. Шето тряхнул головой, возвращаясь обратно на площадь Белого мрамора из мира грез и воспоминаний.
        - Воткнуты мечи?
        Джаромо Сатти улыбнулся уголком рта, бросив на своего друга и патрона лукавый взгляд. Он прекрасно знал, что весь его долгий и подробный рассказ о праздниках в городе и вечернем приеме миновал уши Первого старейшины, захваченного собственными мыслями. Знал, но продолжил говорить без малейшей запинки.
        - Я предлагаю украсить запечённого тура мечами вождей побежденных племен. Его вынесут закованные в цепи харвены самого грозного и свирепого вида. Не воины, само собой, но успевшие обучиться покорности и смирению подходящие невольники. Они понесут его на боевых щитах с копьями вместо перекладин. И так мы во всех смыслах позволим старейшинам вкусить плоды нашей победы.
        - Это хорошая идея. Да, определенно хорошая. Благородные ларгесы по достоинству оценят такой жест.
        - Но и это не станет точкой в нашей щедрости. В самом конце пиршества мы выведем самых красивых пленниц, закованных в обручи из чистого золота. Их выведут прямо в центр зала и вручат в качестве дара каждому из старейшин.
        - И это они тоже оценят по достоинству. Но не слишком ли мы рискуем с таким подарком? Эти харвенки достаточно обучены и покорны? Вдруг кто-нибудь из дикарок попробует напасть, или даже убить своего нового хозяина? Может разразиться большой скандал. Вспомни, как умер царь Патар Крепкий - его ночью задушила дочь побежденного правителя островов Рунчару, которую он решил попользовать после пира в честь победы над островитянами.
        - История всегда имеет печальные страницы. Но сей дар столь же важен и символичен, что и бык, и все прочие дары, коими мы будем задаривать благородных владык Синклита. Они должны вкусить плоды нашей победы. Должны почувствовать свою причастность к ней, и разделив наши завоевания - начать отстаивать их как свои собственные. Ну а если кому-нибудь из них дикарка в одну из ночей перегрызет горло или откусит причинные места… Что же, они сами знали на что шли, таща в одиночку в постель невоспитанных варварок. Однако, каждый из них будет должным образом предупрежден, а в дар пойдут лишь самые кроткие и пригодные к неволе дочери харвенского народа. Убеждён, что скандалы минуют нас стороной, а дары принесут лишь радость.
        Сделав полный круг, они вернулись к повозке. Великий логофет, словно не обращая внимания на свои уже немалые годы, ловко впорхнул внутрь усевшись и перекинув ногу на ногу. У Первого старейшины этот путь занял куда больше времени: рабам пришлось практически внести его грузное тело в повозку и уложить на подушки, снабдив неизменным кубком с легким вином.
        - Знаешь, Джаромо, хоть между нами всего пара лет разницы, а вот смотрю я на тебя и чувствую себя настоящей древней развалиной. Ты все бегаешь, скачешь. На месте без дела не сидишь. А я… стыдно признаться, но я уже и в нужник то хожу с одышкой. Да что там нужник! Даже лежа с женщиной и то вынужден останавливаться по несколько раз, чтобы просто дыхание перевести. А если они сверху, так и вовсе могу задремать. Стыд и позор, одним словом.
        - Просто я не позволяю себе стареть, друг мой, - улыбнулся Джаромо, сверкнув ровными белыми зубами.
        - Тебя послушать, так ты просто взял и запретил своему телу дряхлеть, болеть и заплывать жиром.
        - Ну не все так просто. Увы, природа отмерила для человека весьма небольшой запас сил и здоровья, но постоянными тренировками, умеренностью в еде, страстях и сне, а также холодными обливаниями, его можно увеличить, отдалив приближение старческой дряхлости на весьма почтенный срок.
        - Похоже твоё тело куда послушнее и неприхотливее моего. Моё от такого обращения тут же взбунтуется. Слишком уж много у него желаний и потребностей. И ограничивать их я не могу, да и не желаю, ведь их удовлетворение делает меня счастливым.
        - Все мы бесконечно зависимы от источников счастья. Просто я и так обретаю безмерное счастье в своем служении государству и вашей семье.
        - А я - когда ем, пью, сплю и исполняю, кхм… прочие желания своего тела. Вот сейчас оно, кстати, желает подкрепиться и я не намерен с ним спорить по этому вопросу.
        Путь окружённой охранниками повозки занял совсем немного времени. Проехав пару улиц, они остановились возле большого трехэтажного особняка, обнесенного невысокой резной стеной, увитой диким виноградом. Хотя барельефы, на которых весёлые полуголые толстяки и юные девы объедались гроздьями винограда и полосками мяса, срезая их с зажаренного целиком быка, знал почти каждый житель Мраморного города, внутренние фрески таверны видели лишь избранные. Это было место для высших, даже по меркам сословия ларгесов. Место встреч самых важных и значимых людей города и государства. И даже богатейшим из палинов, которые без особого ущерба для своего состояния могли купить и десять таких таверн, вход сюда был закрыт, если только их не приглашал кто-нибудь из завсегдатаев.
        По утрам, а иногда и по вечерам, таверна «Арфенго», названная в честь мифического героя старины, что, согласно преданию, изобрел вино и попытался опоить им богов, дабы они охмелев разболтали ему секрет бессмертия, превращалась в причудливую смесь Синклита, высшего сановничества и жречества, за что ее порою именовали Восьмой палатой. В ходу, впрочем, были и другие, шуточные и полушуточные названия: Храм яств и возлияний, Собрание животыпредержащих, Палата чревоугодий, малый Синклит и т. д. Все как один они подчеркивали и выпячивали уникальную роль этой таверны в высокой политике Тайлара. Ведь именно тут, под этими сводами, за большими резными столами из красного орешника, под стук серебряных кубов, принимались многие решения, которые потом лишь озвучивали в Палатах и Синклите. И намеченный Первым старейшиной и Великим логофетом завтрак был почти официальным, а в некотором смысле и церемониальным мероприятием, совершенно неотделимым от иных государственных дел.
        Пройдя сквозь массивные дубовые ворота, которые перед ними с низкими поклонами распахнули рабы, они миновали нижний зал, в котором уже трапезничало несколько десятков человек, и поднялись в одно из верхних помещений, предназначенных для самых именитых гостей, где их уже ждал стол, уставленный самыми различными блюдами.
        А за ним расположились и первые компаньоны по завтраку: эпарх Кадифа Киран Тайвиш, логофет сообщений и почт Басар Тайвиш, приходящийся Шето двоюродным братом, но похожий на него лицом и комплекцией куда сильнее родного брата, а также казначей и муж сестры Шето Лиары - Виго Уртавиш - высокий и статный мужчина, отпустивший непогодам длинную и пышную бороду. Напротив, возле большого серебряного блюда, на котором возвышалась слегка початая гора жареного мяса, сидел логофет войны Эйн Туэдиш. Как и многие мужчины этого рода, с годами он сильно набрал вес, но ушел он не в живот, или общую тучность. О нет, Туэдиши не толстели, а словно боевые псы материли с каждым прожитым годом, и сейчас над испачканными остатками еды блюдами нависала настоящая гора из мышц и мяса.
        Единственный, кого не связывали узы крови за этим столом, был логофет имущества Эдо Хайдвиш. Хотя он не приходился родственником ни Тайвишам ни Туэдишам, этого низенького человека, что постоянно смущенно улыбался и отводил глаза всякий раз, когда на него обращали внимание, связывали с Шето Тайвишем очень старые и весьма прочные связи. Почти столь же прочные, как и с Великим логофетом. Ведь именно благодаря Шето этот человек имел не только звание, деньги и мантию старейшины, но и саму возможность ступать по этому миру.
        - О, дражайший родственничек! - взревел медведеподобный Эйн Туэдиш, вылезая из-за стола и вытирая руки о край скатерти. - И Великий логофет тоже тут! Ха! Да так завтрак превратиться в помесь семейного торжества с государственным собранием!
        - А разве у нас бывает по-другому? - улыбнулся ему Шето.
        - Уже давно не было! Тайвиши, Туэдиши. Ха! Мы так прочно срослись с государством, что уже и не понять где мы, а где оно!
        - И да будет сия связь прочна и нерушима. До скончания времен! - мягко проговорил Джаромо Сатти, еле заметно подмигнув Шето.
        - Да услышат твои слова все боги этого мира, Джаромо!
        Логофет войны обнял и расцеловал Первого старейшину в обе щеки, дыхнув на него крепким и старым перегаром. С Джаромо он вначале ограничился рукопожатием и хлопком по плечу, но почти сразу стиснул главу сановников в объятьях, от чего тот немного побелел.
        - Ну же, давайте, садитесь. Садитесь, наливайте и будем праздновать. Сегодня эпохальное событие! Великие горести, да чтоб я заблудился в Стране теней и никогда не обрел покоя, если сами боги сейчас не пьют и не гуляют!
        Главу военной палаты вело и качало. Ноги его заплетались и путались, словно под ними был не ровный пол, а палуба попавшей в шторм боевой триремы. Казалось, что еще немного, и он либо пустится в пляс в отчаянной борьбе за утерянное равновесие, либо рухнет под стол, сдавшись на милость бушевавшего внутри него вина. Но род Туэдишей не зря славился силой и стойкостью, и его представитель все же преодолел путь обратно без посторонней помощи, а рухнув на свое кресло, тут же налил в большой золотой кубок новую порцию пьянящего напитка.
        Первый старейшина с легкой ухмылкой проводил родственника взглядом, а потом и сам сел за стол, заняв свободное место рядом со своими братьями.
        - Давно он так? - шепотом спросил у Басара Шето.
        - Со вчерашнего дня. Его уже на Собрании палат не могли оторвать от кувшинов с вином. А когда она закончилась так и подавно в разгул ушел. Его сегодня привел Энай, его старший сын. Да и то пришлось выпивкой заманивать.
        Налив вина и сделав глоток чудного сладко-терпкого напитка, Первый старейшина, облизнув губы, внимательно осмотрел открывающуюся перед ним картину. К завтраку в «Арфенго» подходили со всей возможной серьезностью. Кроме подносов с зажаренным на углях мясом, тут стояли традиционные для тайларского завтрака подносы яичницы с луком, ветчиной, солониной, брынзой и травами, несколько видов сладких пшеничных и ячменных каш, сладкие и жареные пироги, сваренные вкрутую гусиные, утиные и перепиленные яйца, тушеные бобы с орехами, и множество тарелок с сухофруктами, брынзой, копчённым и засоленным мясом, жареными лепешками, орехами, первой зеленью, простые и пряные масла, и различные соусы, среди которых особое место занимала смешанная с чесноком, пряностями и травами сметана. Ну и конечно стол был бы неполон без кувшинов с вином, фруктовой водой, заваренным кипреем и покорившим не так давно Кадиф косхайским каркаде.
        Немного подумав, Шето придвинул к себе миску с пшеничной кашей, усыпанной грецкими и кедровыми орехами, яичницу с брынзой и зеленью, оливки, а также тарелку с сочащимися медом слоеными пирогами. Каждое блюдо, даже самое простое на вид, в «Арфенго» готовили подлинные мастера и кудесники. Одни только запахи уже были способны свести с ума, ну а вкус… Боги, каким же чудом оказывался каждый съеденный им кусочек! Первый старейшина не раз пытался перекупить местных поваров, но всякий раз получал пусть и вежливый, но категоричный отказ.
        Двери распахнулись, и в трапезную вошел невысокий запыхавшийся мужчина, одетый в зеленую тунику, короткую накидку и круглую шапочку логофета угодий и стад.
        - О, любезнейший Беро Митавия. Теперь хоть есть с кем выпить. Бери скорее кубок, дорогой! - прорычал с улыбкой Эйн. - Да и вообще, все берите! Нам всем надо выпить. Давайте, благородные господа, обновляйте кубки этим чудесным латрийским. И помните, если вдруг кто-то сейчас не выпьет, я затаю на него родовую обиду. Клянусь предками. Только тебя, Джаромо, будь ты неладен, заранее прощаю. Ты же опять свою водичку лакать будешь?
        - Пожалуй, сегодня я сделаю небольшое исключение из правил, - бровь Туэдиша удивленно поползла вверх, а сановник, понизив голос, заговорщицки проговорил. - Слышал, что тут заваривают просто чудеснейший косхайский каркаде.
        - Тьфу ты, заморская гадость. К тому же кислая. Признайся, Джаромо, ты просто стесняешься своего происхождения, вот и боишься расслабиться в присутствии потомственных ларгесов!
        - Позволю себе не согласиться, любезнейший Эйн Туэдиш. Только рядом с вами я и способен испытывать высшее удовольствие. Удовольствие от сопричастности к власти. Вы, наследники древних и уважаемых династий, получаете власть через само свое рождение. Вы купаетесь в ней. Источаете ее. Она безбрежна и бесконечна для вас. Мне же, джасуру и палину, были доступны лишь самые малые и ничтожные ее крупицы. Крохи недостойные и внимания. Но годы служения государству и служения, я полагаю, полезного, открыли мне путь в ваш мир. В мир подлинной власти. И каждое соприкосновение с ней дарит мне столь сильное удовольствие, что рядом с ним меркнут все прочие наслаждения души и плоти.
        - Ха! Вот же завернул! - глава военных сановников хлопнул ладонью по столу так, что блюда вокруг него дрогнули. - В тебе умер учитель риторики, Джаромо! Точно тебе говорю - умер.
        - Возможно, смерть и состоялась. А возможно сей скрытый учитель лишь растворился в сановнике, породив нечто возвышенно полезное.
        Эйн Туэдиш громко расхохотался. Несколькими жадными глотками, поливая бордовым напитком роскошную красную рубаху, вышитую золотом и самоцветами, он осушил свой кубок. Разгладив промокшую бороду, логофет войны оглядел стол мутным взглядом и, подцепив пальцами источающую жир и скок полоску говядины, начал громко ее жевать.
        Шето и Джаромо с улыбкой переглянулись. Несмотря на все свое внешнее буйство, а порою и свирепость, в делах государства этот некогда прославленный воин был кроткой овечкой, покорно исполнявшей любые приказы и пожелания Первого старейшины. Если он, конечно, заворачивал их в обертку вежливой просьбы. Он был ширмой, куклой на ниточках. Прикрытием от Синклита. И прикрытием настолько удобным, что в этом своем качестве Эйн Туэдиш порою оказывался просто незаменимым. Тем более, что в отличие от многих других «кукол» он прекрасно знал свое место и отведенную ему роль и не разу за последние десять лет не пытался ее оспорить или переосмыслить.
        Ведь ему нравилось быть тем, кем он на самом деле не являлся.
        Ему нравилось носить расшитые золотом накидки и шапочки, нравилось орать на писарей и задирать стратигов, грозя поставить в их тагмы бронзовые ножички вместо копий и мечей, а овес вместо пшеницы и солонины. Нравилось пить на коллегиях, и выпячивать на показ свою важность. Вот только боги почти не дали ему никаких талантов, чтобы всего этого достичь, а потом и удержать самостоятельно. Даже в первенстве он был обделен и титул старейшины, как и руководство фамилией, достались его брату, родившемуся на несколько мгновений раньше.
        Но в милости своей или просто в порядке компенсации, высшие силы позволили ему очень удачно ухватиться за Шето Тайвиша во время его стремительного возвышения, получив все то, чем так теперь гордился этот человек. Ну а Первый старейшина получил почти полный контроль над снабжением тагм.
        Жаль лишь, что к этому не прилагалась возможность и самостоятельно определять, куда именно это снабжение будет направлено. Это право, увы, всё еще числилось за Синклитом. Иначе бы минувшая война оказалась не столь разорительной для закромов его фамилии.
        Неожиданно двери в трапезную распахнулись и внутрь вошли последние участники завтрака. Первым, опираясь на тяжёлый посох с набалдашником в форме змеиной головы, вошел предстоятель алетолатов Лисар Утриш. Хотя благодаря длинным седым волосам и достигающий середины груди белоснежной бороды он выглядел как древний старец, Шето отлично знал, как обманчив и неточен этот вид. Глава партии был лишь на три года его старше, да и силы и здоровья у него было побольше, чем у многих молодых. Только раздробленное в юности бедро подводило этого человека, сделав увесистый посох неизменной частью его облика.
        Следом за ним вошел Лиратто Агаби - крупный смуглый мужчина с выбритой наголо головой и завивающейся на подбородке бородкой. Его просторные одежды содержали столько самоцветов, жемчуга и золота, что на одну лишь накидку можно было купить небольшое поместье где-нибудь в Кассилее. С тройкой домашних рабов в придачу. А если добавить к этому огромные перстни или толстые золотые браслеты, сверкающие россыпью рубинов, то поместье превращалось уже в имение под Кадифом. Но для человека, на чьих кораблях перевозилось две трети товаров в Северо-восточной части Внутреннего моря, такие траты были сущими пустяками. Жаль лишь, что ему так и не удалось купить чувство стиля, и вся эта вычурная роскошь была ужасной безвкусицей.
        Шедший рядом с ним мужчина казался полной противоположностью Агаби: он был одет подчеркнуто просто и скромно, да и сама его внешность была серенькой и неприметной. Среднего роста, не толстый и не худой, с короткими волосами и не чёткими чертами лица. Встретишь такого на улице, и уже через мгновение не сможешь его описать. Вот только по состоянию Кирот Питевия совсем не уступал своему компаньону. Принадлежавшие ему корабли и повозки перевозили почти все, что возделывалось на полях Прибрежной и дикой Вулгрии и везли туда из городов Нового Тайлара, посуду, инструменты, масла, оружие и вообще все, что потом оказывалось на местных рынках.
        Но, несмотря на всю внешнюю непохожесть, у этих двух человек было и кое-что общее. Именно они определяли торговлю в Вулгрии и с живущими на побережье Калидорна варварами, а во вторых, они оба были уроженцами Барлы и старыми знакомыми Шето.
        Замыкал четверку Логофет торговой палаты Арно Себеш - одетый в жёлтое высокий и удивительно худой мужчина, разменявший не так давно пятый десяток лет. Его вытянутое лицо обрамляла небольшая седая бородка, напоминавшая скорее длинную щетину, а под усталыми глазами набухали тяжелые мешки из покрасневшей кожи. Если родословные свитки не врали, то главе рода Тайвишей он приходился относительно далеким родственником по материнской линии. Не столь далёким, чтобы не замечать этого родства, но и не столь близким, чтобы придавать ему особое значение
        Поздоровавшись, они расселись на свободные места, разобрав блюда с завтраком. Лиратто Агаби тут же бесцеремонно сгреб к себе чуть ли не половину всех мясных блюда, но потом, разглядывая их с явным неудовольствием, отодвигал одно за другим.
        - Вы чем-то недовольны, господин Агаби? - слегка морщась, спросил его Киран Тайвиш.
        - О, вы так наблюдательны, господин Эпарх. Боюсь что, да, я весьма разочарован выбором угощений.
        - И чем же вас не устраивает этот выбор? Стол просто ломится от разнообразия.
        - Все так, вот только разнообразие это, прошу заметить, носит сугубо тайларский характер. Я же, как чистокровный джасур, привык отдавать свое предпочтение родным мне вкусам. Уж простите, но вы, переняв от нас так многое, так и не смогли создать кухни подобной нашей. Все ваши блюда просты, примитивны и лишены привычного нам богатства вкусов. Это все та же пища скотоводов и землепашцев. При всем моем уважении.
        - Джаромо тоже джасур, однако, я не припомню, чтобы он жаловался на наш завтрак и нашу кухню.
        - О, мой милейший Киран, боюсь, что наш Великий логофет уже давно и прочно вытравил из себя всякое джасурское начало.
        - Просто я человек государства, - с мягкой улыбкой произнес первый сановник. - А оно именуется Тайларом.
        - Все так, но, однако же, джасуры полноправные граждане, хвала Великолепному Эдо и его мудрости. А по сему, я бы предпочел оставаться именно джасуром. Но раз у меня нет выбора, то объясните мне хотя бы, почему я должен есть еще и как блис? Где прислуживающие нам рабы?
        - Рабы за дверью, - ответил за двоюродного брата Басар. - И там и останутся. То, о чем мы говорим на таких встречах не предназначено для ушей посторонних.
        - Пфф… даже самые крепкие стены имеют уши!
        - Только не эти, Лиратто. Хозяин «Арфенго» давным-давно позаботился о том, чтобы они стали глухими.
        Шето с улыбкой оглядел собравшихся за столом. Глядя на этих людей даже трудно было представить, какая огромная сила стояла за каждым из них и какой мощью обладали они вместе.
        Большинство старейшин, в особенности из числа алатреев, привыкли смотреть на сановников и купцов свысока, а то и вовсе, с презрением. Их манили посты стратигов, эпархов, высших жрецов или на худой конец коллегиалов. Но именно сановники и купцы были самой великой и самой недооцененной силой в государстве, ведь именно они связывали его в единое целое. Чтобы существовать, государству нужны деньги и правила. И пусть законы устанавливают старейшины в Синклите, следят за их исполнением сановники. А то, как и кем исполняются законы, намного важнее их самих.
        Эту простую истину Шето понял очень давно. Еще когда делал лишь первые скромные шаги по политической лестнице, но с тех пор руководствовался ей неукоснительно. И пока другие главы благородных семейств дрались за право командовать тагмами или пропихивали своих вторых и третьих сыночков в жречество и городские коллегии, Шето Тайвиш наполнял сановничество своими людьми, а другим своим людям помогал создавать торговые империи. И создавал их он в первую очередь там, куда благородные ларгесы даже и не думали смотреть.
        Например, в Вулгрии.
        Долгое время эта земля воспринималась Синклитом преимущественно в двух качествах: как источник рабов и бесконечного беспокойства племен по обе стороны границы. О ней не думали. Ее не развивали. И не желали отпускать лишь потому, что «там, где однажды было поднято знамя Тайлара, оно опускаться не должно». Но Шето смог разглядеть дремавший более сотни лет потенциал этой земли. Тут были неплохие земли, залежи руд, богатый лес и славная глина. Но главное, тут был пустой рынок который ждал, чтобы его заняли. И после не самых обременительных вложений для его рода, что здорово обогатился на торговле оружием во время Смуты, в почти зачахших колониях и все больше дичавших поселениях вулгров, появились торговые конторы и фактории. Появились распаханные поля, мастерские и шахты. А его бывшие приказчики, проявившие себя на управлении фамильными серебряными приисками, железорудными шахтами, пахотными землями и мастерскими, превратились в крупных купцов, пополняя казну, и, что не менее важно, сундуки рода Тайвишей. И одними из двух таких приказчиков, были как раз Лиратто Агаби и Кирот Питевия.
        Когда интерес к еде и напиткам начал ощутимо падать, Шето, взяв в руки пустой кубок, громко постучал им по столу, разом прервав все разговоры.
        - Господа, как все вы знаете, ровно в полдень в город вступит армия, завершая начатую нами и выигранную нами же войну. Ее триумф будет велик и прекрасен. Он будет поистине незабываемым и пленит сердца всех жителей города, возводя нас в ранг новых героев. Именно нас, ведь это мы подарим истосковавшемуся по победам народу его самое любимое и самое вожделенное угощение. Мы подарим ему победу. Подарим триумф, которого Кадиф не видел уже многие и многие годы. И без всякого сомнения этот триумф посрамит всех тех, что в неверии своём, в зависти и глупости так долго и вероломно отказывали нам в поддержке. Всех тех, кто бросил моё сына один на один с полчищами дикарей, что не давали присылать подкреплений и задерживали снабжение. Что ради собственного тщеславия были готовы погубить собственных солдат. И эти люди…
        - Алатреи, - сквозь зубы процедил предстоятель алетолатов Лисар Утериш.
        - Да, алатреи, - кивнул Шето. Его голос креп с каждым сказанным им словом, сменяя привычную сладостную мягкость патоки на крепость железа. - Они, провозгласившие себя стражами традиций государства, возомнили, что и сами стали государством. Раз в Синклите больше белых мантий, то, стало быть, они и есть власть. Но это не так. Когда последнее боевое знамя харвенов пало и наша, именно наша, прошу заметить господа, армия победила в диких землях, сокрушив угрозу, что десятилетиями нависала над северными границами, мы одержали победу и здесь. В Кадифе. И сегодня наступает новая эпоха. Наша эпоха. Уже совсем скоро посрамленные алатреи проголосуют за принятие земель харвеннов в состав Тайлара. Они просто не смогут поступить иначе. Ведь победа очевидна, а как писал один поэт, «где раз прошел Великий бык, иным зверям уж ходу нет». Вот только новая провинция будет принята на наших условиях и в наших интересах. И я попрошу нашего достопочтенного главу Палаты имуществ Эдо Хайдвиша озвучить их всем присутствующим.
        Логофет имущества Эдо Хайдвиш достал большой сверток. Бережно разгладив его на столе, он прижал убегающее краешки четырьмя кувшинами, предварительно протерев их снизу.
        - В-все д-два года в-войны мои ка-артографы следовали за в-войсками, составляя п-подробные к-карты и опись местности, населения и ж-живности. К-как удалось доподлинно установить, земли ха-арвенов, к-крайне неоднородны. Наша старая ка-артография и история исходили из того, что к северу от С-севигреи есть т-только непроходимые л-леса, богатые на пушнину и в-варваров, но бедные на в-все остальное. Т-так вот, изыскания м-моих людей успешно доказали, что это не т-так. Во время п-похода было обнаружено множество п-плодородных земель, которые уже возделывали и обрабатывали м-местные ж-жители. Наиболее благоприятна для з-землепашцев, оказалась з-западная часть с-страны, между реками Харьяна и Гьяра, и на ю-южной с-стороне озера Эпарья. М-местные в-возделывают там в-в основном овес, ячмень и р-рожь.
        - Мы пока не знаем, как будет расти пшеница, и какая у неё будет урожайность, погода там всё же холодная, да и зимы длинные, - бодро затараторил логофет угодий и стад Беро Митавия, оторвавшись от распития вин с логофетом войны. - Вероятно, что как в северных частях Дейресфены или Дикой Вулгрии. Но думаю, нам все же удастся получать неплохие урожаи. Для продажи, конечно. Мда. Тем более что местные питаются, так же как и их скот. Овсом и рожью. Мда. А из ячменя вообще только пиво варят. Также там плохо с выпасами и вообще лугами… но с этим можно поработать. Мда, определенно можно. Особенно если подвинуть их чрезмерные леса. Но земли, в целом, не дурны.
        - Ну, вулгры тоже ели в основном овес и рожь, - купец Кирот Питевия разломил пополам поджаренную пшеничную лепешку и окунул один кусочек в сметанный соус. - Однако мы приучили их к иному. И почти все зерно, что перевозят мои суда и повозки сегодня, возделывается вулграми. Более того, я неплохо зарабатываю, продавая пшеницу и покупателем к… северу от Мисчеи. Вы удивитесь, но в своих вкусах дикари очень быстро начинают подрожать нам, цивилизованном людям. Так что мы еще научим этих новых варваров покупать у нас выращенное ими же пшено и привезённые нами вина.
        - Т-также ха-а-арвены растят лён, который используют не только для т-тканей, но и в пищу, - выдержав небольшую паузу, продолжил свой доклад Эдо Хайдвиш.
        - Лён? - Логофета войны чуть качнуло, и он ухватился за стол, чтобы удержать равновесие. - Они что, жуют веревки?
        - Н-нет. Из льна в-варят кашу.
        - Тьфу ты, дикарское отродье. Они бы еще крапиву варили.
        - Её они к-кидают в с-суп. Среди д-домашнего скота п-преобладают свиньи и к-козы. На востоке, в о-о-отрогах Харланских г-гор есть весьма б-богатые жилы с серебром и м-медью. Там есть п-прииски и шахты, но не г-глубокие. Х-ха-арвены бояться г-глубоко копать, ч-чтобы не п-потревожить подземных ог-гнедышаших з-змеев.
        - А они там и вправду водятся? - встрепенулся предстоятель Алетолатов. Его седые брови тут же нахмурились, а рука потянулась к висевшему на шее амулету.
        - С-с-сказки, - ответил Эдо Хайдвиш тоном, не терпящим возражений. Его палец все время скользил по исписанной мелкими пометками карте, останавливаясь в разных точках не более чем на мгновение. - Леса, как мы и д-думали, богаты д-дичью, а м-местная с-сосна в-выше всяких похвал. Р-растет там и много я-я-ягод и к-кипрея. Самые г-глухие леса ра-астут на севере и в целом п-покрывают т-три ч-четверти всей этой з-земли. Ч-чем ближе к Ми-мисчеи, тем непроходимее с-становятся. Б-берега рек богаты на г-глину в-высокого к-качества, а сами р-реки полны р-рыбы. Кроме того нами об-бнаружены залежи с-соли, хотя и не особенно б-богатые. Т-теперь о населении. По п-предварительным оценкам, ха-арвенов более миллион человек.
        - Миллиона? Так много? - удивленно поднял брови Киран Тайвиш. - Просто поразительно. Всегда думал, что их вполовину меньше. И как мы только умудрились завоевать их тридцатитысячной армией?!
        - Я не п-полководец и не с-силен в в-военном искусстве. В-возможно дело в-в-в раздорах п-племен и в-воинских навыках л-людей вашего п-племянника…
        - И в нем самом! - взревел Эйн Туэдиш, грохнув кулаком по столу. - Наш дорогой Лико благословлён самим Мифилаем! Да что там, он сам что бог войны воплоти! Клянусь своими досточтимыми предками, мы с вами, господа, современники эпохального человека! Полководца, что навсегда войдет в историю нашего государства! Слава ему!
        Сказав это, он плеснул вина в свой кубок и кубок Беро Митавии и тут же выпил, пролив добрую половину на и так мокрую вдрызг рубаху.
        - В-вероятно, - сухо согласился с ним Логофет имуществ. Шето хорошо знал, что его старый соратник не одобрял всю эту авантюру с завоеванием, а его сына еще и откровенно побаивался, но преданность, а, главное, полезность этого маленького заики, с лихвой перекрывали все прочие недостатки. - Т-так вот, более м-миллион. К-крупнейшие города этой страны: Парса, П-павень, Бурек, М-мезынь, Ведиг, и Ризга. В самом б-большом, Б-буреке, до войны п-проживало п-почти п-пятнадцать тысяч ч-человек. С-сейчас осталось с-семь. Во время войны в р-рабство было обращено около ста двадцати тысяч ч-человек. В-выжили не все. Н-наиболее в-воинственные ха-а-арвены ж-живут на в-востоке у г-гор и Севигреи. В южных землях в-в основном мирные з-землепашцы. Т-там же сконцентрированы главные п-поселения и с-самые п-плодородные земли. П-проще всего установление в-власти п-представляется южнее р-реки Харьяны. К с-северу п-потребуется б-больше войск и к-крепостей.
        Логофет имуществ замолчал и тут же слово взял казначей Виго Уртавиш.
        - Позволю себя немного дополнить нашего дорого Эдо Хайдвиша. За время войны и побед в руки нашей победоносной армии попало множество разных сокровищ, вывезенных из захваченных городов и крепостей. Часть досталась солдатам, часть и, увы, значительная, что полагалась полководцу, была использована на текущие нужды армии, но все равно весьма и весьма много трофеев добрались-таки до Кадифа, чтобы здесь пополнить казну государства и послужить наградой для тех верных мужей, без которых мы никогда бы не победили. Такая захваченная добыча, согласно полученным мной отчетам, оценивается почти в пятьдесят миллионов литавов. И это, прошу заметить, без учета невольников. А их Лико ведет, если не ошибаюсь, сорок семь тысяч. Можете сами посчитать, сколь огромными получатся суммы. Но, впрочем, все это меркнет по сравнению с подлинным и главным сокровищем - самой страной, что попала в наши с вами руки.
        - И тут, господа, мы переходим к самой соблазнительной части нашей затрапезной беседы, - с улыбкой соблазнителя проговорил Джаромо Сатти. - К плану по освоению новой провинции и возделыванию в ней столь трепетно хранимых нами семян цивилизации.
        - Да называй ты вещи своими именами, Джаромо! Да будет дележ! - Логофет войны ударил кулаком по столу и сильно качнулся назад, лишь чудом избежав падения.
        - Краткий рассказ премногоуважаемого главы Палаты имуществ должен был показать сему почтенному собранию, что хоть страна эта дика и примитивна, она имеет и свои лакомые кусочки. И мы, согласно всем учтенным договоренностям, в скором времени сделаем их своими, - Великий логофет придвинул к себе карту земель харвенов. - Как любезно просветил нас Эдо Хайдвиш, лучшие земли зажаты между реками на западе, а горы не лишены ценных руд и пригодны для организации приисков. Именно там мы планируем разместить наши первые колонии и торговые посты. Тайвиши, известны как владельцы барладских шахт. Они всеобще известные и признанные мастера горного дела, а посему именно им выпадет почетное, но безмерно тяжкое бремя по созиданию шахтерского ремесла в этом диком краю. И для этого они получат исключительные и безвременные права на добычу руд. Туэдиши и Утришы - уважаемые землевладельцы, чьи династии веками блестяще управлялись со своими наделами, а посему никого не удивит, что именно эти многоуважаемые фамилии и получат наиболее пригодные для земледелия и выпаса владения между реками Харьяной и Гьярой. Наделами по
Мисчеи мы также наделим наиболее значимые алетолатские семейства и, конечно же, семейства стратигов, что возглавляли наши тагмы во время похода. Ибо всякое героическое деяние должно быть вознаграждено. Жители же указанных земель, во имя блага государства и народа, будут обращены в рабство, дабы возделывать наделы и возрождать истерзанный войной край. Что же касается уважаемого рода Уртавишей, то уже многие годы его достойные мужи владеют лесопилками Дейрисфены, а посему разум и логика подсказывают, что именно на их плечи и должен лечь тяжкий груз заготовки корабельной сосны для наших боевых трирем и торговых судов. Семья Беро Митавии тоже не останется в стороне от освоения новых территорий. Мы знаем их как достойных лишь уважения палинов, а посему, кому как не им доверить организацию добычи и заготовки соли на этих диких рубежах? Дому Хайдвишей будет предложено владение каменоломнями, дабы в кротчайшие сроки снабдить новую провинцию дорогами и крепостями. Что же касается рабов, то тут мы доверимся старинным и священным традициям государства, что отсылает нас к праву победителей. Семья Тайвишей вынесла
на своих плечах все тяготы этой войны, а посему именно им и достанутся исключительные права на работорговлю. Но, чтобы новые земли связали прочные торговые узы со всеми нашими провинциями, нам нужны самые надежные и самые проверенные люди. Лиратто Агаби, Кирот Питевия вы признанные мастера северной торговли, и вот уже много лет осваиваете дикие и недоступные для иных рубежи. Даже вольный город Эурмикон, что был заложен фальтскими изгнанниками в Диких землях, чтит вас как достойных партнеров. Уверен, что и Синклит одобрит наделение вас исключительными правами на создание торговых факторий и прокладку торговых путей для новой провинции, которая, без сомнения, вскоре станет нашей верной и надежной кормилицей, с лихвой окупив все затраты на ее присоединение.
        - Это высокая честь, - расплылся в слащавой улыбке Лиратто Агаби. - Впрочем, эта новая земля для меня не будет уж столь новой. Не такой уж большой секрет, что у меня уже есть несколько факторий на берегу Харского залива. Мои люди уже без малого лет семь меняют вина на шкуры и меха у местных охотников. Да и во время войны я получал через них ряд товаров… особого сорта.
        - Мне эти земли тоже знакомы. Только в отличие от тебя, я никогда не продавал варварам железные мечи и доспехи, - мрачно произнес Кирот Питевия.
        - Какая чудовищная ложь! Кирот, во имя нашей старой дружбы, молю тебя побойся гнева богов и прекрати позорить свой рот столь гнусными речами! Я прекратил всякую торговлю железом еще до того, как сапог первого тайларского солдата вступил на мост через Севигрею!
        - А перед этим сколько груженных железными изделиями кораблей пристало к харвенским берегам?
        - Пфф… наглые сплетни завистников и лиходеев, - Лиратто Агаби демонстративно отвернулся, всем видом давая понять, что саму затронутую тему он считает глубоко оскорбительной.
        Восемь. Их было восемь. Восемь груженных старыми доспехами, мечами, инструментами и даже простой железной стружкой судов, вышли из порта Сулгари и пришвартовались в Павене за два шестидневья до начала вторжения. Они дорого обошлись потом армии, и еще дороже самому Лиратто Агаби. Ему пришлось очень сильно постараться, чтобы искупить свою вину перед Шето Тайвишем. Но он нашел способ вымолить прощение. И в процессе его покаяния за жадность, армия получила очень много обозов с тканями, вином, солониной и зерном. Совершенно безвозмездно, конечно же.
        - Не будем разбрасываться обвинениями, и вспоминать похороненные в толще времени дела, - примирительным тоном проговорил Шето. - Мы победили, а то, что этому предшествовало уже история. Не всегда она достоверна и не всегда требует поминаний.
        Купцы переглянулись и одновременно кивнули, выражая полное согласие со своим покровителем.
        - Простите, может я что-то упустил, но, кажется Эдо упоминал еще и какие-то земли на южной части озера… Э…, Эпарья же, да? Кому достанутся они? - с плохо скрываемым волнением в голосе спросил Арно Себеш. Его тонкие и длинные пальцы выбивали нервную дрожь на краешке стола.
        Шето еле заметно ухмыльнулся. Себеши. Уже очень давно вся это семья принадлежала ему с потрохами. Вот только связывали его с ними даже не родственные узы, слишком дальние и слишком малозначительные, а непомерные долги этого некогда могущественного семейства. Когда он принял Арно под свое крылышко, его семья стояла на пороге бездны. Даже родовые земли и имения и те были уже не одно десятилетие в залоге и потихоньку распродавались.
        Но Шето спас их от полного позора. Он выкупил и вернул этой семье их фамильное имение, а по остальным заложенным землям регулярно выплачивал проценты, не давая кредиторам забрать их себе или выставить на торги. Впрочем, долговой удавке на шее этой семьи он никогда не давал стать уж слишком свободной. Чтобы всякий прожитый день они знали, чья именно милость не дает им погибнуть.
        Конечно, логофет торговли надеялся погреть руки на войне. Надеялся, что захват и последующий дележ дикарской страны скинет с него и его семьи долговое ярмо или хотя бы ослабит его непосильный груз. О как он надеялся и верил в это. Вот только у Шето были совсем иные планы. И на земли, и на самих Себешей.
        - Названные земли перейдут видным семьям алатреев. - проговорил с мягкой улыбкой Первый старейшина.
        - Что? Алатреем? - глаза предстоятеля Лисара Утриша полыхнули ненавистью. - В своем ли ты уме, Шето? Эти ублюдки два года мешали нам воевать. Накладывали вето на отправку новых тагм и дополнительного снабжения. Великие горести, да из-за них вам, да и мне тоже, пришлось тратить свои собственные деньги на мечи и солонину. Солонину! И после этого ты хочешь отдать им пахотные земли?!
        - Я более чем в своем уме Лисар, - дружелюбным, но твердым тоном произнес Первый старейшина. - Боги никогда не лишали меня здравомыслия, и странно, что у тебя могли возникнуть хоть какие-то сомнения на сей счет. Так что я рекомендовал бы тебе не горячиться и дослушать до конца то, что сейчас будет сказано. Милейший Эдо Хайдвиш, просвети ка нас насчет харвенских племен.
        - К-как б-будет угодно. Н-народ ха-арвенов состоит из п-пяти п-племен. Это М-Марьявы, Червыги, Утьявы, П-Палкары и Плутьяги. П-палкары живут на с-северном б-берегу Мисчеи. Именно они организовывали б-больше всего н-набегов на наши р-рубежи и для их у-усмирения и был начат Ха-арвенский п-поход, переросший в з-завоевание. Утьявы живут на п-побережье и по берегам Харьяны и Гьяры. По д-донесениям это с-самое мирное п-племя. Они з-землепашцы, и л-легко сдавались нашим т-тагмам. Ч-червыги населяют северо-запад. Они к-контролируют б-больше всего земель, но п-почти в-вся их территория покрыта л-лесами. Плутьяги живут на востоке, в-возле Ха-арланских гор. С-самые опасные и д-дикие - М-Марьявы. Они населяют с-северо-в-восток страны. Во время войны именно с ними б-были самые ж-жестокие и с-страшные б-битвы. По донесениям, во время одной из них люди этого п-племени даже сами перебили с-собственных ж-жен и д-детей, чтобы они не попали к-к нам в п-плен.
        - А не подскажешь, где находится озеро Эпарья?
        - В-вот тут, - палец логофета ткнул в карту. - На северо-в-востоке. В-в центре з-земель м-марьявов.
        - Ха, великие горести и страшные проклятья! Да ты само коварство, родственничек! - Эйн Туэдиш с силой застучал кулаком по столу.
        Шето лишь улыбнулся. О нет, самим коварством был далеко не он. Этот план, как, впрочем, и многие другие, родился в голове Джаромо Сатти. Его самого верного и самого преданного друга и соратника. А по совместительству и безотказного оружия. Не найди он тогда, тридцать пять лет назад этого скромного писаря при Городской коллегии Барлы, и не разгляди в нем удивительный потенциал, кто знает, как бы сложилась его судьба и судьба всего его семейства.
        - Но и это еще далеко не все детали нашего плана, - восторженным голосом и ослепляя всех своей безупречно белой улыбкой, проговорил Великий логофет. - Милейший Эйн Туадиш, позволю предположить, что тебе будет особенно интересно узнать, как расположатся в этой новой провинции опорные крепости. Мы построим цепочку фортов по руслу Мисчеи. Три крепости встанут по реке Харьяне, и для укрепления наших новых границ, фортификации появятся и у Гьяры. Ну и конечно несколько прикроют перевалы в Харланских горах, ибо именно эти тропы сулят угрозу вторжения кровавых зверей, именуемых народом кимранумов.
        - Значит, у Эпарьи не будет крепостей? - недоверчиво уточнил предстоятель алетолатов.
        - Ни крепостей, ни фортов, ни даже временных лагерей с патрулями. Сей край мы полностью и без остатка предоставим в дар нашим добрым друзьям алатреям. А когда они поймут, сколь горьким оказался подарок… Жадность не позволит им отказаться, а родовая честь признать свою слабость в борьбе с харвенами. Они завязнут в этих землях и то, что вначале казалось им нечаянной милостью судьбы, окажется мрачным и тяжким проклятьем. Бременем, пьющим без всякой меры деньги и кровь дырой. Так что капкан, в который они так надеялись поймать нас с вами, захлопнется на их же собственной ноге.
        В трапезной зале повисла изумленная тишина. Только теперь план присоединения новой провинции раскрылся всеми, ранее недоступными для большинства собравшихся сторонами. А ведь они еще не знали, что сказанное Джароммо Сатти было лишь грубыми мазками, за которыми скрывались еще более тонкие детали. Например, никто из присутствующих здесь не знал, что на берегу Эпарьи находилось главное святилище Рогатого бога, уцелевшее и нетронутое во время войны. Но как только в тех краях появятся первые эмиссары и приказчики алатрейских семей, огромный храм, гордость и священная реликвия не только марьявов но и всех харвенских племен, погибнет. Его спалят ночью, предварительно заперев внутри всех жрецов, волхвов и всю храмовую челядь. И вот тогда алатреи узнают, как опасны, могут быть люди, которых вместе со свободой лишили еще и последнего утешения. Они узнают, что покорить страну, дело куда более простое, чем ее удержать. Особенно, когда помощи ждать не откуда. И вот тогда, изможденные непосильной для себя задачей, они приползут к Шето с мольбой о помощи. И Шето им ее окажет. В полной мере.
        Его мальчик, его единственный сын, вернется во главе своих победоносных тагм, чтобы вновь усмирить и покорить обезумевших варваров. И вот тогда пристыженные алатреи уже не смогут обвинять его в узурпации власти, коррупции и всех прочих преступлениях, которым они сами придавались ежечасно, пока он терпел лишения в диких землях. Но главное - они будут готовы говорить. И говорить на условиях Шето.
        - Впрочем, это тоже еще не все. Такие дары получат от нас только несговорчивые алатреи, всерьёз жаждущие нашей крови.
        - Вот как, а что же тогда получат сговорчивые? - Весёлый тон Эйна Туэдиша сменился на удивленный.
        - Они получат от нас рабов по очень низким ценам и новые контракты, - проговорил Первый старейшина.
        - Что за безумие доброты овладело тобой Шето? - с явным пренебрежением проговорил было предстоятель алетолатов, но Первый старейшина тут же осадил его мягким, но не терпящим возражений тоном.
        - Дослушай меня Лисар и тогда, возможно, у тебя не будет вопросов и поводов для сомнений. Заключив подобные договора, мы станем залогом и источником их новообретенного богатства, которого они лишаться при первой же большой ссоре между партиями. Так постепенно, словно уличных собак, мы приручим множество алатреев, превратив подлинных разжигателей войны и смуты в безвольное и бессильное меньшинство, лишенное влияния даже среди своей партии. И так мы покончим с этой затянувшейся враждой, что подмывает сами основы нашего государства.
        Все собравшиеся, кроме Великого логофета, изумленно уставились на Первого старейшину. Вот и они теперь знали, для чего нужна была вся эта война, и какие она предполагала последствия. Начавшаяся после падения Ардишей грызня между благородными семьями разрушала страну. Она губила Тайлар. Иссушала его, заставляла замкнуться в самом себе и в собственной пролитой крови. Но Шето видел исход. Он, подаривший государству девятнадцать лет мира, на полном серьезе собирался подарить ему мир вечный. А для этого ему нужно было связать все эти семьи, эти две партии, что почти между собой не различались, но сходили с ума от взаимной ненависти, крепкими и соблазнительными узами. Узами взаимного обогащения. Лучшими из уз.
        Пусть алатреи и дальше верят во власть знатных и силу крови и происхождения. Пусть алетолаты говорят о возносящих человека достоинствах и благодетелях. Пусть одни жаждут оставить лишь один всевластный Синклит, а другие - возродить множество народных собраний. Пусть все будет так. Но связанные едиными узами богатства и обогащения, они больше не посмеют обернуть свою вражду и свои споры в лязг мечей и копий. Ибо начать войну им придется против собственных сундуков. А такие безумцы если и были среди ларгесов, находились в абсолютном меньшинстве.
        - Великие боги, какое же все-таки счастье, что моя племянница родила от твоего сына, Шето, - прервал повисшую тишину рык Логофета войны. - Не завидую я тем, кто встанет на твоем пути.
        «Ты даже не можешь себе представить, насколько ты прав, родственничек», - подумал Первый старейшина.
        - Да, господа, у нас, кажется, остался еще один вопрос: а как мы назовем эту новую провинцию? - прервал вновь повисшую тишину Басар Тайвиш. - Харвения, или, скажем Харвисфена? Странно, но эту часть мы как то совсем упустили во время нашей дискуссии.
        - Хм, и то верно, - согласился Предстоятель. - Не станем же мы звать провинцию Тайлара Землей харвенов и уж тем более землей племен.
        - А что? Есть же у нас провинция Дикая Вулгрия. Чем плохи, ну, скажем, Харвенские племена? - рассмеялся Басар.
        - Всем плохи, - не поддержал его веселья глава Алетолатов. - Харвены годами наводили страх на наши рубежи, и чем меньше останется напоминаний об их самостоятельности, тем лучше.
        - Хавенкор, - неожиданно предложил Арно Себеш.
        - И что это значит? - нахмурил брови Беро Митавия.
        - Понятия не имею. Просто словно в голове родилось. Вроде и есть связь с харвенами, а вроде и нет.
        - Звучит на слух приятно, - кивнул казначей Виго Уртавиш.
        - Лично мне нравится Хавенкор, - растягивая, словно пробуя на вкус новое слово, проговорил Лисар Утриш. - Если его выставят на голосование, алетолаты поддержат это название.
        - П-приемлемо, - поддержал их Эдо Хайдвиш
        - Хавенкор, так Хавенкор. - согласился Киран Тайвиш.
        - Тогда пусть эта земля так и будет именоваться отныне, - кивнул Шето.
        К полудню Кадиф преобразился. Казалось, что все население Великого города высыпало из своих домов, чтобы столпиться у Царского шага. Все граждане, все свободные люди, все мужчины, женщины и даже дети, спешили туда, чтобы лично увидеть возвращение победоносной армии и те диковинные трофеи, что везли воины из диких земель севера. Тайлары, джасуры, мефетрийцы, арлинги, кэриданцы, сэфты и дейки. Даже заморские гости и те стремились пробиться поближе к оцеплению из воинов домашних тагм, чтобы вживую увидеть столь редкое зрелище. Только заплетенных в косы русых волос вулгров почти не было видно среди стекающего со всех городских концов человеческого моря.
        Почти каждый горожанин нес с собой ветки кипариса, кульки с пшеном или высушенные цветки, которые раздавали городские разносчики, стоявшие на каждой улице города, ведущей к Царскому шагу. У кое-кого в руках были небольшие лесенки или табуретки, а шустрая детвора почти сразу заняла все крыши прилегающих домов и теперь толкалась, смеялась и показывала маленькими пальчиками на столпившихся внизу взрослых. Те что посмелее даже бросались орехами и камешками в шлемы гарнизонных солдат, весело махая и корча рожицы, когда они, в очередной раз получив по затылку, злобно оглядывались на раззадоренных сорванцов.
        Когда солнце прошло ровно половину пути, все разговоры ругань и смех резко прервал оглушительной силы рев труб. Город замер и в повисшей тишине раздался скрежет открываемых врат. Несколько минут они так и стояли открытыми, заставляя стоявших рядом людей тянуть шеи и жмурится, в надежде увидеть, что же происходит там, по ту сторону гигантского арочного свода, а потом появились они.
        Варвары.
        Из открытых ворот вышли две дюжины мужчин. Седых стариков и еще полных сил и молодости воинов. Одетые в бронзовые и железные доспехи, с шлемами и золотыми обручами на головах, они, подгоняемые щелчками кнута, тащили за собой белоснежную колесницу, отделанную блестящим на солнце золотом. А на ней, возвышаясь над четырьмя возницами, стоял мужчина одетый в красные доспехи и львиную шкуру, накинутую на плечи вместо плаща. Его лицо было скрыто за маской, один взгляд на которую заставлял биться сердца граждан с утроенной силой, ведь смотрело на них не лицо человека, а сам грозный лик Мифелая - бога войны.
        Город взорвался приветствиями. Тысячи глоток превратились в единый восторженный рев и тут же позади Великого стратига харвенской войны грянула музыка. Трубы и барабаны запели походный марш тайларской армии, следовавшей за своим полководцем. Сначала на колесницах выехали стратиги и листарги, а следом за ними, невообразимо пестрой процессией потянулись знаменосцы каждой из участвовавших в походе тагм. Они шли рука об руку с отличившимися воинами. С героями, в начищенных до блеска доспехах.
        Сотни ветеранов, в полном вооружении, в кольчугах и шлемах, с копьями и мечами, круглыми и овальными щитами, шли по камням главной улицы столицы, встречавшей их обожанием.
        Горожане восторженно кричали, бросали под ноги солдат цветы и зерна, махали им ветвями кипариса и ладонями, а те в ответ улыбались и салютовали оружием. А следом за вступившими в город воинами, потянулась длинная цепь, к которой были пристёгнуты раздетые мужчины и женщины. Несколько тысяч невольников, затравленно озираясь по сторонам, шли по улицам столицы, под свист, оскорбления и презрительное улюлюканье. Жители Кадифа видели в них врагов. Враждебных варваров. Опасных дикарей, что были разбиты их доблестными соотечественниками и встречали соответственно. То и дело кто-то в толпе кидал в пленников куски грязи и камни, а то и вовсе порывался броситься на них с ножом, кулаками или палкой, но стоявшие в оцеплении солдаты моментально пресекали такие попытки, перекрывая древками копий дорогу разъярённым согражданам и уводя уж слишком буйных.
        Когда все дикари прошли через врата, следом за ними показались запряжённые волами повозки, проседавшие от всевозможных трофеев: слитков, блюд и подносов, доспехов и оружия, статуй и статуэток, кубков, чаш, шкур, тканей. Все, что было некогда сокровищами покоренной страны и ее жителей, теперь тянулось бесконечной процессией по улицам великого города, встречая изумление и гордость в глазах горожан.
        Шето Тайвиш нервно выстукивал незатейливую мелодию о поручень своего кресла. Процессия продвигалась медленно. Слишком медленно, давая о себе знать лишь далеким походным маршем и ревом восторженной толпы. Сидевшие на трибунах первые люди государства уже откровенно скучали. Кто-то дремал, кто-то беседовал, а несколько старейшин и вовсе разложив доску играли в Колесницы. Вот только скука была последним, что тревожило сейчас Первого старейшину. Внутри него полыхал пожар нетерпения. Великие горести, как же ему хотелось сейчас спрыгнуть с трибуны и побежать вперёд, навстречу своему мальчику, чтобы стиснуть его в объятьях и убедиться, что он жив, и цел, и точно снова рядом. Чтобы взглянув в его возмужавшее лицо вновь увидеть те черты, те глаза ребенка, что видел он в самый первый день его рождения…
        Но вместо этого, он вынужден был сидеть тут, на этом резном кресле посреди трибуны забитой людьми, что целых два года лезли из кожи вон, чтобы погубить его мальчика.
        И будь они трижды прокляты за это. Они, эта статуя-переросток, закрывавшая ему почти весь обзор Царского шага, и все эти условности и ритуалы заодно, что так жестоко ограничивали его чувства…
        Впрочем, тех, кто заслужил сегодня его проклятья, тут было и так предостаточно. Весь правый край трибуны белел цветами алатреев и глаза первого старейшины то и дело выхватывали среди них лица людей, что чуть не погубили его мальчика.
        Прямо в центре, в окружении, наверное, всей своей многочисленной родни, сверкал вспотевшей лысиной Предстоятель алатреев Патар Ягвеш. Шето с удовольствием отметил, как ерзал и елозил на своём месте этот достопочтенный старейшина. Еще бы, ведь сегодняшний триумф его сына, был позором и поражением для партии. Пусть даже лично они и не враждовали, а порой даже находили… взаимопонимание, Патар разделял со своими сопартийцами всю полноту ответственности.
        У сидевшего рядом с ним Лиафа Тивериша, тридцатилетнего главы рода, коему принадлежали бессчётные пастбища и стада в Старом Тайларе, тоже не было лица. Шето хорошо помнил, как этот сопляк при всем Синклите бросил ему в лицо фразу: «Не вам, Тайвишам, переносить границу!», а потом, чуть ли не каждое свое выступление сводил к мысли, что в землях харвенов их армию ждет катастрофа, что Лико ведет воинов на убой, и что нужно срочно ее оттуда отозвать. Но катастрофы не произошло. Как и бойни. И вместо исполнения всех этих мрачных пророчеств, пали харвены. А этот наглый выскочка сидел сжавшись, словно единственной его мечтой сейчас было превратиться в точку и исчезнуть из этого мира.
        А вон на самом краю трибуны сидел Мицан Литавиш - высокий мужчина угасающей красоты, владевший огромными землями в южном Кадифаре. Его семье как раз принадлежал контракт на поставку зерна в тагмы провинции. И именно его стараниями вся выращенная пшеница и овес шли только домашним тагмам. А чуть дальше от него сидели братья Киран и Лисар Мендвиши - эпарх и стратиг проходных тагм Касилея, этого алатрейского оплота в Новом Тайларе. Сколько раз они публично обвиняли его в желании влезть в царскую порфиру и призвали лишить всех должностей как его, так и каждого Тайвиша?
        Еще через три ряда от них, с наглой ухмылкой и скрестив руки на выпирающем пузе, сидел Кирот Кардариш. Шето долго не решался записать его в противники. Очень долго. Было время, когда Кардариши чуть не стали ему родней, а потом многие годы, пусть и будучи алатреями, не мешали и не препятствовали. Он даже всерьез полагал преобразовать через них партию алатреев… но теперь Кирота и его родственников, похоже, можно было записывать если и не во врагов, то в нечто очень этому близкое. Рядом с ним, словно в подтверждение мыслей Первого старейшины, сидел Сардо Циведиш. Худой и жилистый, с вечно выбритыми до бледной синевы щеками и подбородком. В свои сорок пять он полностью поседел, но совершенно не походил на старика. Скорее наоборот, ведь в этом человеке жила удивительная жизненная сила.
        Он был главным голосом Алатреев. Вещателем партии, чей поганый язык и публичное лицедейство попортили множество планов Первого старейшины. Впрочем, его Шето всегда уважал. Как врага, конечно, но врага достойного. Этот безумец и вправду верил во все древние принципы своей партии. И не просто верил - он жил ими. И никогда, ни разу за всю свою жизнь, не поступился тем суровым и строгим кодексом, что восходил ко временам Основания государства. И уже за одно это, он был достоин всяческих почестей.
        Взгляд первого старейшины блуждал и блуждал по рядам, выхватывая все новые лица, цепляя за ними фамилии и поступки.
        Но неожиданно в общей массе промелькнул силуэт, показавшийся Шето незнакомым. Высокий широкоплечий мужчина сидел чуть в сторонке от остальных алатреев, опираясь подбородком на могучие кулаки. Первый старейшина прищурился, заставив свои глаза сфокусировать на показавшемся ему смутно знакомом лице, и вскоре губы его открылись от удивления.
        Не удивительно, что он не сразу его узнал.
        Со времени их последней встречи прошла целая вечность. Бескрайняя бездна времени, за которую оба они изменились и постарели. Волосы сидевшего рядом с алатреями мужчины поседели, и прорядились глубокими залысинами, да и живот его теперь оттягивал красную рубаху. И все же, несмотря на прожитые годы, в нем чувствовались все те же мощь и воинская стать, которыми он славился в далекой юности. Да и разве он мог их утратить? Ведь это был сам Убар Эрвиш. Живая легенда. Полководец, покончивший с величайшим из мятежников Мицаном Рувелией в битве под Афором.
        После столь громкой победы Убару пророчили чуть ли не царскую порфиру, называя не иначе как «Спасителем государства», но вместо славы и почестей он предпочёл тихую жизнь в далёком поместье, в котором провел без малого четверть века. И вот, после стольких лет добровольного изгнания, он вновь был Кадифе.
        К подобным внезапным возвращениям почти забытых легенд Шето относился с большой долей настороженности. Ведь обычно они сулили лишь скорые неприятности и заговоры. А Убар Эрвиш был легендой безусловной, чьё появление в столице при любых других обстоятельствах само по себе стало бы громким событием. Особенно после двадцати пяти лет затворничества. Так с чего бы ему вдруг его прерывать? Чтобы насладиться парадом и подразнить воспоминания о былой славе? Едва ли…
        Мысли первого старейшины привал детский крик. Маленький Эдо вновь попытался вырваться из объятий своей матери и теперь плача отбивался от отчаянных попыток Айры его успокоить. Чего у этого малыша было не отнять так это упрямства, с улыбкой подумал Шето, глядя как худенькая девушка с растрепавшейся прической пытается удержать извивающегося ребенка.
        На её некогда прекрасном лице теперь застыла маска боли и беспомощности. Огромные серые глаза уже наполняли слезы, готовые в любой момент потечь бурными ручьями по бледным щекам. Без многочисленных нянек и кормилиц, без своих личных рабынь, она совершенно не справлялась с буйным ребёнком, и теперь, похоже, находилась на пороге отчаянья. Особенно когда в ответ на её поглаживая и ласковый шепот, маленькая ручка хлестала девушку по щекам и голове, с силой дергая за волосы.
        О как же она умоляла Шето не брать с собой Эдо на трибуны. Но первый старейшина был непреклонен.
        Мальчик должен был увидеть своего отца.
        А отец, должен был увидеть сына.
        - Ну, кто там у нас раскричался? - мягко произнес он, протянув руки к внуку. - Давай, иди к дедушке на коленки. Расскажешь мне, чем недоволен.
        Шето пересадили ребёнка к себе, крепко но нежно его обняв, и зашептал про скорую встречу с отцом. Его губы щекотали ухо малыша, и тот вскоре засмеялся, пытаясь спрятаться от дедушки в складках его же мантии.
        К развлечениям маленького Тайвиша сразу присоединился сидевший по левую руку Джаромо Сатти. Великий логофет корчил рожицы и лепетал какую-то несвязную, но очень милую белиберду, которая как всегда забавляла Эдо, старавшегося ухватить сановника за подкрученную бороду. Для мужчины, выбравшего бездетную жизнь, он на удивление хорошо ладил с его внуком. В отличие от его собственной матери.
        Краем глаза Шето увидел как Айра всхлипывая, обняла колени. Материнство давалось этой девушке трудно. Эдо совсем её не слушался, часто проявлял злобу и словно намеренно стараясь причинить ей боль. Ну а она… она все больше замыкалась в себе, пока с малышом занимались приставленные Шето няньки или он сам.
        Глава рода Тайвишей помнил, что совсем недавно она была милой и тихой девушкой, смущенно отводившей глаза и прятавшей улыбку, когда Лико обнимал её на людях, или шептал что-то на ушко. Но их разлука и рождение Эдо изменили всё. Ребёнок словно вытянул все жизненные силы из тела этой семнадцатилетней девушки. Всю отмеренную ей богами радость. Да и её красота после родов как-то резко поблёкла… и Первый старейшина всё чаще размышлял о будущем брака своего сына.
        Конечно, Шето надеялся, что она успеет родить еще хотя бы парочку детей, чтобы обезопасить его наследие. Его кровь и фамилию. А еще - упрочить их союз с Туэдишами, подаривший им столь многое в последние годы. Впрочем, главное, что могла дать эта девочка, она уже дала. Первенца. И если боги будут добры и милосердны, то и наследника династии. Ну а большего от неё никто никогда и не требовал.
        Возможно, через какое то время Лико поступит с ней так же, как в свое время Шето поступил с его матерью - подарит ей роскошную жизнь в собственном удаленном имении с сотней рабов и рабынь, готовых выполнять любые её капризы. Кто знает, может в такой тихой и уединенной жизни она даже найдет счастье и умиротворение? Орейта, его третья жена и мать Лико, смогла…
        Трубы взревели совсем близко, переходя в бодрую барабанную дробь, которой вторили тысячи марширующих солдатских сапог и десятки тысяч ликующих глоток. На Площадь Белого мрамора, огибая исполинскую статую великого царя, въехала запряжённая варварскими вождями белоснежная колесница, сверкавшая золотом на ярком солнце.
        Сердце первого старейшины застыло, словно не смея отвлекать своим стуком в столь важный момент. На ней, возвышаясь над возницами, стоял облаченный в красные доспехи и укатанный львиной шкурой воин. Его лица было не видно за маской грозного бога, но даже если бы Шето и не знал точно, кто именно скрывался по ту сторону кованного метала, он и так узнал бы своего мальчика. По широким плечам и гордой осанке, по тому, как он хватал левой рукой правое запястье…
        Несмотря на разделяющее их расстояние, Шето почувствовал, что сын тоже на него смотрит.
        На него и на своего собственного сына.
        Кивок с немым вопросом.
        Кивок в ответ.
        Воин тут же с радостным криком выхватил меч и воздел его к небу, по традиции приветствуя каждого на трибунах, но Шето точно знал, что жест этот был лишь для них двоих. Для него и для маленького Эдо, что заворожено глядел на пестрое шествие внизу.
        Туда, где, на белоснежных мраморных плитах площади, выстраивались в строгие линии ветераны, командиры, сотни знаменосцев с яркими знаменами, от которых рябило в глазах и не прекращавшие ни на мгновение играть военные марши барабанщики, флейтисты и трубачи. А прямо перед ними, на разложенных мехах, тянулись ввысь горы трофеев и ставились на колени пленники и пленницы…
        Все дары дикой северной земли, павшей под тайларскими мечами. Ее богатства. Ее сыны и дочери. Сама ее суть. Всё теперь небрежно сваливалась у ног армии победителей, знаменуя о полной и безоговорочной победе. Победе, что эти храбрые воины принесли в Кадиф, дабы разделить с Синклитом и народом.
        Пока площадь заполнялась войсками, Лико спрыгнул с колесницы и вышел вперед. Остановившись ровно посередине между трибунами и армией, он вновь поднял к небу меч и прогремел звонким голосом на всю площадь Белого мрамора.
        - Сограждане Великого Тайлара! Я Лико из рода Тайвишей, волей Синклита, народа и богов - великий стратиг харвенского похода. Два года я вел вверенные мне войска к полной и окончательной победе над дикарями, что долгие годы разоряли и грабили наши рубежи. Два года мы сражались и терпели тяготы, дабы рубежи нашего государства были спокойны. И вот что я вам скажу, мои сограждане: дикари сполна заплатили за все свои преступления! За каждую отнятую ими жизнь, за каждый спаленный или разграбленный дом. Знайте же - их города и села преданы мечу, крепости взяты, воины пали, а выжившие вожди склонились перед нами. Отныне и навсегда - их земля принадлежит нам! Там, за моей спиной, привезённые из земель харвенов трофеи. И все они - мой дар государству! Но кроме людей есть и боги, что тоже ждут воздаяний за дары и благословения, которыми они осеняли наш поход. Там стоят вожди и полководцы дикарей, и сейчас настало время почтить Мифилая и всех наших богов! Бог войны одарил нас великой победой и великой милостью, укрыв нерушимым щитом наши войска. И посему я желаю воздать ему лучшую из жертв! Жертву боем!
        Пока он говорил, четверо воинов отвязали от колесницы одного из пленных вождей и повели его к полководцу. Пальцы Первого старейшины с силой сжали поручни кресла.
        Вот и наступала та самая часть, которую так не желала показывать маленькому Эдо его мать.
        Дар за благосклонность бога войны.
        Первый старейшина пристально посмотрел на пленника, и его сердце ощутило морозное касание страха. Это был не какой-нибудь дряхлый старик или ослабленный ранами юноша. О нет, к его сыну вели могучего воина в прочных доспехах из бронзовой чешуи и железных пластин. Его бугрящиеся мышцами руки были покрыты боевыми шрамами, а всю левую щеку скрывал след старого ожога. Даже на таком расстоянии в этом харвене чувствовалась сила. Подлинный первобытный гнев загнанного в угол зверя, которому не оставили иного выбора кроме отчаянной драки даже не за жизнь, но за достойную смерть…
        А следом за ним от колесницы уже отвязывали еще одного вождя павшего народа - чуть старше, с поседевшей головой и длинными усами, но сухого, жилистого и явно умеющего выживать и покупать себе жизнь ценой чужой погибели.
        Сердце Первого старейшины пронзила резкая боль. Ледяные пальцы страха вмиг превратились в железную хватку, выжимая все жизненные силы и всю кровь из клокочущего куска плоти в груди Шето Тайвиша. Не вполне понимая, что делает, он начал было подниматься, против собственного разума и принятых решений желая остановить это безумие. Но неожиданно на его руку легла ладонь, а у самого уха раздались негромкие, но твердые слова:
        - Верь в своего сына!
        Повернувшись на голос, он увидел черные глаза Джаромо Сатти. Они смотрели на него непривычно жестко и Шето неожиданно понял, что у него нет сил противиться этому взгляду. Через глаза его друга, на него смотрело само проведение. Воля богов. И он не смел с ней спорить.
        Первый старейшина, так и не поднявшись, вжался в кресло, крепко обняв внука. Он должен был верить. Верить в благословение богов. Верить в своего сына. Единственное что он мог сейчас - так это опозорить свой род презренным малодушием и навлечь на него вечные проклятья. Ведь помешать священному ритуалу жертвоприношения было невозможно, да и немыслимо.
        Боги должны были получить свои дары. Свою положенную жертву за оказанную ими милость и покровительство. И даже если бы небеса и не разверзлись, чтобы обрушить пламя на их головы, всю его семью, все его наследие, похоронили бы гнев толпы и воспользовавшиеся им благородные старейшины. А эти ядовитые змеи в мантиях только и ждали от него слабины.
        Нет, он не доставит им такую радость. Он не пойдет на поводу у неверных чувств. Хотя бы ради маленького Эдо, что так завороженно смотрел вниз, даже не понимая и не догадываясь, кто именно стоял там, на этих белоснежных плитах. Там, где вершилась сейчас судьба всей их династии.
        Первому старейшине нужно было верить в своего сына. Верить и гордиться.
        В памяти Шето всплыл размытый образ худого мальчика со сбитыми в кровь костяшками кулаков. Он стоял, тяжело дыша и опустив глаза вниз, возле скулящего паренька, чьё лицо напоминало кровавое месиво. А вокруг них носились истошно вопящие женщины. Они рыдали, хватали Шето за рукава, тянули его, наперебой тараторя что-то в ему уши, пока он лишь удивленно смотрел на своего сына.
        Кирану Правишу, младшему сыну гостившего у Тайвишей эпарха Людесфена, месяц назад исполнилось одиннадцать, но для своих лет он был довольно крупным мальчиком, способным сойти за совершеннолетнего. И вот он лежал на полу, рыдая и зажимая сломанный нос из которого фонтаном хлестала кровь. А восьмилетний Лико стоял прямо над ним, и, казалось, не слышал всех этих воплей. Лишь тяжело дышал, сжимая разбитые кулаки.
        Шето подошел к сыну и поднял вверх его лицо, сжав подбородок пальцами. В его больших но совсем уже не детских глазах полыхала ярость. Столь сильная, что Первый старейшина чуть не отшатнулся от неожиданности.
        - Зачем ты это сделал, сын? - проговорил Шето, придав голосу строгость.
        Мальчик не ответил. Лишь отдёрнул лицо. Шето влепил сыну затрещину и повторил вопрос.
        - Ты нанес оскорбление нашему гостю, сын. Не желаешь объяснить, что на тебя нашло?
        - Он избил его! Избил, господин! - визжала на ухо пожилая рабыня. - Повалил и бил! И бил! Господин!
        - Так и будешь молчать? - еще строже спросил сына Шето.
        - Он назвал нас торгашами.
        - Что он сказал?
        - Он сказал, что мы не ларгесы, а лавочники и торгаши. Я наказал его отец.
        Голос Лико прозвучал совсем не по-детски. Он был сильным, почти мужским. Да и сами сказанные слова были словами мужчины. Словами благородного. Шето с удивлением и интересом посмотрел на своего сына, стараясь получше разглядеть в нем эти новые и такие необычные для их фамилии черты.
        Их род никогда не был силен в военном деле. Да, некоторые предки Шето воевали по мере необходимости, но так и не снискали ни славы, ни почестей. Двоюродный прадед Шето, Лифут Тайвиш был стратигом в армии Великолепного Эдо, но умудрился просидеть всю войну с вулграми у подножий Харланских гор. Другой их родственник, Мицан Тайвиш, купил право командовать флотилией во время покорения Дуфальгары - и первый же шторм отправил его и его трирему на морское дно. Ближе всех с войной познакомился троюродный брат Шето, Сардо: во время восстания Милеков он в первой же стычке попал к ним в плен и провел весь мятеж в подземельях Хайладской крепости, откуда его освободили вошедшие в город войска Синклита.
        Но при всех неудачах, военное ремесло не было таким уж чуждым для его рода. Просто они подходили к нему немного с другой стороны. Как любил повторять отец Шето, «кому махать, кому ковать». И их семейство было определенно больше предрасположено к ковке: многие поколения главным источником их богатств служили железорудные шахты Барлад и кузницы, в которых ковалось оружие и доспехи. Они, были поставщиками для десятков тагм в Новом Тайларе, а когда началась смута, то подчас оказывались единственной семьей, способной вооружить сразу несколько армий. И пока другие воевали, сражались, гибли и делили власть на поле боя, Тайвиши делали на них деньги. Они богатели на чужих победах и поражениях, скупали имущество разорившихся, ссуживали деньги и развивали копи Барлады, добавляя к железу еще и серебро.
        История их семьи всегда была историей купцов и сановников. Но Лико оказался иным.
        Боги подарили ему все те черты, все те таланты и добродетели, в которых раз за разом отказывали прочим Тайвишам. И в тот самый день, стоя возле залитого кровью подростка, которого только что избил Лико за оскорбление семьи, Шето понял это.
        Его сын был скроен по другим лекалам. Он мог и умел побеждать. И побеждать не ложью, коварством или подкупом, а силой и отвагой.
        Он был воином. Всегда. С самого своего рождения.
        И он не мог проиграть.
        Солдаты на площади сняли с варварских вождей оковы и протянули им оружие - тяжелую палицу громиле и два топорика с короткими рукоятками жилистому.
        Крупный дикарь хищно улыбнулся и поиграл палицей, примеряясь к ее весу. Явно оставшись довольным, он указал ей в сторону Лико, а потом провел большим пальцем по горлу. Старый воин, перехватив полученное оружие, лязгнул топорами и сделал две небольшие зарубки на своих скулах, после чего провел по лбу черту собственной кровью.
        По резким движениям Шето уже понял, что если они и были ранены, то давно и успели окрепнуть, а утром никто не поил их дурманящим отваром, как это часто делали полководцы старины, желавшие развлечь толпу показным боем, вместо ритуальной казни.
        Они были здоровы и полны сил.
        Перед его мальчиком стояли два дикарских вождя. Двое убийц, у которых не осталось ничего кроме призрачного шанса. Нет, не спастись - они и так уже были мертвы и знали это. Но шанса свести счеты. Шанса отомстить за себя, за своих родных и близких. За свой народ и свою землю. И они явно не желали его упускать.
        Приняв из рук подошедшего воина большой круглый щит, на котором красовался черный бык, Лико встал в боевую стойку. Двое харвенских вождей переглянувшись, начали движение.
        Крупный пошёл прямо, а седой чуть боком, стараясь держаться с правой стороны от полководца. Они приближались медленно, даже неспешно, но когда между ними и Лико оставалось не более десяти шагов, здоровяк варвар взревев бросился прямо, а старый, прыгнув в сторону, метнул один из топоров, целя стратигу под ноги. Лико ловко развернулся, присев и укрывшись щитом от броска, а потом резко выпрямился, перехватив могучие удары палицы, обрушившиеся на него сверху.
        Пока громила наседал, стараясь одной силой смять молодого стратига, седой воин бросился к отлетевшему в сторону топору и завладев им, постарался зайти Лико за спину.
        Удары палицы были столь частыми и столь сильными, что он только и успевал укрываться щитом, даже не пытаясь контратаковать. Но когда за его спиной возник воин с двумя топорами, Лико резко прыгнул в сторону, перекатившись и слегка полоснув по ногам могучего противника.
        - Давай! Атакуй! - крикнул он задорным голосом, поднимаясь на ноги.
        И варвары атаковали.
        На этот раз они шли рука об руку, наседая с двух сторон и вынуждая Лико мечом парировать удары топоров, а щитом укрывается от палицы. Стратиг пятился и кружил, отступал, укрывался и уходил в сторону. И хотя ни один удар так и не смог преодолеть его защиты, сам он не сделал ни одного выпада, ни одного удара.
        Его противники были настоящими бойцами, которые явно прошли не через один поединок. Даже такой профан как Шето и то видел это. И цепенея от ужаса понимал, что его сын отступает. Что он так и не смог перехватить инициативу, а скоро еще и начнет выдыхаться. Полные церемониальные доспехи были тяжелы. Железный щит был тяжел. А варвары не сбавляли силы натиска, только и ожидая первой же ошибки.
        И вскоре Лико ее совершил. Уходя от удара, молодой стратиг запнулся и, наступив на край украшавшей его доспех шкуры, рухнул на одно колено, лишь чудом успев закрыть измятым щитом голову от тут же опустившейся палицы.
        Стук сердца Первого старейшины оказался сильнее и рева толпы, и лязга железа. Он оглушил его. Шето впился ногтями в свою руку и так сильно сжал внука, что малыш вскрикнув от неожиданности попытался оттолкнуть причинившие ему боль руки деда.
        Шето захотелось зажмуриться, но веки стали словно бы чужими и его глаза смотрели вниз. Туда, где палица, вновь оказавшись над головой дикаря, уже начала свой неминуемый путь, готовясь сокрушить и разбить измятый щит его сына…
        Но вдруг юный полководец стремительным движением распрямился, вскочив на ноги так ловко, словно его доспехи весили не больше легкой накидки.
        Красная молния метнулась вверх и край щита Лико ударил по подбородку здоровяка, заставив его открыться и отшатнуться назад. Меч стратига тут же прошел снизу вверх, от пояса до подбородка, разрубая бронзу и оголенную плоть. Дикарь рухнул на землю и захрипел, зажимая руками сочащейся кровью раскрытый разруб. Но второй удар щитом в затылок проломил его череп, превратив могучее тело в безвольную груду, рухнувшую на белоснежные плиты.
        Трибуны взревели.
        Даже алатреи и те ликовали и дружно стучали кулаками по подлокотникам, словно забыв, кто именно бился там внизу, на площади.
        Шето же безвольно обмяк в своем кресле. Кровь все еще бешено стучала в его висках, сердце рвалось из груди, а мир перед глазами поплыл, превратившись в размытое пятно.
        Великие горести, как же он испугался!
        Но теперь тот страшный, чудовищный миг, за который его воображение успело нарисовать картины окровавленного тела в красных доспехах, остался позади.
        Его сын был жив. Жив и невредим. И он продолжал сражаться.
        Но и сам бой изменился. Лишившись соратника, второй варвар уже ни сколько нападал, сколько сам оборонялся от атак молодого стратига, стараясь держать дистанцию, и постоянно перемещаться. Он явно был ловчее и опытнее погибшего воина и, оценив противника по достоинству, старался не задавить Лико натиском, а вымотать и заставить ошибиться, только на этот раз уже фатально.
        Двое воинов кружили по площади, сходясь и тут же отскакивая, нанося удар за ударом, прощупывая оборону друг друга, и пытаясь подловить и обмануть. Варвар часто делал ложные выпады и постоянно старался зайти справа, Лико целил ему в ноги, бил краем щита, уходил от ударов и подныривал под руку.
        Неожиданно варвар отшатнулся в сторону, а потом резко ударил двумя топорами, подцепив щит стратига. Державшие его ремни лопнули и железный диск отлетел, звонко ударившись о мраморные плиты площади.
        Дикарь тут же атаковал. Два топора завертелись железным вихрем, высекая искры из меча стратига, который чудом успевал отбить каждый из бешеных ударов. Теперь он дрался именно так, как и положено обреченному - не думая о последствиях, усталости и боли, не ожидая пощады, или возможности победить. В каждом ударе, в каждом выпаде и шаге, он умирал. Он умирал так, чтобы разделить свою смерть с ненавистным врагом, лишившим его родины, свободы и самой жизни.
        Забыв о защите, он атаковал и атаковал, рубил наотмашь, слишком широко расставляя руки. И в один из его замахов Лико резко шагнул на встречу и лезвие его меча вошло в левый бок пленного вождя, прорубая чешуйчатую броню.
        Два топора выскользнули из ослабевших рук, с гулким стуком ударившись о плиты площади. Старый дикарь подался вперед, обмякая, словно перебравший вина пьяница, но Лико, выдернув меч, тут же шагнул в сторону, позволив телу рухнуть к его ногам. Обойдя поверженного врага, он резким движением перерубил его шею, а потом, ухватив за сплетенные в косы волосы, поднял голову на вытянутой руке, показывая замершей толпе.
        - Вечный воитель Мифилай, приму в дар жизни этих воинов! Во славу Тайлара! - выкрикнул он охрипшим от усталости голосом и кинул голову в сторону.
        Трибуны взревели.
        И взревели много громче и много сильнее чем прежде.
        Крики, топот ног и стук кулаков о подлокотники просто оглушали. Шето казалось, что весь мир превратился в один неистовый рев восхищенной толпы и неожиданно сквозь разрозненный хаос звуков и выкриков, прорезался один единственный. Зародившись на левой стороне трибуны, он креп и набирал силу, поглощая и впитывая все новые и новые голоса. Превращая их в один единый голос. И этот голос скандировал имя его сына.
        - Лико! Лико! Лико!
        Казалось, что все старые споры, все дрязги и противоречия, от семейных до политических, пропали и стёрлись, потонув в этом едином возгласе ликования. Имя его сына объединяло и примиряло, позволяя каждому приобщиться к той великой победе на дальних рубежах, последние удары которой были нанесены здесь и сейчас.
        Первый старейшина пересадил испуганного внука на колени его матери, и поднялся со своего места. Следом за ним поднялись главы партий, логофеты, верховный понтифик, эпарх Кадифа и многие другие высшие люди государства. Они пошли вниз неспешно и степенно, соблюдая все положенные церемонии, хотя все нутро Первого старейшины горело огнем нетерпения, требуя немедленно побежать вниз. Побежать, перепрыгивая через ступеньки, туда, где возле двух поверженных врагов стоял его сын. И пусть весь город, все первые люди государства, смотрят как он, старый, разжиревший, подбирающий подол своей длинной рубахи, бежит вприпрыжку по лестнице… Бежит, навстречу своему мальчику. Своей крови. Своему продолжению.
        Но Шето сдержался. Он не поддался этому безумному импульсу и спустился вместе со всеми остальными властными мужами государства. Туда, где его ждал сын.
        Живой. Невредимый. И вознесенный на самую вершину славы.
        Они встали полукругом перед полководцем.
        - От имени народа и Синклита, мы приветствуем достойнейшего из полководцев… - начал было говорить вещатель алетолатов Амолла Кайсавиш, но тут нахлынувшие чувства переселили Первого старейшину.
        Отринув все ритуалы и правила, он шагнул вперед и крепко прижал к себе единственного ребенка. Два года разлуки, два года страхов и переживаний, были теперь позади. И только это сейчас и было важно. Только это имело значение.
        - Отец…
        - Мой мальчик… - прошептал он, задыхаясь от нахлынувших чувств.
        - Я…
        - Ты здесь…
        - Там, у тебя на коленях…
        - Это Эдо, твой первенец.
        - Хвала богам! Я так за него боялся, в его возрасте дети… ты знаешь, они такие хрупкие…
        - Он сильный и здоровый мальчик. Такой же как и ты…
        Он вновь обнял сына, но теперь к Лико уже бежали его воины. Подняв полководца на большом железном щите, они, под общее ликование и скандируя его имя, понесли стратига вокруг трибуны, с которой им под ноги летели сушеные цветы и ветви кипариса.
        Город полюбил его мальчика. Полюбил всецело. Всей своей пестрой массой, всеми своими сословиями. И пусть любовь эта, в особенности среди ларгесов, обещала оказаться лишь краткосрочным увлечением, мимолетной вспышкой сладкой страсти в ночь на Летние мистерии, Шето знал, как ей воспользоваться и как закрепить ее завоевания для своего рода.
        Вплоть до самого вечера, пока в принадлежащем Тайвишам Лазурном дворце, выстроенном на небольшой скале, врезавшейся в воды Кадарского залива, не начался пир, Первый старейшина не видел своего сына.
        После такого яркого поединка на Площади Белого мрамора он стал не просто полководцем, принесшим в Кадиф долгожданную победу, но настоящим героем в глазах граждан. Воителем, напомнившим расслабленному и изнеженному городу, что такое подлинные дары Мифилая.
        Лико поглотили бесконечные встречи со старейшинами, выступления перед горожанами и войсками, раздача даров и награждения ветеранов. А сразу за ними шли новые встречи и новые выступления. Бескрайнее море человеческого любопытства утянуло его и выплюнуло лишь под самый вечер - опустошённого и изможденного. Отдавшего всего себя ненасытному интересу толпы, но покорившему её сердце.
        Когда он появился в портале ворот пиршественного зала, то больше напоминал бледную тень, чем того богоподобного триумфатора, что проехал по городу на белоснежной колеснице всего пару часов назад. Лико выглядел опустошенным и измученным. Словно позади у него были не часы славы и почестей, а долгий и изматывающий бой. Лишь слабо улыбаясь тянувшимся к нему рукам и приветственным выкрикам, он прошел через весь зал до почетного места возле Первого старейшины, почти не смотря по сторонам.
        А ведь посмотреть тут и вправду было на что.
        Большой зал Лазурного дворца сегодня было просто не узнать. Стройные ряды колонн обрамлявших его по бокам, были выкрашены под деревья, а тянувшиеся от них вплоть до самого купола декоративные ветки держали сотни фонариков, казавшихся не то огромными светлячками, не то звездами, проглядывавшими сквозь густые кроны леса.
        Все стены были украшены шкурами волков, медведей, оленей и туров. Рядом с ними весели или стояли на специальных подставках покрытые причудливыми росписями щиты, разнообразное оружие, выкованное из железа и бронзы харвенскими мастерами, золотые и серебряные боевые рога и странные маски, изображавшие оскалившихся ящеров и чудовищ. Пол устилал мягкий зеленый ковер, выполненные столь старательно, что его было не отличить от лесного мха, который разделяли бежавшие по специальным канавкам ручейки, бившие из фонтанов по краю зала.
        Все, буквально каждая деталь окружения, создавали атмосферу военного лагеря, возведенного посреди диких и неведомых земель. И сам зал, превращенный усилиями Джаромо в глухой лес, и стоявшие между колоннами одетые в походные доспехи музыканты, играющие бодрые марши, и переодетые в варваров прислуживающие гостям рабы. Даже изголовье огромного стола, расположенного по традиции полукругом, окружал частокол, а сами кресла украшали копья и шкуры.
        Да, что не говори, а взявший на себя и эту часть празднования Великий логофет постарался на славу. Как, впрочем, и всегда. Все созданные по его замыслу декорации были чудесны, а какой был накрыт стол! От одного его вида у Шето кружилась голова и начинали подрагивать пальцы, а от запахов желудок сводило сладкой истомой.
        Прямо перед ним, на огромных золотых блюдах уже лежали горы ароматной лифарты, источавшей столь сильный аромат пряных трав, имбиря и пшеницы, что он перебивал даже курившиеся в жаровнях благовония, разожжённые жрецами.
        Кроме важнейшей части любого тайларского стола, тут были и маленькие мясные шарики пави, и рулетики из говядины минори, и тарелка с слоеными пирогами адави, начиненными жареным луком, кинзой и брынзой, и жаренные на углях полоски вымоченного в вине и травах мяса, и полу-сваренные, полу-тушенные говяжьи ребра в травах и тертом имбире герат, и тушеные гусиные грудки с орехами и яблоками энваг, и самые разные квашенные и засоленные овощи и много-много чего еще… бессчётное число лучших блюд тайларской кухни, которыми по традиции всегда встречали возвращавшихся из похода воинов. А какие тут были вина! Терпкие, медовые, с пряностями и специями, крепкие и разбавленные, молодые и выдержанные. Даже фруктовые из Старого Тайлара.
        И все же, главными угощениями сегодня была харвенская дичь.
        Стол просто ломился от запеченных, зажаренных, сваренных и тушеных косуль, оленей, лосей, зайцев, кабанов, тетеревов и глухарей. Они лежали кусками и целиком, в мисках с потрохами и плавая в вареве. В травах, зажарках, и подливах. На ячменных и пшеничных лепешках. На кашах. На вертелах и копьях… Любой, даже самый придирчивый гурман мог до бесконечности выбирать из этого кулинарного великолепия и всякий раз удовлетворятся своим выбором.
        И занимавшие свои места гости просто захлебывались слюной от нетерпения, явно желая объесться и опиться до полусмерти.
        Но перед началом пира должен был исполниться еще один ритуал. Первый старейшина поднялся и подошедшие к нему жрецы возложили на его плечи вышитую золотом и жемчугом красную шелковую мантию, а затем, на середину зала вывели белоснежного быка, чью голову украшал венок из переплетенных снопов сена и цветов. Трое старших жреца Бахана, Мифилая и Венатары, шепча молитвы и восхваляя своих богов, по очереди обняли умиротворенное животное, опоенное дурманящими отварами, а потом, подставив под его шею огромный золотой чан, одновременно полоснули по нему длинными ножами.
        Одурманенный зверь, кажется, даже не понял что произошло. Несколько мгновений он так и стоял, пока кровь багряным водопадом лилась из его шеи, а потом, чуть покачнувшись, осел и направляемый жрецами и послушниками лег на пол, положив голову ровно на ритуальный чан.
        - Пусть боги и люди примут дары моего дома! - громогласным голосом произнес Шето и повторявшие нараспев благословения и молитвы жрецы вымазали ему лоб, щеки и ладони свежей кровью жертвенного быка.
        - Благословен дарующий и принимающий дар! Ибо в вине и хлебах милость богов, - произнес одетый в зелёное жрец Бахана
        - Благословен сей дом и всякий под крышей его! Ибо в стенах сих оберег богов, - вторила ему жрица Венатары.
        - Благословенна принесенная кровь, ибо в жертве сила и радость богов! - закончил жрец Мифилая.
        - Благословение дому сему и крови его и дарам его! - ответили ритуальной фразой сотни гостей, и жрецы, перелив кровь в крупные чаши, разошлись по рядам, окропляя лоб каждого жертвенной кровью.
        Когда их обход был закончен и каждый из гостей получил благословение богов, Шето, чуть откашлявшись, заговорил:
        - Гости дома моего. Благородные старейшины, их досточтимые сыновья и родичи. Сегодня я позвал вас разделить великую радость по случаю победы моего сына над ватагами дикарей, что сеяли разорение и страх на наших дальних рубежах. Долгие годы харвенские варвары лили нашу кровь, грабили наши дома и топтали наши поля и пастбища. И всякий раз, убегая в свои дремучие леса, они уходили от ответа и справедливости. Уходили лишь для того, чтобы зализав свои раны вновь творить беззаконие. Но час расплаты пробил. Наши доблестные воины, под предводительством моего сына и наследника Лико Тайвиша, вступили в тот дикий край и прошли его вдоль и поперек, принеся на своих мечах и копьях долгожданное отмщение. Дружины варваров были разбиты, их крепости сожжены, а города и села захвачены. Вся та земля, что еще недавно пучилась от дикости и исторгала к нам беспощадных убийц и грабителей, отныне покорена и станет нашей провинцией! Нашим новым щитом, возведенным перед варварами Калидорна! Мы победили, о благородные мужи Тайлара! Так вкушайте же дары победы, дары той земли, что усмирил мой сын. Славьте наше великое
воинство и его бессмертные подвиги! Во славу Тайлара и во славу победы!
        Шето поднял кверху кубок полный терпкого латрийского вина и под общий одобрительный рев и стук о подлокотники выпил его до дна, а потом, перевернув, со стуком поставил на стол, объявляя начало пира.
        Вот теперь хозяину дома уже ничего не мешало набить свое брюхо всевозможными северными диковинками, млея от чудес, сотворенных его повара. Почти все за столом тут же последовали его примеру, и их блюда моментально превращались в мясные горы, готовые утонуть в озерах превосходного вина.
        Только сидевший по левую руку от Первого Старейшины Великий логофет, казалось, совсем не замечал всех тех яств, что сам же и приказал изготовить. На его тарелке лежало лишь пару лепешек, утопленных в соусе, да две тонких полоски мяса.
        Еда явно была ему не интересна. В отличие от беседы с братом Шето Кираном, которую они хоть и пытались вести шепотом, но не то чтобы особо скрывали.
        - Не так уж и много я прошу, Джаромо. Хватит и двух тысяч, - донеслись до ушей Первого старейшины слова брата.
        - Это грубые и весьма приблизительные цифры, любезный Киран. Столь большие сроки размывают даже самое точное планирование. Несчастные случаи, болезни, непосильный труд, побеги, стычки… над столь масштабными творениями извечно витает тень смерти, задевая своим крылом многих. А прямо сейчас, как ты и сам знаешь, нужно направить потоки к нашим сундукам и к тем людям, чью дружбу мы так жаждем обрести…
        - Две тысячи. О большем я не прошу, иначе весь мой труд, весь наш труд, окажется перечеркнут.
        - И все же, цифра неописуемо велика для дня сегодняшнего…
        - Лико привел с собой больше сорока тысяч! Ну же Джаромо. Эта гавань стоит того! Она нужна нам! Она станет частью моего наследия, частью наследия моей семьи, которой ты, между прочим, так часто клялся в верности. Да и частью твоего наследия тоже.
        - Боюсь, что как и во многих иных вещах, я подобен подводному течению и, влияя на судьбы и события, остаюсь невидимкой для стороннего наблюдателя. Мое наследие всегда будет незримо, ибо я художник, что не оставляет подписи. Я не тщеславен и в самой своей тихой службе во благо государства неизменно обретаю истинное удовлетворение. Что же до моей верности и клятв, то я ни разу не давал и малейшего повода в них усомниться, а посему, я попробую найти решение для столь тревожащей твоё сердце и разум заботы. Но пока трущобы Аравенн стоят, исторгая зловоние и гниль, мы все равно говорим о материях незримых, а посему нерешаемых.
        - Уже совсем скоро эта проблема решиться, - слегка раздраженно произнес Киран. Схватив золотой кубок, он осушил его жадными глотками и с силой поставил на стол.
        Шето улыбнулся. Их старый план по превращению Аравенской гавани из уродливой дыры, порочащей самим своим существованием Кадиф, в парадные морские ворота, был как никогда близок к исполнению. И стоило этим двоим оказаться рядом, как Аравенны тут же увлекали их и уносили прочь от бремени повседневности. Но для Шето гавань была лишь малым штрихом в той картине, что созидалась его руками. А потому он предпочитал не тратить на нее своего времени и если и интересоваться ей, то лишь мельком. Но для Кирана она, кажется, постепенно становилась любимым детищем. И Шето совсем не хотел лишать брата удовольствия лицезреть, как его мечта становится явью.
        На расположенную напротив стола сцену, которой еще не раз предстояло удивить гостей, поднялся высокий, словно бы специально вытянутый мужчина средних лет с падающими на плечи вьющимися волосами и глубоко посаженными глазами, казавшимся двумя потухшими угольками, сверкающими со дна колодца.
        Это был Махатригон из Льгеба - один из самых известных арлингских поэтов и признанный во всем государстве мастер слова. Поначалу Шето думал, что возвеличивание победы его сына стоит заказать тайларину, дабы не растерять духа их крови, но Джаромо убедил его, что поэт из вечно мятежного и обособленного Арлинга, станет куда символичнее. И объявленная им поэма «Гром с севера», преподносила минувшую войну не просто как сражение с дикарями и разбойниками, но как вечное противостояние цивилизации и первобытной дикости. Как схватку звериного Калидорна и человеческой Паолосы - грани цивилизованного мира, как называли её еще во времена Джасурского царства, собравшейся и победившей под боевыми знаменами Тайлара.
        И все же слушая его твердый поставленный голос, чеканящей каждое слово, как кузнец чешуйки доспеха, под то быстрые, то мелодичные наигрыши кифары, Первый старейшина то и дело невольно морщился. Нет, сами стихи были совсем недурны, даже, скорее, хороши. И определенно это были нужные стихи для будущего его семьи и государства. Махатригон из Льгеба, которому поручили написать величественный эпос, честно отработал каждый полученный им литав и каждый локоть земли в его новом поместье под Керрой.
        И все же от источавшегося елея похвал Шето становилось немного дурно. Жизнь научила его никогда не доверять подхалимам. И в особенности не верить подхалимствующим поэтам. Эти словоделы, награжденные многими дарами Сладкоголосого бога искусств Илетана, постоянно меняли сторону и чурались такой добродетели как верность. Их талант был товаром, если только они искренне не верили в свои же слова. А Махатригон не верил. И стоило кому-нибудь из, скажем, алатреев, заплатить за поэму порочащую Шето или победы его сына, как он с радостью выполнил бы заказ, обесценив тем самым и декларируемый им сейчас эпос.
        Но публике его выступление явно приходилось по вкусу. Конечно, все дело могло быть в избытке угощений и изысканных вин, способных украсить любое действие, но пока взгляды людей полнились восхищением, Шето был доволен и не жалел о потраченных деньгах. Пусть гости слушают этот сладкий елей. Пусть слушают и восхищаются его мальчиком и его деяниями. Ну а потом, будет уже потом.
        Когда прозвучали последние слова поэмы, несколько мгновений зал пребывал в молчаливом оцепенении.
        - Слава мастеру и слава великой победе! - первым раздался мелодичный высокий голос Патара Туэдиша. Он поднял кубок и, глядя прямо на Лико, выпил его до дна.
        - Во славу! - тут же поддержал его хор сотен глоток, и зал в мгновение наполнился стуком кулаков о подлокотники.
        Этот длинноволосый юноша, с по-девичьи красивым лицом и телосложением атлета, был безгранично предан Лико, за которым уплетался еще будучи совсем мальчишкой. Шето хорошо знал, что ради него он был готов умереть. А потому, когда Патар возглавил отряд телохранителей его сына во время похода, он почувствовал большое облегчение.
        Сидевшие рядом с ним отец и дядя мало походили на своего наследника и поражали контрастом. Привыкший к строгости и аскетизму Басар сильно постарел и высох за эти два года. Его борода поседела и стала жиже, а на выбритом черепе появились бледные пятна, красневшие когда он морщился или раздражался. Шето попытался вспомнить, всегда ли у малисантийского стратига так западали глаза и сжимались губы, превращаясь в бледную полоску, словно у мертвеца, но так и не смог. Кажется, война сильно его измотала. В одном из писем Лико упоминал о мучавших его тестя хворях - от холода и сырости у него постоянно болели суставы и часто случались приступы лихорадки, но он упрямо отказывался от путешествий на повозке или теплого шатра, отдавая предпочтение лошади и обычной солдатской палатке. Хотя тагмарии и не любили его за жестокость и бессердечность, называя за глаза «Душегубом», этот человек всегда считал, что полководец обязан жить той же жизнью, что и его солдаты. И этому своему принципу он следовал до конца.
        А вот младший из братьев, Эйн, как всегда наслаждался жизнью и угощениями. Его раскрасневшееся лицо лишь изредка было видно целиком: оно постоянно пряталось то за кусками всевозможного мяса, что было навалено высокой горой на блюде, то за массивным кубком, который прислуживающие за столом рабы едва успевали наполнять.
        - Неужели харвены и вправду были столь дики и… чудовищны? - раздался изумленный голос Эная Туэдиша - старшего сына Эйна и стратига домашних тагм Кадифара.
        - Поэт приукрасил, - небрежно бросил Басар, перекатывая в руке кубок. - Да, дикари были опасны и злы, но как видишь, мы сидим тут, а они в цепях и в ямах. Как и положено животным.
        - Они не такие уж и животные, отец. Их города…
        - Это ты те кучи, сваленные из бревен и булыжников, называешь городами?
        - И все-таки, - с нажимом произнес Патар. - Это были города. Настоящие города. С продуманными улицами, укреплениями, храмами, крепостями и рыночными площадями. И жили в них тысячи человек, которые занимались ремеслами. Вспомни хотя бы Парсу или Бурек - да во многих наших городах живет меньше людей! А их войска? Они сражались в боевых порядках и понимали, что такое дисциплина и иерархия…
        - Даже свора лесных волков, знает, что такое иерархия, - отрезал глава рода Туэдишей. - Впрочем, они и это знали плохо. Если бы вожди племен не перессорились после битвы на двух холмах и не позволили нам перебить их поодиночке, кто знает, пировали бы сейчас мы, или нами.
        - Я думал врагов надо уважать, отец.
        - Уважения достойны люди, а на дикие звери. Ты видимо забыл, что вытворяли харвены с нашими пленниками. Не хочешь ли рассказать гостям о Криждане и о том, что мы там нашли, когда захватили это скопище гнилых изб? Не хочешь испортить им аппетит рассказами о содранной кожи и сожжённых заживо? А сколько было таких Криждан? Я лично видел где-то с десяток.
        - Я не это имел ввиду, отец…
        - А я как раз это. Сколько бы варвары не строили из себя людей - они навсегда останутся дикими и опасными животными. Таково их нутро. Их можно приучать к покорности кнутом и железом, но стоит хоть раз дать слабину, как сидящий внутри каждого из них зверь тут же выскочит наружу. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я уже видел такое тридцать лет назад.
        - А что было тридцать лет назад, дядя? - спросил его Эдо, средний сын Эйна Туэдиша, который в ширине плеч и мощи телосложения уже успел превзойти и отца и старшего брата. Беда была лишь в том, что на этом отмеренные ему дары богов заканчивались и должность листарга третьей домашний тагмы, на которую его чуть ли не силой пропихнул отец, была его пределом, да и то достигнутым совсем незаслуженно.
        - Великие горести! Правду говорят, что люди непомнящие истории её повторяют, - с нескрываемой злостью произнес Басар. - Тридцать два года назад орда вулгров под руководством ведьмы Дивяры стояла под Лейтером! И если бы мы тогда их не разбили, то кто знает, докуда бы они дошли. Может, пасли бы сейчас коз, на руинах Кадифа. Тогда они были очень и очень близки к этому. Я помню ту войну. Почти также хорошо, как и эту. Когда началось восстание, мне только исполнилось шестнадцать, и я был назначен листаргом второй походной малисантийской тагмы. В то время в Кадифе опять шла какая-та грызня между партиями, а потому, когда в Дикой Вулгрии объявилась взбесившаяся фурия, провозгласившая себя царицей и правительницей всех вулгров, на нее просто никто не обратил внимания. Какое дело Синклиту до пары тройки вырезанных колоний или взятых крепостей, когда на кону стоит вопрос дележа власти? - среди сидевших недалеко старейшин тут же раздался недовольный ропот, а Лисар Утриш даже попытался его перебить, но глава Туэдишей лишь повысил свой железный голос. - Восстание ширилось быстро. Словно искра, попавшая в сухую
траву, оно охватывало все новые и новые территории. По всей стране вулгры начали нападать на сановников, воинов и простых жителей, а потом, собравшись в банды, шли к своей повелительнице. А ведь вулгров тогда почти не трогали - их земли отбирали редко, они молились своим богам, жили по своим обычаям и пользовались весьма широким самоуправлением. Но всего этого им показалось мало. Они решили восстать и, сбившись в разбойничьи ватаги у юбки взбесившейся ведьмы, объявить нам войну. Всего за год сколоченная этой безумной бабой армия полностью заняла всю Вулгрию, все ее города, кроме Вечи - старой столицы, в которой успели запереться остатки трех прибрежных тагм. Я хорошо помню, как обескураженный и сбитый столку Синклит был готов к переговорам и уступкам. Страх, который навела ведьма, быстро сделал свое дело и старейшины уже собирались отдать ей две провинции и провозгласить границу по реке Фелле, но слава милосердным богам, у Дивьяры вскружилась голова от успехов. Она сожгла живьем присланных к ней переговорщиков. Один из которых, кстати, был из рода Ягвешей, и заявила, что не успокоится, пока не
«освободит» все земли, бывшие некогда царством Кубьяра Одноглазого. А это, если кто вдруг забыл - половина Нового Тайлара. Собрав пятидесятитысячную орду, она двинулась на земли Малисанты и Касилея, а пару раз даже прорывалась в Латрию. Харвены, кстати, тоже участвовали в ее походе. И не только они - весь клавринский сброд с Северного побережья тогда слетелся под ее знамена, надеясь на щедрую добычу. Больше года, они жгли наши поля, вытаптывали пастбища, разоряли святилища и храмы, брали в осаду города. К счастью крупные, Вроде Солтрейны или Айкены, были им не по зубам. Но вот то что творилось в мелких… не приведи боги, чтобы вы хоть раз увидели на что способен сорвавшийся с цепи дикарь, которого недостаточно усердно приучали к покорности. И день ото дня их становилось больше. Больше и больше. Почти все жившие в Новом Тайларе вулгры признали Дивьяру своей царицей и слали в ее орду своих сыновей. Но, наконец, нам удалось навязать им решающее сражение. Мы встретили их под стенами Лейтера, который она поклялась взять во что бы то ни стало. Если вдруг и это кто-то не знает или забыл, то когда-то на месте
нашего города находилась южная столица вулгров - Ларитарь. Тридцать семь тагм вышли против восьмидесяти тысяч. Тридцать семь походных и домашних, собранных со всего Нового Тайлара. И в двухдневной битве мы доказали, что дикарь всегда проигрывает цивилизованному человеку. Мы сломали их порядки, обратили в бегство их воинов, а саму их ненаглядную царицу взяли в плен и заставили вдоволь отплатить за свои преступления. У ее дикарей была такая забава - привязывать тагмария к столбу, содрать со спины кожу и наблюдать, как он умирает. И мы, привезя ее сюда, в Кадиф, заставили на собственной шкуре узнать, каково это её лишиться.
        Басар недолго замолчал. Он сделал небольшой глоток и, скривив губы, посмотрел на дно кубка:
        - То восстание дорого обошлось государству и гражданам, - продолжал он. - Но оно же преподало прекрасный урок, который, похоже, начинает забываться: если попытаться увидеть в дикаре человека, он очень быстро покажет зубы зверя и перегрызет вам глотку.
        - И что же вы предлагаете, господин Туэдиш? - проговорил сидевший неподалеку сын предстоятеля Алатреев Тэхо Ягвиш. - Клеймить харвенов как скот и пасти в стадах, погоняя плетьми и посохами?
        - Я предлагаю не давать им поблажек. Место варвара - в цепях или в могиле.
        - В нашей стране только вулгров почти три миллиона. Добавьте к ним вольноотпущенников и переселенцев из числа племен, а теперь еще и харвенов, приобретённых нами в результате ваших же побед. Сколько их, кстати? Я слышал про пол, а то и полтора миллиона. Не слишком ли много цепей и могил вам нужно, господин Туэдиш?
        - Спокойствие государства оправдывает любые жертвы, - холодно произнес он.
        - Как жертвы, которые понесли ваши люди во время подавления восстания Дивьяры, да господин стратиг? - проговорил сидевший рядом с молодым Ягвишем красивый лицом юноша, с длинной челкой, падающей на глаза.
        Вспыхнувшие красным пятна на бледном черепе Басара Туэдиша казались кострами, разожжёнными на заснеженном холме. Он тяжело задышал, а тонкие губы стратига задрожали и сжались еще сильнее.
        - Они выполняли свой долг. Как и я тогда. И не тебе, незнающему жизни безусому юнцу, судить мои дела и поступки.
        А ведь «душегубом» его прозвали как раз на той войне… Насколько помнил Первый старейшина, когда вулгры захватили крепость на переправе через Феллу, еще совсем юный командир так стремился заслужить признание и славу, что положил четверть тагмы чтобы ее отбить. И хотя своего он добился, почти сразу ему пришлось покинуть крепость, за которую было заплачено столь много жизней. К моменту победы восставшие уже контролировали земли на много верст вокруг и крепость, останься он в ней, гарантированно стала бы для него самого и его людей склепом. Потом, уже почти половина его тагмы погибла при защите подходов к Солтрейне. Хотя ему было приказано отступать, он бросал своих людей в атаку за атакой на превосходящие силы дикарей. Да, благодаря ему вулгры так и не осадили столицу Малисанты, предпочтя обогнуть огромный город. Но выплаченная его воинами цена оказалась слишком высокой. Неоправданно высокой. Говорят именно тогда один из стратигов и назвал его при солдатах «душегубом». И все последующие битвы, все походы, каждая новая страница личной летописи этого человека, раз за разом подтверждали верность имени
данного ему три десятилетия назад.
        Впрочем, напряжение, повисшее над пиршественным столом, грозило развернуть сегодняшний вечер в совсем невыгодную для Шето сторону. Первый старейшина негромко кашлянул, и Джаромо тут же подал знак распорядителю торжества. Через мгновение зал наполнился оглушительно громкой и веселой музыкой, а появившиеся на сцене танцовщицы, заставили забыть пировавших о тяжелых мыслях.
        - Нужно поскорее вернуть Басара в его родную Малисанту или еще куда-нибудь. Только так, чтобы он не почувствовал себя ссыльным. Столичный воздух действует на него угнетающе, - шепнул Шето Великому логофету.
        - Быть может доблестный и прославленный полководец, что более тридцати пяти лет посвятил самозабвенной службе государству и прошел всю Харвеннскую войну как раз то, что нужно нашей новой провинции? Ведь кто как не он знает, как обезопасить этот рубеж и привести местные племена к покорности?
        Первый старейшина согласно закивал головой.
        - Думаю, что Синклит одобрит это начинание.
        - И сам глава рода Туэдишей тоже. Ибо дух воина всегда жаждет свершений и тяготится праздности. А здесь его, увы, ждет только праздность.
        - Да, мы определенно окажем ему эту честь. Кстати, а что это за юноша, что встрял в спор Басара Туэдиша с Тэхо Ягвишем? Мне он не знаком.
        Джаромо прищурился, вглядываясь в юное лицо, а потом улыбнулся своей обычной учтивой улыбкой, но первый старейшина заметил, что уголок его рта как-то странно дернулся и немного скривился, будто бы Великий логофет проглотил что-то кислое.
        - Это Рего Кардариш - племянник, а с недавних пор и наследник Кирота Кардариша.
        - Не освежишь ли мою память, на сей счет?
        - С превеликим удовольствием. Семь лет назад, когда Керах Кардариш скоропостижно скончался, как утверждают злые языки, топя собственную жену за измену, он оставил после себя несовершеннолетнего сына. Без сомнения, такой итог является мрачным кошмаром для любой великой семьи, ибо зачастую ознаменует ее упадок. Но брат усопшего Кирот, возглавивший династию и омраченный затянувшейся бездетностью, взял мальчика на воспитание, а потом и официально его усыновил, провозгласив своим наследником.
        Шето кивнул, пометив в своей памяти как это новое для него лицо, так и странную, натянутую улыбку Великого логофета.
        Слегка отвлёкшаяся от танцев публика вновь вернулась к поеданию блюд и казавшихся бесконечными тостам. Теперь празднество шло, так как и было нужно. Люди пили, ели, смеялись и от недавнего спора, не осталось и легкого осадка.
        Захмелевшие благородные щедро источали потоки лести и восхвалений юного Тайвиша, его побед и заслуг перед государством. Сына Шето сравнивали с героями преданий и полководцами славного прошлого. Победы над харвенами - со славой великих битв древности. А один старейшина из числа Алетолатов и вовсе начал сравнивать Лико сразу и Патаром Основателем и Великолепным Эдо. Правда довести до конца эту мысль он так и не смог: когда кто-то выкрикнул, не желает ли тот принести для юного стратига царскую порфиру, тот резко смутился и, скомкав свое пламенное выступление до невнятного мычания, зарылся в мясных блюдах.
        Конфуз чуть скрасила новая часть представления, когда одетых в тонкие шелка танцовщиц на сцене сменили факиры. Двенадцать мужчин и женщин, с горящими лампадами на длинных цепях, исполняли причудливый танец, извергая огонь, прыгая сквозь огненные кольца и создавая вокруг себя настоящие огненные вихри, которые неизменно срывали удивленные возгласы публики. Воспользовавшись паузой в речах и тостах, Шето слегка наклонился к Лико.
        - Кажется, что торжества успели немного тебя утомить, сын.
        - Ни один поход и ни одно сражение не отнимали у меня столько сил, как сегодняшние чествования, - тяжело вздохнул Лико. - Великие боги! Мне кажется, будто каждый встреченный мной старейшина, каждый сановник или купец успел вдоволь полакомиться моей кровью.
        - О, тут, в столице, это излюбленное угощение. Но скоро ты научишься давать отпор этим обжорам, а потом и пожирать их самостоятельно.
        - Прямо как ты, отец?
        - Надеюсь, тебе удастся меня превзойти и в этом искусстве.
        - Глава рода ты, и я не стану покушаться на твое бремя.
        - Однажды это бремя само ляжет на твои плечи, Лико. Мы уже очень высоко забрались, мой мальчик. И много достигли. Очень много. Мой прадед жил лишь железными рудниками и серебреными приисками Барлад, свято верив, что жить нужно именно так: тихо и спокойно, сторонясь и власти, и борьбы, и заметности. «Ибо в блеске славы скрыта погибель». Таким он воспитал моего деда, а тот, в свою очередь, моего отца. О, ты даже не представляешь насколько был пуглив и осторожен твой дед. Он слал подарки и алатреям и алетолатам и даже милекам, когда они захватили столицу, а нам с твоим дядей запрещал заниматься, чем либо, кроме управления фамильными шахтами и мастерскими. Даже когда я стал коллегиалом Барлы, а для наследника знатного рода эта должность более чем ритуальная, он чуть было меня не проклял. Но прошли годы, и я изменил судьбу нашей семьи. А теперь её изменил и ты. Мы сделали её по-настоящему великой. Но чем больше приходит славы и власти, тем больше появляется врагов и соперников. И многие из них попытаются стать тебе друзьями, чтобы потом, втеревшись в доверие, нанести такой удар, от которого можно уже
не встать.
        - Похоже война теперь никогда не оставит меня в покое, - с грустной улыбкой вздохнул Лико. - Но если раньше я сражался мечом на границах изведанного мира, то теперь мне придется сражаться словом в собственном доме.
        - Таков удел каждой великой семьи, мой сын. Если она, конечно, хочет оставаться великой.
        - Знаю. Просто сражаться с варварами мне нравилось больше. Это было честным и понятным делом. А тут… я два года не видел жену и впервые увидел сына, да и то - лишь мельком и издали. Я так долго мечтал взять его на руки, мечтал посмотреть в его глаза, увидеть его лицо, чтобы, наконец, убедиться в том, что он и вправду так на меня похож, как вы писали в письмах все эти месяцы. Но вместо этого я целый день выступаю, перед какими-то толпами, слушаю лживую лесть от благородных, которые даже не пытаются толком спрятать зависть или ненависть в своих глазах и так раз за разом, раз за разом. И чем слаще их речи, тем больше яда в их глазах.
        - Просто ты пугаешь их своими свершениями, Лико. Твоя громкая победа, достигнутая вопреки всем стараниям доброй половины Синклита, поставила их в совсем непростое положение и нагнала такого страха, какого они не помнили десятилетиями. Об этом еще не говорят громко, но кое-кто из старейшин уже шепчется, что не ровен час и ты пойдёшь по стопам Патара Основателя. И, как и первый из Ардишей, перебьешь парочку знатных родов, а остальных либо переманишь на свою сторону, либо силой поставишь на колени.
        - Так может мне и вправду стоит так поступить, а отец? - рассмеялся Лико, но Первый старейшина лишь смерил сына строгим взглядом. Он всё ещё оставался юношей. Смелым и храбрым мальчишкой, которому пора было превращаться в мужчину.
        Пир казался бесконечным. Факиров сменяли танцовщицы и жонглёры, на место которых выходили певцы и поэты. Актерские труппы разыгрывали сцены важнейших вех победоносной войны, бессовестно приукрашивая и перевирая, ради превращения похода в величественный эпос. Следом публику развлекали состязания борцов и постановочные дуэли мечников, одетых в варварские шкуры и вычурные тайларские тораксы. Если на столе появлялось опустевшее блюдо, его тут же заполняла гора новых угощений. Опустевшие кувшины, менялись на новые, а кубки не пустовали ни единого мгновения. И чем больше вливали в себя вина гости, тем пафосное, многословнее, путанее и бессмысленнее становились их тосты и речи. А некоторых из гостей и вовсе приходилось уносить из-за стола.
        Наконец, большие врата пиршественного зала распахнулись, и на огромном золотом блюде дюжина рабов внесла запечённого целиком гигантского харвенского тура. Весь круп лесного исполина был утыкан варварскими мечами самых разных форм и размеров, но выполненных столь тонко и искусно, что даже сложно было поверить, что это оружие создавалось дикарскими кузницами. И на каждой рукояти висел небольшой золотой рог, инкрустированный самоцветами.
        При виде столь необычного угощения публика снова оживилась. Шето с улыбкой наблюдал, как огоньки жадности разгораются в замутненных глазах его гостей, что смотрели на драгоценные мечи и кубки. А самые трезвые из них, еще и пересчитав, похоже, понимали, что получающееся число удивительным образом совпадает с числом приглашенных старейшин.
        Наступал ритуал дарения пирующих и тут Шето собирался окончательно покорить сердца своих дорогих гостей. Ведь следом за блюдом с запеченным туром в зал вошли три сотни молодых харвенских невольниц. Лучших из лучших, что были специально отобраны и привезены в столицу еще за несколько месяцев до окончательной победы. С тех пор они обучались служению, этикету и основам тайларен.
        Одетые в дорогие меховые наряды, юные девы держали в руках золотые блюда с увесистыми кубками, полными монет и самоцветов, к которым и были прикованы тонкими цепями, отходившими от их золотых ошейников. В их глазах не было видно ни страха, ни гнева, как в недавно порабощенных дикарях - только полная покорность уготовленной им судьбе.
        Когда они подходили к туру, слуги отрезали от запеченного зверя по щедрому куску мяса и, положив его на подносы, пронзали мечами. Девы же подносили угощения старейшинам, вставая возле них на колени, и протягивая им золотые рога, наполненные вином. Когда последняя из них заняла свое место, Шето вновь поднялся, тяжело опираясь на поручни своего кресла. Выпитое и съеденное тянули его вниз необозримой тяжестью, а мир уже слегка начинал кружиться, но долг и традиция требовали от него произнести еще одну, завершающую речь.
        - Достопочтенные главы родов и их премногоуважаемые сыновья и родичи. Я безмерно счастлив, что в этот великий день, когда весь Кадиф и все государство празднует непревзойдённый триумф нашего оружия, вы пришли в мой дом, чтобы разделить со мной радость и те угощения, что милостью богов оказались на моем столе. Надеюсь, что были они не слишком уж скромными, - на этих словах по залу пронёсся смех. - В начале вечера, я обещал вам, что вы вкусите все плоды победы моего сына, так вот они перед вами, как отныне и вся харвенская земля! Ешьте же мясо их главного зверя с мечей их поверженных вождей, пока вам прислуживают их дочери. Отныне они принадлежат вам и только вам. Таковы дары нашей победы! Мои дары в честь…
        - Это что, такая особая шутка?! - перебил его чей-то резкий голос.
        Шето смолк и посмотрел в сторону того, кто посмел проявить столь неслыханное неуважение, прервав речь хозяина пира. Слева от него, через два десятка гостей слегка покачиваясь поднимался Кирот Кардариш.
        - Вы чем-то недовольны, старейшина? - с холодной сталью в голосе процедил в миг взбодрившейся Шето. Происходившее было просто неслыханной дерзостью. Его, Первого старейшину перебили вовремя речи. Да еще где? В его собственном доме! На празднике в честь победы его сына! Да еще лет сто назад, когда нравы были не столь мягкими как сегодня, хозяин дома мог вполне законно убить гостя за такую дерзость.
        - Оскорблен? Наверное, что так. Вы бы оскорбились, если бы вам прилюдно харкнули в харю, а господин Первый старейшина?
        - Если вино сильно ударило вам в голову, то извольте сначала просыпаться, а потом делать заявления. Советую немедленно извиниться, и тогда, быть может…
        - Не так уж много я и выпил, Первый старейшина. Но даже будь я хоть пьяным вусмерть и то бы не стал проглатывать такую наглую насмешку!
        - Великие горести, Кардариш, извольте уже объясниться! Я не намерен и дальше терпеть это паясничество!
        - Объясниться?! Мне? У вас, что потерялась табличка с записями кого и как вы оскорбили? Или ответственного за такие записи раба вы тоже швырнули кому-то мертвым на порог дома?
        - Что это за чушь….
        - Ах так то, что я говорю, кажется чушью Первому старейшине?! Ну, раз у вас отбило память, то я пожалуй напомню о вашем недавнем подарке!
        Глава рода Кардаришей на удивление ловко выхватил поднесенный в дар короткий клинок. Серебряной молнией он взвился вверх, а потом вонзился прямо в шею стоявшей перед ним на коленях рабыни. Струя крови брызнула на стол и на гостей, оседая крупными алыми пятнами на их одеждах. Увидев расправу над сестрой по несчастью, рабыни тут же с визгом бросились в стороны, опрокидывая на старейшин и их сыновей угощения и посуду, к которой были прикованы цепями.
        - Вот так вспомнили, Первый старейшина? - прорезал наполнившие зала шум и грохот могучий голос Кирота Кардариша. - Так вам мои объяснения стали яснее?!
        Зал охватил хаос. Повсюду слышались визг и плач перепуганных рабынь. Старейшины, забыв о кратком единстве и приличиях, бегали подбирая мантии, ругались и орали друг на друга, ну а слуги судорожно пытались унести труп несчастной харвенки, оттереть кровь и восстановить хоть какое-то подобие порядка. Но все их старания были четны: вечер уже несся галопом в бездну и помешать ему не могли даже боги.
        Шето рухнул на свое кресло, чувствуя полное бессилие и опустошение. То, что он замышлял как венец этого дня, да что там дня - двух лет войны. Все то, что должно было вознести Лико и завладеть сердцами старейшин, теперь рушилось прямо у него на глазах. Да, народная любовь останется за его мальчиком, но многого ли она стоит без поддержки Синклита? Того самого Синклита, что сейчас в панике разбегался или был готов вцепиться друг другу в глотки. Да, такого он не мог представить и в самом мрачном кошмаре. Да и разве кто-нибудь мог предвидеть, что Кирота Кардариша резко охватит безумие, полностью перечеркнувшее все его планы? Безумие, благодаря которому вместо историй о неслыханной щедрости рода Тайвишей, ларгесы теперь с издевкой будут пересказывать, как у них на пиру зарезали рабыню.
        Краем глаза он заметил, как побелел сидевший рядом с ним Джаромо. Длинные пальцы Великого логофета так сильно сжали подлокотники, что казалось ещё немного, и он просто оторвёт их. В любой другой ситуации Шето непременно обратил внимание на столь необычный вид друга, но сейчас увиденное лишь скользнуло по краю его сознания, чтобы тут же кануть в небытие. Тем более что в этот самый момент со своего места поднялся Лико. Расталкивая мельтешивших слуг и старейшин, он пошел прямо на Кирота Кардариша, так и стоявшего, скрестив на груди руки, и надменно взиравшего на творившейся вкруг хаос.
        - Стой! - крикнул было Шето, но было уже поздно. Его сын вплотную подошел к обидчику.
        - Кирот Кардариш, вы оскорбили мой дом и мою семью!
        - Не горячись без повода мальчик. Я лишь вернул ваш собственный подарочек. Что, неужели пришёлся не по вкусу?
        - Мы не давали вам повода так поступать!
        - Правда?! Ты так в этом уверен, щенок?
        Вместо ответа последовал удар. Один точный удар, от которого огромный широкоплечий Кирот Кардариш, чей вид больше подходил уличному бойцу, чем старейшине и главе древнего рода, отлетел на пару шагов и, поскользнувшись на луже крови, оставшейся от убитой им рабыни, с грохотом рухнул на пол. Прикрывая руками разбитые губы, из которых тонкими стройками сочилась кровь, он попятился назад, но Лико уже шел обратно к своему месту.
        Первый старейшина, тяжело вздохнув, закрыл глаза, чувствуя, как его сознание проваливается в какую-то глубокую и темную пропасть.
        Вся суматоха и ругань исчезли. Весь пиршественный зал, все гости, даже само это время и место, растворились в кромешной тьме, опустившейся на его разум. Все исчезло, оставив лишь маленькое пятно света. Пятно, в котором стоял смотрящий в пол худощавый мальчик, со сбитыми в кровь кулаками.
        Глава шестая: Правильный выбор
        Кровать монотонно поскрипывала, легонько ударяясь спинкой о стену. Лежавшая на ней девушка смотрела в сторону, заведя руки за голову. Ее черные глаза были пусты, тонкие губы сжаты, а через невысокий лоб пробегала маленькая морщинка, разделявшая напряженно-сведенные широкие брови. Она молчала. Не стонала, не кричала, не шептала. Даже дыхание её было ровным и тихим. Ее тело оставалось почти неподвижным, дергаясь лишь в такт движениям лежавшего сверху молодого мужчины, что крепко держал ее за плечи, уткнувшись лицом в ее растрепанные волосы. Он тоже молчал, и лишь скрип кровати и звуки слипавшихся тел нарушали предутреннюю тишину.
        Он задвигался быстрее и резче. По его телу пробежала дрожь, с губ сорвался стон, а потом он обмяк, вжавшись на лежавшую под ним девушку, но почти сразу перекатился на бок. Она тут же села на край кровати и отвернулась в сторону. Мужчина легко дотронулся пальцами до ее руки, но она сразу ее одернула. Не резко, а плавно, как будто случайно или просто не заметив его прикосновения. Лицо мужчины исказила гримаса отчаянья, а его большие серые глаза посмотрели на нее с болью. Он тяжело вздохнул, встал, натянул через голову красную тунику, надел штаны и подпоясался широким кожаным ремнем.
        Пройдя на другой край комнаты, мужчина достал из небольшого ящика восьмигранную свечу и бронзовую миску, в которую налил воды из кувшина. Запалив фитиль, он тихо зашептал слова молитвы, по очереди пронося руки над пламенем и окуная их в воду, после чего умывая лицо.
        Девушка все также сидела голой на кровати. У нее было симпатичное лицо, но, несмотря на молодость, ее маленькая грудь уже успела обвиснуть, живот выступал небольшими складками, а на полных ногах виднелась тонкая сетка синих вен. На мужчину она не смотрела, оставаясь абсолютно равнодушной и безучастной к происходящему.
        - Благослови и даруй продолжение, ибо угоден тебе род человеческий, - прошептал мужчина в конце молитвы и, затушив свечу, убрал ее вместе с блюдцем в ящик.
        - Ты все ещё веришь, что твой бог поможет, Айдек? - проговорила она с нескрываемой иронией в голосе. Мужчина посмотрел на нее тяжелым взглядом. Девушка, громко вздохнув, скорчила притворно-обидную мину. - Ну ладно, ладно. Верь, во что хочешь. Я вот тоже Вечнородящей что-нибудь пожертвую.
        - Быть может из-за твоего идолопоклонничества у нас ничего и не выходит, - огрызнулся Айдек.
        - Или из-за твоих молитв однобожника.
        Она поднялась с кровати и надела свободное зеленое платье. Затем сев за стол, на котором стояло большое зеркало из отполированной бронзы и несколько коробочек, зажгла свечи и начала приводить в порядок волосы. Мужчина же продолжил одеваться. Натянув высокие сапоги и кожаный доспех, он накинул на плечи красную накидку, закрепив ее на правом плече большой железной бляшкой с тесненным быком, и прицепил к поясу короткий меч.
        - Я сегодня опять вернусь поздно.
        - Ага.
        - Ривна, в городе сейчас неспокойно, особенно в гавани. Там в любой час могут начаться беспорядки.
        - Я уже поняла тебя, Айдек, - скучающим голосом проговорила она, подводя глаза кусочком уголька. - Не обязательно передо мной все время оправдываться.
        Он подошел к ней и украдкой взглянул на себя в зеркало, немного поморщившись от увиденного. Недостатки его фигуры не мог исправить даже военный наряд: был высок, но худ, со слишком длинными руками и узкими плечами, а когда стоял то всегда сильно сутулился, отчего казался намного ниже ростом, чем был на самом деле. Его вытянутое лицо с тонкими носом, впалыми щеками и глубоко посаженными большими глазами, которые окружали темные круги, выглядело истощенным и усталым, а в короткой бороде уже серебрилась первая седина. Ему и самому не верилось, как он смог так постареть и осунуться за последние годы.
        Мужчина положил рукудевушке на плечо, но она сразу же дернула им, скидывая ладонь.
        - Не мешай, пожалуйста, а то я сейчас все лицо себе разукрашу.
        Он отвел руку, с силой сжав её в кулак. Уголки его губ задрожали от бессильной злости. Ему жутко захотелось схватить это проклятое зеркало и хорошенько вмазать по её личику, чтобы кровь из лопнувших губ забрызгала и стол и одежду, а сама она упала к его ногам, как поверженный враг.
        Копившаяся так долго внутри него злоба бурлила и жаждала выплеснуться наружу, чтобы отплатить за всё. За холодность и безразличие. За постоянные придирки, за то, как и каким тоном, она отвечала. За тянувшиеся мучительно долго годы брака, наполненные лишь пустотой, отчужденностью и неискренностью. За его собственную несостоятельность и трусость. За саму эту злобу. За то, что он так и не научился делать счастливой её и, кажется, сам разучился чувствовать счастье. За всё то, что он испытывал к ней сейчас.
        Дикая, животная ярость прокатилась по его телу, требуя немедленного выхода. Но демоны должны были оставаться в своих клетках, и он лишь легко и сухо поцеловал ее в затылок. Она чуть дрогнула, но не обернулась и не сказала ни слова.
        Вздохнув, Айдек побрел к двери, пытаясь вспомнить, когда же эта молчаливая отстраненность стала для них обыденной. Ведь так было не всегда.
        Их семьи владели смежными полями и фруктовой рощей, обрабатывать которые было куда проще совместными силами. Когда его отец, покончив с военной службой, а потом и с городской жизнью, перебрался на почти запустевшие тогда родовые земли, он быстро смекнул, что Исавиям и Мэладиям будет проще и лучше вести дела вместе. Поэтому встретившись с главой соседской семьи он и предложил ему породниться, скрепив общее дело общей кровью.
        И их брак, организованный по договоренности, начинался не так уж плохо. Да, любви между ними так и не возникло, но были теплота и понимание. Поначалу. Им даже казалось, что они смогут обрести друг в друге счастье… но все изменили дети, а точнее их отсутствие. После первого выкидыша их покинула теплота отношений. После второго от понимания и уважения друг друга не осталось и следа. А потом начались годы, не принесшие больше ни единой беременности… и они окончательно превратили их совместную жизнь в нескончаемую муку. В камеру пыток, где двое запертых и не знающих как выбраться из нее людей грызли и сводили друг друга с ума.
        Теперь они почти не разговаривали, а если и начинали, то быстро скатывались в нескончаемый поток ругани и взаимных претензий, не зная, как ещё докричаться друг до друга о своем общем и нескончаемом несчастье. В итоге единственный выход, который нашел для себя Айдек, - это выход на улицу. И стараясь как можно реже появляться дома, он все больше укреплялся в мысли, что все это, от их отношений до выкидышей, ни что иное, как божественное наказание. Наказание за малодушие, за страх перед отцом, который заставил его жениться на язычнице и совершить грех.
        Покинув спальню и пройдя по узкому коридору, он торопливо спустился вниз по крутой темной лестнице, желая как можно быстрее оказаться на улице.
        Вместе с женой они жили в небольшом двухэтажном доме на восточном краю квартала Фелайты, который достался Айдеку после решения отца перебраться с остальной семьёй за город. Кроме них тут жила лишь старая Виатна - кухарка и прислуга из блисов, которая отчаянно пыталась сохранить остатки уюта в этом опустевшем доме. В столь ранний час она обычно ещё спала, а потому Айдек постарался пройти мимо ее комнаты как можно тише, чтобы ненароком не разбудить эту добрую женщину, знакомую ему с самого рождения.
        Выйдя за дверь и заперев ее на ключ, он зажмурился и втянул ноздрями утреннюю прохладу. Город только начинал просыпаться, и окутанные легкой утренней дымкой улицы были практически пусты. Такой малолюдный Кадиф больше всего нравился Айдеку. В нем ему было спокойно. Ради этого особого чувства он и старался выйти из дома как можно раньше, чтобы насладиться чистотой и простором пустынных улиц. И побыть, наконец, одному. Без Ривны.
        Обычно его путь пролегал почти до самых Прибрежных ворот, к Хайладской крепости, где была расквартирована Вторая домашняя кадифарская тагма, фалагом которой он являлся. Но сегодня Айдек пошел в другую сторону. Пройдя немного по широким улицам квартала, он вышел на Царский шаг, который в этот первый рассветный час, был ещё почти пустым. Только редкие группки городских рабов то и дело сновали то тут, то там, убирая и приводя в порядок главную улицу столицы после недавнего триумфального шествия.
        Рабы работали на удивление скоро и от грязи, мусора, цветов, веток и крови, которыми полнился Царский шаг после шествия победоносной армии, почти не осталось и следа. Как и от народного празднования. И там где недавно бесплатное вино лилось без всякой меры, а люди на радостях теряли всякое достоинство, теперь царили чистота и порядок. Даже в запахах города все больше чувствовалась свежесть моря.
        Ступив на желтые мозаичные плиты, украшенные причудливым орнаментом, Айдек огляделся. По всей протяженности широкой улицы возвышались могучие стелы из красного гранита, блестевшие отмытыми бронзовыми барельефами, между которыми, обрамленные с двух сторон стройными линиями кипарисов, располагались узкие водоемы с чистой водой, в которой плавали маленькие разноцветные рыбки. Весь Царский шаг был прекрасен, но больше всего Айдеку нравились именно стелы, на бронзовых барельефах которых были увековечены все главные победы государства.
        Когда ему выпадал такой шанс, он всегда обходил как можно большее их число и подолгу вглядывался в кованную память государства. Вот и сегодня его путь пролегал почти до самой площади Белого мрамора, а время совсем не поджимало и не подгоняло Айдека. Он мог гулять по главной улице города, наслаждаясь столь редкими тут тишиной и покоем, прячась от всех в глубинах великой истории государства.
        Поворот, из которого он вышел, как раз находился возле самой первой стелы, расположенной за десять тысяч шагов от Прибрежных врат. В пятидесяти саженях от нее уже расчистили новую площадку, на которой вскоре должен был возвыситься новый монумент, возведенный в честь покорения харвенов. Но пока литая в бронзе история государства начиналась с победы над величайшим смутьяном в истории Тайлара.
        «Стела Рувелии», как прозвали ее в народе, была в некотором смысле уникальной - ведь ее посвятили не завоеванию соседней страны или разгрому варваров, пусть даже уже покоренных, как все прочие триумфальные монументы, а победе над мятежниками, многие из которых были этриками и даже гражданами государства.
        Отношение к этой стеле у Айдека было непростым. Слишком мрачные страницы истории застыли на ее бронзовых барельефах. Слишком уж неоднозначной была изображаемая здесь радость победы и последующий триумф с казнями бунтовщиков. И, насколько знал фалаг, даже в Синклите и Коллегии велись очень жаркие споры о том, стоит ли ее ставить.
        История Тайлара знала много смут и гражданских войн, а восстание Квелла во времена Первого Союза и вовсе чуть не погубило молодое государство, но ни одному из этих эпизодов не было посвящено монумента. Даже для победы Палтарны над Абвеном, в результате которой тайлары завершили объединение, не нашлось места в этом ряду. Ведь воздвигнувшие Кадиф и Царский шаг Ардиши считали, что победы над соотечественниками, пусть даже и этриками, не несут доблести и славы. И потому сведения о них хранилась в памяти поколений, в свитках исторических хроник и на внутренних барельефах Яшмового дворца - как предупреждение потомкам, о возможных последствиях непродуманной политики и решений.
        Но испуганные рувелитами старейшины все же решили пренебречь этим негласным заветом. Как и многими иными законами, во время усмирения восстания и последующей расправы. Говорили, что этой стелой ларгесы желали показать незыблемость сословий и Синклита. Что созданный им порядок, далекий как от царской власти, так и от народных собраний и избираемых владык, будет вечным. Как сам гранит, из которого был воздвигнут этот монумент.
        Айдек подошел почти вплотную, проведя рукой по холодной бронзе литой поножи тайларского воина, которого протыкал копьем кричащий арлинг. История восстания Мицана Рувелии была ему хорошо знакома - его отец прошел всю эту войну, снискав на полях ее сражений почести и посты в тагме. И он частенько рассказывал сыну о тех днях.
        Все началось в Кере, за два года до рождения Айдека. Тогда Синклит, отчаянно пытаясь найти деньги после разорительного восстания Милеков, в очередной раз поднял налоги для купцов-этриков, сильнее всего обобрав арлингов из прибрежных торговых городов. Вот только они слишком уж хорошо помнили долгую историю независимости и отказались с покорностью принимать этот новый грабеж. Вначале в Керре местные жители напали на сборщиков податей и забили их до смерти, а потом сожгли виллу наместника, разорвав его самого двумя колесницами. Изгнав гарнизон, с помощью перешедших на сторону восставших союзных отрядов, арлинги на народном собрании провозгласили об отделении от Тайлара.
        Узнав о мятеже, стратиг Арлинга направил к городу домашнюю тагму, но бунтари смогли застать ее врасплох во время ночной стоянки и перебить почти полностью.
        Посеянные этой случайной победой зерна бунтарства дали свой бурный рост. Мятеж быстро перекинулся на другие арлингские города, взбудоражив даже Мефетру и Сэфтиэну. Повсюду на юге, в землях бывших когда-то Союзом Арлингов, этрики начали нападать на сановников и военных, сколачивая сначала банды, а потом и в целые армии, которые становились все больше и организованнее.
        Наученный горьким опытом промедления с восстаниями царицы Дивьяры и Милеков, Синклит решил задавить новый мятеж в зародыше. Собрав огромную армию под руководством полководца Кирана Олиша, они направили ее на юго-восток, с единым приказом - любой ценой усмирить неверные города. Впрочем, сам Олиш мало подходил для такой роли, ведь единственным его достоинством было родство с Ягвишами и ещё доброй половиной алатрейских семей. Однако при нем оказался один очень талантливый стратиг - Мицан Рувелия. Будучи простым блисом, он сделал просто головокружительную карьеру и, по сути, руководил всй той войной. Вначале кампания против бунтовщиков шла успешно: их армии были разбиты, в трех из восьми больших арлингских городах был восстановлен порядок, а сама Керра находилась в осаде. Но тут неожиданно умер Верховный стратиг и Олиш, уверовавший в неизбежную и скорую победу своих войск, снялся с частью тагм, отправившись к Кадифу, чтобы принять участие в выборах нового главнокомандующего.
        Но старейшины, опасаясь, что быстрая победа над повстанцами сделает Кирана Олиша слишком популярным и он захочет большей власти чем ему было положено, заблокировали всякое снабжение оставшихся под Керой войск и даже отозвали все поставки продовольствия, обрекая их на голод, ведь все в окрестностях давно было вычищено. Оставшийся вместе с солдатами Мицан Рувелия посчитал это предательством и неожиданно для всех вступил в переговоры с бунтовщиками. Своим солдатам он заявил, что истинный враг не за стенами Керы, а в Синклите. Он говорил, что все они - жертвы воров и предателей из числа ларгесов, что наживаются на простых людях и сталкивают между собой народы. Что жизнь без сословий и рабства возможна. Что можно жить без постоянных поборов и податей. И ради этой возможной жизни он призвал своих солдат и мятежников объединиться и вступить в войну с Синклитом.
        И его послушали. Большая часть простых солдат, измученных, голодных, забывших когда последний раз получали жалование, и таких же истерзанных мятежников, перешла под знамена новой армии. Всего за пару месяцев они отбили Арлинг, и заняли южную часть Мефетры, а потом и Сэфтиэну, освобождая повсюду рабов, отменяя сословные ограничения, разграбляя имения благородных и разделяя их земли и богатства между собой. Как рассказывал Айдеку отец, когда тайларские войска, наконец, обратили бунтовщиков в бегство и вновь вернулись в захваченные ими провинции, то не нашли там ни одной целой виллы или конторы сановников. Все было сожжено и разграблено, а повсюду висели истлевшие скелеты, принадлежавшие прошлым владельцам.
        Поначалу Синклит не мог оценить истинный масштаб начавшегося бунта и послал на его усмирение небольшую армию, считая, что на юге ещё остались верные ему тагмы. Но она была разбита в первом же сражении. Такая же судьба постигла и вторую и третью армии. Только когда рувелиты вторглись в Нижний Джессир, Синклит понял, что на юге страны назревает настоящая катастрофа. Думая, что Киран Олиш талантливый полководец, старейшины доверили ему вести войну, передав под его начало все войска. Но в первых же сражениях он проиграл своему бывшему подчиненному и уступил почти весь восток Нижнего Джесира, а в решающем сражении не только погубил почти половину войск, открыв путь на Кадиф но и сам погиб во время отступления. Испуганный Синклит уже был готов уступить Мицану Ревелии Арлинг, Мефетру и Сэфтиэну, но тот отверг их предложение и пошел прямо на столицу. Однако в этот момент к Кадифу подошли свежие части из Старого Тайлара под руководством Убара Эрвиша, который успел зарекомендовать себя во время войны с царицей Дивьярой. Возглавив армии Синклита, он наголову разбил рувелитов в сражении под Афором.
        Отец рассказывал, что они и сами не верили в свою победу. Рувелию считали непобедимым, эдаким демоном войны и проклятьем, посланным на Тайлар разгневанными богами. Но Убар Эрвиш смог не просто сокрушить бунтарей, но и пленить самого Мицана Рувелию. После того боя великого мятежника в цепях доставили в Кадиф где предали позорной и мучительной смерти, посадив на кол. Но война была не окончена. Мятежники крепко держали захваченные земли, сплотившись под началом лучшего полководца Рувелии Фенагригора, и потому, восхищенный столь невообразимым триумфом Синклит, передал Эрвишу всю полноту власти. Всего за год он полностью уничтожил все армии бунтарей и усмирил все захваченные ими земли, лично сразив Фенагригора в последнем крупном бою под городом Садумом.
        Но возвращение Тайлара на захваченные мятежниками земли шло трудно и поддержки солдаты почти не встречали. Этрики видели в рувелитах братьев и заступников. А от воинов Синклита ждали лишь мести и расправ, а потому в лучшем случае встречали их сдержанно. А вот освобожденные рабы, которых по закону нужно было вернуть своим бывшим хозяевам, и вовсе часто дрались как взбесившиеся демоны, предпочитая смерть возвращению ошейника. Как вспоминал отец, им по сути пришлось заново завоевать эти земли, и на барельефе это было запечатлено массовыми казнями и горящими городами.
        Возле этой стелы Айдеку всегда становилось как-то не по себе. Его вера учила, что всякий человек - суть творение бога. Каждая душа ни что иное, как проявление Всевышнего, что расколол себя на миллионы частей, дабы вдохнуть жизнь в созданный им мир. А посему каждый равен каждому и не может один человек владеть другим как вещью. Мицан Рувелия, хоть и был язычником, во многом следовал этому же принципу, стремясь уничтожить неравенство людей. Поэтому он и нашел поддержку в некоторых общинах праведников, объявивших его «Карой грешных» и сражавшихся под его знаменами. И им было за что сражаться, ведь на захваченных рувелитами землях провозглашалась веротерпимость и никто не преследовал единоверцев Айдека. Наверное, именно поэтому многие праведные до сих пор чтили мятежника в своих молитвах.
        Познавший истину Лиаф Алавелия учил, что грехи и пороки убивают свет бога внутри человека и оскверняют мир. Они отвращают от него взор божественный и божественную волю. Посему смерть упорствующего грешника приближает Возвращение Всевышнего и обретение вечной жизни праведными. Но увидевшие в Рувелии божью волю праведные ошибались. Та война, не сократила, а лишь приумножила грех и пороки. Ведь сколь бы благими не виделись ее цели для некоторых единоверцев Айдека, ни одна из них не могла искупить всего того зла и всех тех страданий, что принесла она государству и людям.
        Окинув прощальным взглядом ту часть барельефа, на которой Мицана Рувелию и его сподвижников сажают на колья и прикоснувшись ко лбу и губам в молитвенном жесте, он пошел дальше по Царскому шагу. Миновав стелу разгрома самозваной царицы вулгров, на которой очень подробны и с пугающим сладострастием были изображены ее пытки и казнь, он пошел среди побед династии Ардишей. Первой его встретило последние завоевание этого рода - покорение флотилией Лисара Айниша островитян Дуфальгары в самом начале правления Убара Алого Солнца. Потом было крайне успешное завоевание Сэфетского царства, которое теперь именовалось Сэфтиэной при Шето Воителе. Его сменяли победы над племенами кимранумов, захватившими западную часть Дейрисфены во времена правления Эдо Мудрого и изгнанных царем Эдо Первородным. Потом шло долгое и кровопролитное покорение городов-государств арлингов при Кироте Малом и легкое присоединение ослабевшего Мефетрийского царства, чей последний независимый правитель сам приполз на коленях в тайларский лагерь и сложил к ногам царя Лиафа Расширителя копье, умоляя завоевателей пощадить его народ.
        Но все эти деяния царей павшей династии, меркли по сравнению со свершениями одного единственного человека - Великолепного Эдо Ардиша, которому было посвящено сразу семь стелл. Эта часть Царского шага всегда нравилась Айдеку больше всех остальных. Ведь именно она рассказывала историю превращения Тайлара в Великое государство.
        Первая из стел, посвященных правлению Великолепного Эдо, повествовала о завоевании страны кэриданцев, вторая - о покорении отколовшегося от джасурского царства Хутадира и свержении местного деспота, которому удалось создать собственное государство из причудливой смеси джасуров и восточных вулгров. Потом шли две стелы описывающие войну с джасурскими царями и основание Кадифа на месте порта Каад. Ну а последние три были посвящены войне с могущественным в те годы царством Вулгров. В свое время Айдек несколько раз прочел трактат о войне с царём Кубьяром Одноглазым - человеком, что правил вулграми почти полвека и привел свой народ сначала к невиданному величию, завоевав все сопредельные клавринские племена, а потом погубил, ввязавшись в неудачную войну с тайларами за только что завоеванные джасурские земли.
        Все эти семь стел и отраженная в них история были простыми и понятными. В них был виден враг. Видно, кто прав, а кто нет. Тут было место подвигу и свершению, а запечатленные на них войны казались благородными и осмысленными: болотники кэриданцы веками грабили окраины страны, вулгры были хищными и агрессивными дикарями, которых просто необходимо было приструнить, а джасуры должны были ответить за сорок лет зависимости и унизительной дани, которую пришлось когда-то платить тайларам.
        Это были честные войны. И направляли их не только не жажда мести или старые обиды.
        Царь Эдо мечтал создать самое великое государство из тех, что знал этот мир. Каждый его поход, каждое решение, каждый бой, служили лишь этой цели. И когда его враги оказались разбиты и покорены, он приложил все усилия, чтобы новые земли стали частью Тайлара. Чтобы на них пришли закон и процветание.
        Такой историей было приятно гордиться. Она вселяла уверенность и даровала душе покой, напоминая, что он делает правильный выбор. Айдек подошел вплотную к одному из барельефов, на котором был изображён совсем ещё юный Эдо Ардиш во время первого Кэриданского похода, и прислонился к нему рукой. Хранившая остатки ночного холода бронза приятно бодрила и, казалось, наполняла силами молодого командира. Конечно, он всё делал правильно. Так, как нужно было поступить ещё пару лет назад.
        Пристально посмотрев на барельеф, словно пытаясь как можно точнее запечатать в своей памяти каждую фигуру и каждый отлитый в бронзе сюжет, он зашагал в сторону квартала Авенкар. Солнце уже успело довольно высоко подняться над крышами домов, мастерских, дворцов и храмов, сообщая всем жителям огромного города о начале нового дня. И улицы Кадифа, отвечая на этот безмолвный призыв, начали оживать, наполняясь суетливой и пестрой толпой. Тысячи людей покидали свои дома, отправляясь по делам. Они важно шествовали, толкались, бежали, толкали тележки, переругивались, смеялись, болтали, шептались и кричали во весь голос, порождая знаменитую кадифскую суету. Город пробудился. Он, отгоняя сон и остатки затянувшегося праздника, вновь вставал в привычную свою колею.
        Город жил. Торговал, боролся, заключал сделки, рушил судьбы и дарил новую жизнь. Величайший из городов этого мира и того, что называли Паолосой. Исполин на восточном побережье. Жемчужина Внутреннего моря. Он вновь становился самим собой под лучами палящего летнего солнца.
        Айдек шагал все быстрее и быстрее, то и дело, сбиваясь на легкий бег. Не то чтобы он торопился, скорее наоборот. Просто бесконечная толкучка и вечно галдящая толпа, действовали ему на нервы. Они портили величественную красоту этого города. А он так хотел запомнить его пустым и спокойным.
        Пройдя Царский шаг и углубившись в Авенкар, где суета главой улицы сменилась размеренностью и достоинством кварталов Мраморного города, он сбавил темп. Среди этих добротных домов, населённых преимущественно сановниками, всегда было тихо и спокойно. Да и люди тут не толкались, не спешили, не бегали и не орали на ухо.
        Дойдя до Площади законов, на которой располагалось семь величественных дворцов, он сразу поднялся по широкой мраморной лестнице в здание Военной палаты.
        Пройдя под большой аркой перед распахнутыми воротами, которую украшали две огромные бронзовые статуи полуобнаженных воинов в остроконечных шлемах с копьями в руках, Айдек вошел внутрь большого зала. Как и во всех палатах, тут уже было битком набито различных просителей - в основном военных, ожидавших вызова на аудиенцию к тому или иному чиновнику, возможности подать жалобу или прошение. Сам принцип работы был давно отлажен и доведен до состояния ритуала - приходя в палату, проситель обращался со своей проблемой к дежурным чиновникам-привратникам, которые сидели на другом конце зала отгородившись от толпы, словно баррикадой, непомерно большим столом. Выслушав его и записав в глиняную табличку, они сами определяли к кому именно адресовано дело просителя, а потом передавали нужному сановнику, прося человека «немного подождать». И хотя в теории всё это звучало весьма разумно, на практике же оборачивалось абсолютным хаосом.
        Привратники постоянно путали и искажали просьбы, жалобы и обращения, часто умудряясь полностью изменить их смысл. Посыльные путали чиновников и регулярно били таблички, сами чиновники вступали в заочную перепалку с привратниками и весьма очную с курьерами, доказывая, что именно по этому вопросу обращаться нужно не к ним, а в соседнее крыло, ну а даже приняв обращение, зачастую откладывали его на дальнюю полку, вспоминая о нем через день или шестидневье.
        К счастью был и другой, обходной путь, которым умело пользовались многие из просителей и на который недвусмысленно намекали и сами сановники. За несколько ситалов привратник мог подозвать курьера, который, примерно за половину той же суммы, мог проводить до нужного сановника, минуя все ритуалы и слабо прикрытый ими хаос. Ну а тот, уже за большие, но все ещё терпимые пожертвования в пользу благосостояния его детей, быстро и качественно решал все вопросы. И именно этим путем Айдек и собирался сегодня воспользоваться. Да, конечно, мздоимство было грехом. Порочным и недостойным праведника делом, но Айдек слишком хорошо знал, сколь труден, тернист, а порою и просто непроходим путь честности. Поэтому, встав в очередь к приемной и дождавшись когда перед ним окажется маленький и бледный человек в красных одеждах и круглой шапочке, он без лишних слов выложил перед ним на столе маленькую башенку из серебряных монеток.
        - Я бы хотел попасть на прием к распорядителю тагм или его поверенным сановникам.
        Мышеподобный писарь устало поднял на него свои непропорционально большие бесцветные глаза и несколько раз моргнул, а потом опустил их на стопку монет. Собрав их медленным, даже ленивым движением, он позвал посыльного тонким и весьма громким голоском. Высокий и крепко сложенный смуглый здоровяк с пышными усами и явно военной выправкой, появился почти сразу, вытянувшись и высоко задрав подбородок.
        - Махаловетто, будь добр, проводи сего почтенного господина к… - он немного замялся и посмотрел что-то в стопках листов, лежащих прямо перед ним. - К господину старшему нотарию учета тагм Лисару Питойе.
        Махаловетто поклонился и, взяв Айдека за локоть, повел через зал. Ряд стоящих в очереди воинов и командиров тут же зашептались, снабдив фалага неодобрительными взглядами, отчего ему захотелось провалиться под землю или исчезнуть. Увы, командирские жалования в тагмах были небольшими, солдатские - и того меньше, а проматывались они уж слишком просто и быстро. Так что у многих присутствующих банально не было денег на «обходные пути» к сановникам и их честность была вынужденной мерой. У Айдека их бы тоже не было, если бы не та помощь, что ежемесячно присылал ему отец вместе с коротким и сухим письмом, напоминавшим скорее военную сводку.
        - Вы только не злитесь господин, что на вас так смотрели, - проговорил посыльный, когда они миновали большие дубовые ворота зала просителей и начали подниматься по лестнице. - Тут многие и по много дней ни как на прием попасть не могут, вот и бычатся всякий раз, когда рядом с ними кого-то внутрь проводят. Я-то привык уже, даже внимания не обращаю, так что и вы тоже не обращайте.
        Не зная, что на это ответить Айдек кивнул. Посыльный, видимо, счел это жестом одобрения и заулыбался.
        - Я вот вообще так считаю, что если денег нет, то и приходить сюда бессмысленно. Только время впустую потратишь и ни с чем уйдешь. Все же тут взрослые, все знают, как жизнь устроена. Дай монетку - дверки и откроются. Но ведь нет же, находятся такие… кхм… упрямцы, что хотят нас измором взять. Только гиблое это дело, господин, мы тут, самая что ни на есть неприступная крепость и осадой нас не проймешь. Всегда так было и, хвала богам, всегда будет. Так зачем тогда на публику кочевряжится, а? Зачем вот?
        Айдек неопределенно пожал плечами.
        - Вот верно, не зачем. Только себе кровь портить, а дело свое так все равно решить не удастся. Да-да. Не удастся. У нас знаете, по секрету вам скажу, если кто вдруг на принцип идет и простую человеческую благодарность проявлять не желает, то потом сам не рад оказывается. Мы-то всегда видим, что не по бедности человек, а именно из-за дурного характера монеты не подает. Так он от нас потом такой принцип в ответ получает, такой принцип, что сам потом себя, дурака, и всех предков своих клянет, за то, что ума ему не дали. Но вот вы, сразу видно, господин достойный и традиции уважаете. Экую горку монеток Скофе отвалили! Вот все бы так, честное слово.
        Айдек где-то предполагал, что несколько обсчитался с вознаграждением привратника, но только сейчас начал понимать на сколько именно. И самым паршивым тут было то, что теперь он просто не сможет дать болтливому Махаловетто меньше, не попав в его список врагов и… «кхм… упрямцев».
        Миновав длинный коридор, они вышли в продолговатый зал, уставленный массивными столами за которыми, пригибаясь почти к самой поверхности, сидели несколько десятков писцов. В зале царила абсолютная тишина, которую нарушал лишь монотонный скрип перьев и стилусов.
        Его провожатый тут же жестом дал понять, что шуметь тут не стоит. Подведя Айдека к одной из дверей, он постучался, зашел ненадолго внутрь, а потом, вновь появившись, произнес шепотом:
        - Господин, вы пока тут постойте. Господин старший нотарий скоро вас примет.
        - Спасибо, - сказал Айдек и перетянул Махаловетто пригоршню монет.
        - Это вам спасибо большое, - заулыбался здоровяк. - Поклон вам, всех благ и благословений и скорейшего разрешения всех ваших вопросов. Ну, а мне пора. Служба. Обратную дорогу, думаю, легко найдете. Тут заплутать при всем желании не получится. Выведут.
        Проводив взглядом посыльного, Айдек присел на небольшую лавку у двери за которой находился сановник. Вот и все. Он тут и до того шага, к которому он готовился столько лет, остается всего ничего. Он был уверен, что его имя и та сумма, что ждала старшего нотария Лисара Питойю легко, а главное быстро, решат заветный вопрос и именно так, как нужно. Да и сложно было представить ситуацию, в которой ему могли бы отказать.
        Скрип, издаваемый писарями, действовал на него усыпляюще и очень быстро фалаг начал клевать носом. Кажется, он даже успел ненадолго задремать, когда из-за двери послышался хриплый голос.
        - Войдите.
        Айдек тут же вскочил с лавки и прошел внутрь небольшого темного кабинета, в котором, у заваленного свитками и дощечками стола, сидел седой мужчина, одетый в красную тунику, вышитую черным орнаментом накидку и красную шапочку. Он смотрел на Айдека хмурым тяжелым взглядом, словно бы изучая, а его тонкие сжатые губы слегка подрагивали. Фалаг заметил, что на шее сановника виднелся краешек уходившего под складки накидки рваного шрама, а на левой руке не хватало двух пальцев. Да и сам его вид, его поза, говорили, что меч и доспехи были совсем не чужды этому человеку.
        В военной палате часто оказывались образованные ветераны и даже бывшие командиры, которые, выйдя в отставку, так и не нашли в себе сил или желания расстаться с тагмой. И сидевший перед ним сановник явно принадлежал к их числу.
        - Представьтесь, - сухо проговорил он.
        - Айдек Исавия, фалаг шестнадцатого знамени второй домашней кадифарской тагмы.
        - Исавия? - левая бровь сановника изогнулась дугой, а правая, напротив, превратилась в прямую линию. - Мне знакомо это родовое имя. Вы…
        - Я сын Кирота Исавии, бывшего стратига первой походной кадифарской.
        - Ваш отец доблестно проявил себя во время войны с рувелитами. - Лисар Питойя одобрительно кивнул головой. - Я лично не знал его, но слышал много достойных слов, от людей которых я уважаю. Говорят, именно он удержал натиск предателей на правом фланге в битве под Афором.
        - Так и есть. Насколько я знаю.
        - Славная была битва. Моя самая первая. А ее, как и первую женщину, никогда не забудешь, - мечтательно проговорил сановник. Черты его лица на мгновение сгладились, а в уголках губ проскочила легкая тень улыбки, но почти сразу он вновь принял свой прежний строгий вид. - Впрочем, я отвлекся. Лисар Питойя, старший нотарий учета тагм, а в прошлом фалаг четвертой походной кадифарской. Чем я могу вам помочь, Айдек Исавия?
        Вот и он, долгожданный момент истины. Айдек открыл было рот, но неожиданно понял, что заготовленный и сотню раз отрепетированные слова застыли в его горле. Они стояли плотным комком и не желали вырываться наружу, затягивая паузу до неприличных размеров. Лисар вопросительно поднял бровь. Айдек тут же сглотнул, закашлялся, а потом выпалил скороговоркой:
        - Я желаю перевестись на службу в другую тагму.
        - Чем это вас не устроила вторая домашняя? - удивленно проговорил сановник. - О службе в Хайладской крепости говорят либо хорошее, либо очень хорошее. Листарг там достойный и благородный человек, жалованье, насколько мне известно, платят повышенное и всегда вовремя. Да и служба - одно удовольствие. Даже город покидать не надо. Многие, особенно из числа тех, что не грезят военной добычей, сочли бы за счастье туда попасть. Так извольте объяснить, чем же она вас не устроила. Или дело в личном конфликте?
        - Никаких конфликтов. Она не устроила меня тем, что служа в домашней тагме не покинуть Кадиф.
        - Да? И куда же вы желаете тогда направиться, фалаг?
        - Я хочу в пограничье. На север. В земли харвенов.
        На этот раз Лисар Питойя посмотрел на него с интересом и, как показалось Айдеку, даже с некоторым уважением.
        - Сколько вам лет? - спросил он.
        - Двадцать шесть. Я уже пять лет командую знаменем. У меня вполне хватает опыта и знаний, чтобы достойно послужить государству на новых рубежах.
        Сановник хмыкнул, а потом встал и расстегнул застежку накидки у горла, обнажив уродливый плохо затянувшийся рубец.
        - Этот шрам остался у меня после удара кимранумской ромфеи. Они иногда делают их завершение зазубренными, чтобы рвать плоть своих врагов. И мне попалась именно такая. Вот скажите мне, фалаг, вы когда-нибудь встречали кимранума?
        - Не уверен, что доводилось.
        - Поверьте, если бы вы его увидели, то никогда бы не забыли. Это самые дикие, кровожадные и опасные варвары на всем свете. Свои тела они покрывают синими татуировками, а на скулах вырезают причудливые узоры. Из одежды предпочитают кожу и шкуры волков, за что их и прозвали волчьем семенем. Единственным достойным себя ремеслом их мужчины почитают войну и грабеж. Они не ведают страха и не проявляют жалости ни к кому. Даже к женщинам и детям. А что эти чудовища творят с пленными… скажу так: смотреть, как псы пожирают твои выпущенные кишки, это не самая дурная участь. Раньше мы редко сталкивались с ними. Ведь им приходилось пересекать Харланнские горы. Но теперь у нас появилась общая граница и боги мне свидетели, очень скоро эти демоны начнут проверять ее на прочность. Так скажите мне, сын Кирота Исавии, вы точно готовы к таким встречам? Готовы жить холодной глуши, где лишь дикие звери и ещё более дикие люди?
        - Готов.
        - К этому нельзя быть готовым, фалаг. Поверьте. Но ваш настрой мне нравится. Однако я не могу не спросить: зачем вам это? Речь же идет не о военном походе, где можно быстро сколотить состояние и прославиться, а о тяжелой и действительно опасной службе, которую не многие выбирают добровольно.
        Айдек вздохнул. У него скопилось много причин для такого шага. И в некоторых он едва находил смелости признаться даже самому себе. Не то, что сановнику, которого он видел впервые в жизни.
        - Мне кажется, что отправится туда мой долг, - произнес Айдек одну из многих правд. - В Кадифе и так безопасно. Тут нет врагов, и ничто не грозит государству и его покою. И у армии мало забот, в отличие от новых рубежей. Там я могу быть полезен.
        - Всем бы так следовать своему долгу, фалаг, - Лисар Питойя одобрительно кивнул, возвращая на место застежку. - Хотя вы и не совсем правы: в столице кроется куда больше угроз, пусть и несколько иного толка, чем на любой, даже самой дикой и необжитой границе. Впрочем, это совсем иной разговор. Да, я хочу вас сразу предупредить, что пока ещё не ясно, какие тагмы будут служить в новых землях. Проклятье, там сейчас вообще одна неопределенность. Нет ни власти, ни сановников, ничего. Даже непонятно, как называть то эту территорию… Впрочем, как только вернувшиеся тагмы попрощаются с ветеранами, отдохнут и пополнят свои ряды, некоторые из них точно отправятся обратно. И тогда я позабочусь, чтобы вы оказались в одной из них.
        - Спасибо! - выпалил Айдек и выложил на стол приготовленный заранее кошелек с монетами.
        Военный сановник смерил его суровым взглядом, а потом решительным жестом отодвинул от себя взятку.
        - Это лишнее, фалаг. Нет-нет, правда, уберите кошелек. Я его не возьму. Если бы вы просились о переводе в домашнюю тагму, разговор у нас был бы другим. Трусы должны платить за свою трусость. Но вы с теплого столичного местечка проситесь на границу. А это похвальное стремление, которое я, как ветеран, слишком сильно уважаю, чтобы взять за него хоть авлий. Так что служите и приумножайте славу государства фалаг. Во имя Великого Тайлара и да укроет вас нерушимым щитом Мифилай!
        - Во имя Тайлара! - ответил Айдек, опустив вторую часть. Лисар Питойя чуть недоверчиво повел бровью, но если у него и появились какие-то вопросы или сомнения, вслух он их озвучивать не стал. Лишь протянул Айдеку стилус и лист пергамента, на котором тот написал прошение о переводе. Сановник быстро его просмотрел, сделал пару пометок и положил наверх одной из возвышавшихся на столе стопок.
        - Хорошей службы на границе фалаг.
        Когда дверь за его спиной закрылась, Айдек вжался в стену, глубоко вдохнув спертый воздух, пропахший гарью, пылью, потом и чернилами.
        Вот и все.
        Долгие сомнения, метания и муки теперь были позади. Его будущее наконец-то принимало простые и понятные формы. Все что оставалось теперь сделать, так это поговорить с командиром тагмы и заручиться его одобрением. Ну а потом… потом пройдет месяц или два и он отправится служить в новое пограничье. В дикий и необжитый край, где есть лишь дикари, холод, бескрайние леса. И такие же бескрайние возможности. Может быть там он исполнит своё подлинное предназначение.
        Пусть Айдек и упустил свою войну, когда два года назад не послушал зов сердца и не нашел в себесмелости пойти против воли отца, поменяв тагму, Кадиф и пустой неуютный дом на жизнь походника. Пусть он просидел все сражения и избежал тягот, но новая служба давала ему шанс с лихвой искупить грех малодушия. И в этой новой земле, в этой новой провинции, которой ещё только суждено было принять тайларский закон и порядок, он мог обрести и новую жизнь и новую судьбу.
        На мгновение он подумал, а что если чудо свершиться и Ривна вдруг забеременеет? Но нет, этого не могло произойти. Прожитые годы показали им обоим, что союз их проклят и чужд Всевышнему. А если вдруг чудо и свершится… ну что же, семья сможет позаботиться о ребенке.
        Айдек торопливым шагом миновал зал писцов и большую приемную залу. Пройдя через высокую арку ворот, он спустился по лестнице, словно мальчишка перепрыгивая через ступеньки, и отправился в сторону Хайладской крепости.
        Пройдя по спокойным улицам Авенкара и миновав бушующею человеческую реку на Царском шаге, он пошел через жилые кварталы. Конечно, по главной улице города дойти было проще и быстрее, но царившее там столпотворение уж слишком действовало на нервы.
        Уже почти дойдя до Хайладской крепости, он вышел на Восточную базарную площадь квартала Хайладар. Хотя лавки уже давно открылись, почти все люди находились не возле торговых рядов, а у храма Радока, то и дело что-то возбужденно выкрикивая. И это было необычно, ведь все обряды Всевидящего бога времени совершались только на рассвете или закате, а не как не за два часа до полудня. Заинтересованный фалаг решил подойти поближе, осторожно пробираясь среди зевак.
        Толпа вокруг явно была раздражена и взвинчена. Люди напряженно переговаривались и переругивались, а с другого её края доносились обрывки речи не то жреца, не то глашатая. К сожалению, из-за общего шума, Айдеку не удавалось расслышать ни единого слова. Съедаемый любопытством, он начал активнее пробираться сквозь толпу. Зеваки толкали его локтями, шикали и возмущались, но заметив военную форму, всё же давали дорогу, бормоча нечто похожее сразу и на извинения и на проклятья.
        - Нет, ну вы слышите, что он несет! - запричитала полная женщина с корзинкой грязного белья в руках. - Да как же так можно! Да прямо перед домом богов! Люди, он же проклятье на всех нас наведет! На всю площадь порча падет! А как торговать и покупки делать?
        - Да заткнуть его надо и дело с концом, - рявкнул в ответ лысый мужик с волосатыми как у зверя руками. - И так слишком много уже послушали бредней этих. Эй, народ, неужто и дальше будем слухать как богов поносят?
        - А тебе если не нравится не слухай! - крикнул из толпы чей-то юный голос. - Да и нет твоих богов, истуканы одни каменные!
        - Че? Эй, кто сказал? Кто сказал сейчас! Да я тебя! Эй, мужики, и тут на наши святыни пасти раскрывают!
        - А он разве не дело говорит? - ответил ему ехидный девичий голос, от которого лысый вылупив глаза начал растерянно озираться.
        - Да дайте уже послушать, что он там говорит-то!
        Айдек с ужасом начал понимать причину столпотворения. Пройдя ещё немного вперед и распрямившись во весь рост, он увидел, наконец, того, кто заставил торговцев и их покупателей нарушить привычный ритм жизни базарной площади.
        У закрытых ворот храма стоял длинноволосый старик, одетый в порванную серую рубаху. Судя по тому, что покрывали ее большие пятна от грязи и разбившихся яиц, публике не слишком нравилось его выступление. Но он, словно не замечая этого, продолжал говорить слегка севшим голосом.
        - …В мире этом вы как дети, но лишены непорочности и чистоты душ. Вы грабите, лжете, предаете, распутничаете и усердствуете в каждом грехе своем и в каждом пороке. И тем навлекаете на себя гнев божий. Не тех каменных истуканов, коим вы в слепоте своей возносите мольбы и приносите многие жертвы, но гнев бога истинного. Бога единого, что сотворил всех и каждого и даровал нам мир этот. Но он отвернул от вас взор свой, ибо мерзки и противны вы ему стали. И хлещет он вас болезнями, войнами и бедствиями многими. И не иссекает чаша страданий ваших и не иссякнет вовеки. Но знайте, что суть всех горестей ваших - лишь в вашем грехе. В слабости и страхе, в неверии и жадности. Вы соткали себе покрывало мерзостей и мните, что укроетесь им от Божьего взора и гнева его, но знайте, что обернется оно для вас саваном. И не будетдля вас спасения, ибо жизнь вечная не примет грешников и лишь праведники ее познают!
        - Да что вы этому безумному пасть-то открывать позволяете! - взревел здоровый мужик с огромным пузом и длинной бородой. - А ну заткнись урод! Заткнись, я сказал!
        Брошенный им камень угодил старику в плечо. Толпа откликнулась гулом. Где возмущенным, а где одобрительным.
        От удара проповедник чуть пошатнулся и, хотя его лицо исказила гримаса боли, он продолжал говорить.
        - Человек есть творение бога. Часть бога. И поклоняясь ложным идолам, упорствуя в своем неверии и грехе, вы убиваете Божий огонь в себе и мире! Вы близите темные времена! Ибо отравленный скверной мир - суть мир темный. Мир горестей и торжества страданий!
        - Ща я тебе устрою мир торжества страданий, выродок ты этакий! - выкрикнул лысый мужик с волосатыми руками, неожиданно оказавшийся прямо рядом с Айдеком.
        Брошенный им камень рассек щеку старика.
        - Бог один! - продолжал тот, морщась от боли. - И истина лишь одна. Его истина. Лишь она дарует жизнь вечную человеку!
        - Вот и вали в свою вечную жизнь! - взвизгнула женщина с годовалым ребенком на руках, который испуганно жался к матери. Свободной рукой она бросила глиняный кувшин, точно попавший проповеднику в лоб. Старик рухнул на одно колено.
        - Слепцы, вы не понимаете, что мои страдания ничто, в сравнении с Забвением, на которое вы себя обрекаете! - прокричал проповедник, зажимая рану, из которой сочилась кровь.
        - Это мы ещё посмотрим! - раздался из толпы чей-то голос и сразу несколько камней попали в живот и ноги старика. Ещё один выбил ему передние зубы. Следующий - разбил бровь. Старик рухнул на каменные ступени, закрывая окровавленное лицо руками, но все новые и новые предметы летели из бушующей толпы, попадая ему в спину и голову.
        - Да что же это вы делаете, люди, вы же человека убиваете! - запричитала прилично одетая женщина с седеющими волосами, уложенными в высокую прическу.
        - А нечего было на богов и на нас хулу наводить, - ответил ей маленький мужчина в мясницком фартуке. - Тьфу, тоже мне праведник. Богохульник он и все тут. Хвала, что хоть не у храма Златосердцего своё выступление устроил. А то ежели бы он его обидел…
        Мужичок испуганно схватился за висевшие на его шее обереги и поплевал себе под ноги. Тело старика билось от попадающих в него камней, горшков, костей и всякого мусора, а каменные ступени и резные колонны храма заливала его кровь. Неожиданно позади толпы раздался свист и громкая ругань. Сквозь зевак, бесцеремонно толкаясь и работая деревянными дубинками, двигались семеро стражников, одетых в оранжевые рубахи, кожаные нагрудники и медные шлемы.
        Увидев их, несколько заводил тут же скрылись в притихшей толпе, переставшей бросать камни в скрючившегося и завывающего старика. Старший из стражников, шлем которого украшалоранжевый конский волос, оглядел сурово толпу, а потом, ткнув проповедника дубинкой, строго произнес.
        - Что за непорядок у вас тут? Чем провинился этот старик?
        - Хулу на богов возводил, господин, - выкрикнула из толпы какая-то женщина. - И нас, добрых кадифцев, поносил всякими словами. Однобожник он!
        - Правда, правда! - загудела толпа. - Богов клял! Все слышали! Нас оскорблял! Было!
        - Понятно. Что конкретно-то говорил?
        - Много чего, господин страж. Ой много чего и одно другого гаже. Что богов нет и молимся мы истуканам, - начала перечислять женщина. - Нас нечестивцами звал и говорил, мол от нас все зло, так как мы тут все лжецы, воры и распутники. А какая я распутница? Я честная тайларская женщина и только своего мужа знала. Детишек вот четверых рощу, а он меня в блудницы записывает и проклятиями грозит. Ну разве можно так и о честных людях? А?
        - Нельзя! Нельзя! - загудела толпа.
        - Но гаже всего, что он о богах так отзывался, господин страж, - не унималась она. - И где только, вы посмотрите: у храма самого Радока!
        Стражник грозно посмотрел на корчившегося старика, а потом ударил его окованной палкой по ребрам, от чего тот завыл, словно больная собака.
        - Ясно, - проговорил он. - Так, парни, у нас тут явно оскорбление богов и граждан, а так же крамола на государство. Берем его парни.
        - А в толпе его слова кое-кто поддерживал, господин страж, - неожиданно заорал волосатые руки. - Я сам слышал. Парень, щупленький такой был. И это, девка ещё. Да ещё…
        - Как точно выглядели?
        - Да я что, помню что ли? Людей то вона сколько!
        - Раз не помнишь, то и рот не разевай, - строго ответил ему страж. - Что я теперь каждую девку, что ли схватить должен? Нет? Ну вот и ладно. Так, кто в свидетели пойдет?
        - Я пойду, - отозвалась родившая четырёх детей женщина, выступая вперед из глубины толпы.
        - И, это, я тоже, - сказал волосатые руки.
        После них в толпе нашлось ещё несколько свидетелей.
        - А вы, господин, не желаете ли засвидетельствовать хулу на богов и государство? Слово воина, оно бы весомым было. Для судейских сановников.
        Айдек не сразу понял, что командир стражей обращается именно к нему. А когда сообразил, замотал головой.
        - Не могу я. Срочная служба.
        - А, понятно. Жалко, конечно, но понятно. Дела военные. Не чета нашим, поди. Ну, не смею вас тогда отвлекать господин. Парни, берите этого под руки, только аккуратнее, чтобы по дороге его Моруф… ну или как там у этих однобожников верится. Короче, чтобы не подох он.
        Стражи подняли едва живого старика и понесли сквозь редеющую толпу, которая постепенно начала разбредаться по своим делам. Айдек так и остался стоять возле храма бога судьбы, пока площадь возвращалась к своей обычной жизни, вновь заговорив сотнями голосов и звуков. Но фалаг почти их не слышал. Он был зол и злился все сильнее. Зол на старика, который погубил себя это дурной проповедью, но ещё больше - на самого себя.
        Глупый, несчастный старик. Кого он хотел тут просветить? Кому хотел открыть глаза на истину? Этой толпе? Так ей нужны лишь хлеб и развлечения. И одно из них, причем самое излюбленное, кровавое, он сегодня им и устроил. А ведь для них, для алавелинов, сейчас были не самые дурные времена. Праведных уже давно не преследовали, не устраивали облав и публичных расправ, как это происходило ещё каких-нибудь лет тридцать назад. Сегодня, если не кричать о своей вере и хранить ее в сердце, оставляя между собой и богом, как делал это сам Айдек, можно было жить спокойно и даже многого достичь. Но нет же, постоянно находились те, что шел проповедовать к толпе, примеряя роль мученика.
        И все же, совершенное им было поступком. Деянием веры. А что сделал Айдек?
        Промолчал. Как и всегда.
        Он спокойно стоял и наблюдал, как его единоверца забивают камнями. Но разве мог он сделать хоть что-то? Разве мог он хоть как-то повлиять на участь этого несчастного? Конечно, можно было встать рядом с ним, и принять мученическую смерть за их общую веру. Но Айдек не был мучеником. И не желал им становиться. Он хотел жить. Жить по своей вере и убеждениям, но жить.
        Неожиданно его мысли были прерваны настойчивым подергиванием за край рукава. Он обернулся и увидел стоявших перед ним девочку лет одиннадцати и мальчуган, которому на вид было от силы лет девять.
        Русые волосы заплетенные в косы, круглые лица и широкие носы, выдавали в них вулгров, а чумазые лица и грязная, местами порванная одежда говорила, что живут они на улице.
        - Господин! Любовь, господин! - обратилась к нему на ломаном тайларен девчонка. - Чистая. Нет хворь. Любить ртом три ситал, любить внизу пять ситал! Десять ситал и любить везде!
        - Пошла прочь! - процедил он сквозь зубы, с отвращением отдeрнув руку. Девочка попыталась снова поймать его рукав, продолжая упорствовать.
        - Господин хочет мальчик? Брат любить ртом за три ситал! И сзади! Брат любить сзади! Семь ситал господин! Пятнадцать ситал и любить нас вместе!
        - Прочь я сказал!
        Айдек с силой оттолкнул еe, от чего девочка упала на мостовую, и зашагал прочь, слыша, как вдогонку ему несутся грозные слова на шипящем наречии. Пройдя немного вперед, он не в силах сдержать любопытство обернулся. Рядом с детьми стоял крупный смуглый мужчина в шерстяной тунике и соломенной шляпе. Переговорив с девочкой, он сунул ей серебряные монеты и взяв под руку мальчика, повел в сторону одного из переулков. Довольная проститутка тут же спрятала полученные монетки, и начала выискивать новых клиентов, дергая за рукав и края накидок мужчин у торговых прилавков.
        Фалаг скривился и произнес короткую молитву очищения от греха. Безлюдным и пустым этот город нравился ему куда больше.
        Словно желая обогнать собственные мысли, он почти бегом отправился к Хайладской крепости.
        Бывшая частью внутренней городской стены, она была намного старше современного Кадифа и, несмотря на многочисленные перестройки, её архитектура до сих пор носила четкий отпечаток древнего царства. Невысокие, широкие внизу и сужающиеся к вершинам круглые башенки, лишь немного возвышались над крышами окружающих ее домов, а толстые стены с раздвоенными зубцами и вовсе скрывались за ними, словно признавая превосходство поглотившего её города.
        Когда-то давно тут был расквартирован джасурский гарнизон, охранявший покой порта Каад и сдавший его почти без боя Великолепному Эдо. Теперь же крепость служила домом Второй домашней тагмы. Полутора тысячи воинов, что обычно коротали свои дни за тренировками, редкими патрулями по городским улицам и частыми играми в составные кости или «колесницы». Но вот уже как два шестидневья от привычной размеренной жизни не осталось и следа. И дело тут было совсем не в недавнем триумфальном возвращении армии или затянувшихся народных гуляниях.
        Стоило Айдеку миновать ворота, как внутренний двор встретил его суетой строившихся в ровные линии воинов. Хвала Единому, он все же не опоздал к общему полуденному смотру. Бегом преодолев оставшееся расстояние, фалаг встал возле своего знамени, кивком поприветствовав солдат.
        Листарг Эдо Хейдиш появился почти сразу. Он вышел из главной башни крепости в сопровождении трех арфалагов, дюжины сановников и нескольких незнакомых воинов, а рядом с ним, одетый в кольчугу, белый панцирь и такой же белоснежный плащ, шел молодой мужчина. Он был высок, хорошо сложен, красив, а его длинные черные волосы слегка колыхались на ветру. Это лицо, осанка и твердый шаг сразу узнались фалагу. Он уже видел этого человека - причем недавно и совсем близко, когда нес со своими воинамикараул, во время триумфального возвращения армии. Правда, тогда Лико Тайвиш был одет в ритуальные красные доспехи.
        Командиры шли медленно. Грузный и уже разменявший пятый десяток лет Хэдиш шагал с явным трудом, прихрамывая на левую ногу, от чего молодой и порывистый полководец постоянного его обгонял, а потом останавливался и ожидал листарга тагмы. Хотя он и пытался не подавать виду, но Айдек слишком хорошо знал своего командира, чтобы сразу понять, насколько его раздражала эта ситуация.
        Поравнявшись со знаменем Айдека, командиры вновь остановились.
        - Как видите, господин Тайвиш, - проговорил листарг, обводя рукой строй воинов. - Вторая домашняя тагма исправно несет свою службу и в нашем великом городе как всегда мир и порядок. Так что беспокоиться тут не о чем.
        - Правда? А мне рассказывали, что Аравенны нынче неспокойны. Поговаривают, что там разгул банд и льeтся кровь. Стычки происходят чуть ли не каждый день. Повсюду насилие и грабежи…
        - Там всегда неспокойно, господин Тайвиш. Всегда было и всегда будет. Как по мне, так боги прокляли это место и поменять там что-то можно только спалив до головёшек. А что до бунта - так его уже как два месяца как ждут, чуть ли не каждый день пророчат. И год назад пророчили. Да только все не начинается он и не начинается. И это неудивительно - местные там друг дружку больше чем нас ненавидят, а потому к объединению и организации неспособны. Так что беспокоится не о чем. Как я и говорил - у домашних тагм все под контролем и мы…
        - Бунт! - словно в издевку над его словами, раздался чей-то истошный вопль.
        Полторы тысячи воинов как один развернулись на раздавшийся окрик. В ворота крепости вбежал взмыленный человек в разорванной и окровавленной военной рубахе. Почти сразу он рухнул на колени, подняв небольшое облачко пыли и песка, и проорал, задыхаясь, охрипшим голосом.
        - В Аравеннах… напали на стражей, сановников. Убили. Там толпа. Толпа идет! Все громит. Прямо в гавань. Не меньше тысячи. От восточного рынка.
        - Как всегда мир и порядок, говорите? - Лико Тайвиш резко развернулся к побелевшему Эдо Хейдишу. В глазах юного стратига заблестел недобрый огонек азарта, а губы расплылись в хищной улыбке. - Кажется, аравенский сброд, вопреки всем вашим заверениям, решился-таки побунтовать. Листарг, я желаю участвовать. Знаю, что вам нужен приказ, но ваша тагма сейчас ближе всего, а время ждать не станет. Пусть пять знамен третьей линии отправятся напрямую к гавани, ещё пять заблокируют главную улицу. Бойцов первой линии расставьте на всех выходах из квартала, а вторая линия в полном составе пусть направляется к источнику мятежа. Так мы успеем пресечь беспорядки, пока они ещё не охватили всю гавань.
        - При всем уважении, но у домашних тагм свой стратиг и я не обязан подчиняться вашим приказам.
        - При всем моем уважении, листарг, подумайте вот о чем: я великий стратиг, сын Первого старейшины и на днях стану главнокомандующим, то есть и вашим непосредственным командиром. Но если для вас это не аргумент, то напомню что я только что покорил целую страну. А сколько стран покорили вы, листарг? Возможно я просто слишком долго отсутствовал, и пропустил все организованные в вашу честь триумфы. Так ведь листарг?
        По рядам солдат пронеслось удивленное перешептывание, сменившееся полной тишиной. Никто и никогда не позволял себе говорить с их командиром в таком тоне. По крайней мере, публично. Командующий тагмы смерил Лико Тайвиша тяжелым взглядом. Айдек видел, как задрожали его губы, а пальцы сжались в побелевшие кулаки. Казалось, что сейчас он, потеряв остатки самообладания, выхватит из ножен меч и ринется в атаку. Безнадежную и самоубийственную атаку. Все в армии были наслышаны о боевых навыках юного полководца, что не раз лично водил своих воинов в наступление и дрался с ними плечом к плечу в самых жарких битвах. Ну а Эдо Хейдишу последние лет десять доводилось сражаться лишь со слишком жёстким куском говядины на тарелке.
        Уловивший настрой командира тагмы стратиг повернулся к нему и чуть раскрылся, словно приглашая исполнить задуманное. Его рука еле заметно шевельнулась, потянувшись к висевшему на поясе мечу, но Хейдиш уже признал своe поражение. Опустив глаза, он произнес слегка охрипшим голосом.
        - Арфалаги, фалаги, вы слышали приказ нашего будущего главнокомандующего. Исполняйте.
        - Правильный выбор, листарг.
        - Учтите, что я этого так не оставлю. Синклит ещё узнает о вашем поведении, - последние слова он проговорил в полголоса, явно не желая превращать их тему для вечерних пересудов тагмы.
        - Очень на это надеюсь, - улыбнулся ему в ответ стратиг. - А заодно там мы обсудим как же вы допустили, чтобы в столице произошел бунт.
        Фалаги и старшины уже раздавали приказы, выстраивая колонны солдат сначала к оружейным, а потом к выходу из крепости. Покинув еe, они почти сразу разделились, выполняя замысел Лико Тайвиша, и направились к своим позициям.
        Пока они шли через казавшуюся вымершей Аравенскую гавань, Айдек судорожно вспоминал всe, что ему рассказывали во время обучения. Он ещё не был в настоящем бою, да и во всем, что хоть отдаленно, напоминало бы настоящий бой. Да, за время его службы случались беспорядки, но ни одно из подобных происшествий ещё не приходилось разгонять домашним тагмам. Обычно уже одного вида солдат хватало, чтобы разгоряченная толпа тут же успокоилась и, вступив в переговоры с чиновниками, разошлась по домам. Но сегодня всe могло обернуться совсем непредсказуемым образом. Ведь среди аравенского сброда не было граждан, и они успели убить нескольких сановников. А стало быть, у тагм было полное право действовать любым, даже самым жестким из возможных методов.
        Но сама мысль, что ему придется отдавать приказ колоть копьями и рубить мечами не защищенную доспехами плоть носильщиков, торгашей и рабочих мастерских, вызывала у Айдека оторопь.
        Война - какой она должна быть - это состязание воинов. Подготовленных духом и телом мужчин. И бунты, особенно зашедшие не слишком далеко, не имели с ней ничего общего. В них не было чести и славы. Не было возвышающего воинское ремесло достоинства. Не было равенства. Только ненависть. Ненависть людей, что ещё недавно уживались по соседству. И кровь, которую, возможно, предстояло пролить и ему самому.
        Дойдя до восточного рынка, воины остановились. Небольшая площадь оказалась почти полностью разгромленной. Повсюду валялись перевернутые лотки торговцев, остатки товара, который не унесли с собой погромщики, сломанные тележки и искореженные тела убитых. Местных, судя по виду и остатками одежды. А на противоположном крае, возле здания, которое было лавкой ростовщика, лежали пятеро мужчин, одетых в кожаные доспехи и медные шлемы.
        Недалеко от них, на балке с вывеской, висел связанный человек, одетый в желтую накидку и круглую шапочку сановника торговой палаты. Его лицо напоминало один сплошной кровоподтек, из разорванной штанины торчала сломанная кость, а на животе зияла глубокая рваная рана, из которой свисали облепленные мухами кишки.
        Из рядов воинов вышел Лико Тайвиш и в полном молчании подошел к подвешенному телу. Перевернув валявшуюся неподалёку бочку, он подставил ее рядом, взобрался наверх и перерубил веревку. Безжизненное тело рухнуло у его ног.
        - Унесите отсюда тела погибших граждан, приведите их в должный вид и отдайте родственникам. Передайте им, что великий стратиг Лико Тайвш разделяет с ними боль и оплатит похороны. Воины, мы обязаны догнать этих преступников и остановить царящее здесь насилие! Таков наш долг.
        Определить куда направилась бушующая толпа, не составляло особого труда. Одна из улиц ощутимо отличалась следами свежего разрушения: у некоторых домов были выломаны ставни и сбиты двери, а внутри явно успели похозяйничать. Временами на стенах попадались пятна крови, пару раз солдаты встречали трупы, валявшиеся прямо в канавах. А вскоре улица наполнилась сотнями кричащих на разных наречиях голосов.
        Бойцы второй линии догнали толпу как раз на небольшой площади со старым разбитым фонтаном посередине. Погромщиков на вид было несколько сотен - в основном мужчин, со смуглой, молочно-белой или отдававшей красным кожей, скрюченных, с испещренными оспинами и опухшими лицами. Они были одеты в разное грязное тряпьё, вооружены, если это можно было так назвать, ножами, палками, топорами, а то и просто камнями.
        И, похоже, вся эта толпа была пьяна. Вонь немытых тел, крови и гнили, мешалась с запахами кислого вина, браги и пива.
        Одного взгляда на эту кричащую массу было достаточно, чтобы понять, что это даже не бунтовщики. Это действительно был сброд. Худшее из того, что могло явить человечество. Даже тут, в трущобах Аравеннской гавани, они были отбросами. Такие как они жили в вонючих норах и подвалах, не смея показаться наружу при дневном свете, выползая лишь по ночам. Но пролитая сегодня кровь и начавшиеся беспорядки, похоже, разбередила их, опьянив безнаказанностью. Вот и сейчас в толпе кого-то убивали, насиловали, или просто избивали, потрошили лотки купцов, а близлежащие дома взламывали, вынося оттуда все, что казалась хоть немного ценным.
        Айдек поймал себя на мысли, что от вида этой смрадной массы человеческих отбросов, ему стало легче. Терзавшая его всю дорогу сюда совесть обретала покой. Его душа успокоилась. Свербящее чувство несправедливости и неправильности происходящего перестало рвать и выворачивать наизнанку его нутро. Он больше не жалел их и не боялся того момента, когда ему придется отдать приказ своим солдатам. Ему уже было неважно, что сподвигло тех людей на площади учинить самосуд над тайларскими властями. Ведь перед ним стояли не люди, но мерзкий и свирепый зверь. Худшие из худших, жаждавшие лишь крови. И фалаг был готов к любой развязке.
        Эти люди были порождением скверны. В них не осталось и крупицы света Всевышнего, если он вообще у них был. А посему, жалость к этим отродьям сама по себе была грехом. Аравенны выпустили своих демонов и их нужно было усмирить.
        Увидев вышедших на площадь солдат, что перестраивались в боевой порядок, бесчинствующая толпа тут же замерла и сжалась. На воинов домашней тагмы сотнями полных страха и ненависти глаз взирало чудовище из трущоб. Ещё недавно оно считало, что ему удалось захватить кусочек мира. Что оно вольно делать с ним все, что ей вздумается и никто не посмеет ему противостоять. Но теперь, ощетинившись копьями и отполированными щитами, на неё напирал Тайларский бык. И в его поступи слышалась неминуемая смерть.
        Некоторые стоявшие по краям побежали, или пытались бежать: кое-кого хватали за одежду и тащили обратно. Другие же, напротив перехватывали покрепче оружие, явно готовясь к бою, но Айдек кожей чувствовал, как ужас и безумие сковывает этих людей. И они должны были бояться. Должны были почувствовать всю глубину своего грехопадения и неизбежность кары, за все совершенное ими.
        - Сегодня вы убили сановника и пятерых стражей города, - прокричал вышедший из рядов солдат Лико Тайвиш. Сделав пару шагов навстречу толпе, он остановился и, скрестив руки на груди, оглядел ее с полуулыбкой. - Пролив их кровь, вы поставили себя вне закона. Ведь подняв руку на них, вы подняли ее на сам Тайлар. А всякая рука, что замахнется на государство, должна быть отсечена. Таков наш закон. Но я хочу дать вам шанс сохранить свои жизни. Я позволю вам искупить те страшные преступления, что были совершены сегодня. Слушайте меня, я, великий стратиг Лико Тайвиш, обещаю, что всякий, кто прямо сейчас бросит оружие и встанет на колени, останется в живых. В наказание за свои поступки он будет заклеймен и продан в рабство. Так что решайте, жизнь вас ждет, или, - стратиг обвел рукой ряды своих воинов - смерть.
        Трущобный сброд зашептался и попятился. С их стороны площади была лишь одна улица, по которой можно было уйти, но вела она, насколько помнил Айдек, напрямую в гавань, где уже стояли воины третьей линии. И погромщики их видели. Должны были видеть. А значит, понимали, хотя бы на уровне чутья, что и отступать им некуда. Конечно, кто-то из них мог бы убежать через переулки или спрятаться в домах и подворотнях, но местные хибары так плотно жались друг к другу, что у большинства просто не было ни единого шансов на спасение. И толпа это знала. Знала и цепенела от ужаса перед своей судьбой.
        Неожиданно повисшую тишину прервали женские крики - какая-то чумазая и измазанная кровью полная женщина, из одежды на которой остались только сандалии, пролезла под ногами погромщиков и даже не пытаясь прикрыться, пошла в сторону солдат. Воины расступились и она, заламывая пальцы, дергая головой и что-то безумно бормоча себе под нос, прошла сквозь их ряды.
        Следом за ней, вспарывая погромщиков как плуг мягкую землю, из толпы вышел огромный мужчина. Он был на две головы выше каждого из толпы, широкоплеч, с могучими мускулистыми руками в которых сжимал кузнечный молот. Белая кожа, усы и русые волосы, заплетенные в косы, выдавали в нем представителя клавринских народов.
        Выйдя ровно на середину площади, великан исподлобья оглядел солдат, остановившись взглядом на Лико Тайвише.
        - Ты! - произнес он громоподобным голосом. - Член благородный, вздумал меня ставить на колени? Ты, червь! Слышишь меня? Я, Озар сын Грумьява бросаю тебе вызов и называю тебя трусом и бабой перед твоими людьми! Ну же сразись со мной тайларин и я докажу что все вы тут - тухлое дерьмо, а не воины!
        Сказав это, он смачно плюнул в сторону стратига. Толпа одобрительно загудела, а по рядам солдат пронесся возмущенный ропот. Линия подалась вперед, готовясь немедленно залить кровью этих подонков базарную площадь, но Лико Тайвиш остановил их жестом. Сделав шаг навстречу великану, он вытащил из ножен меч и указал им в его сторону.
        - Я - великий стратиг Лико Тайвиш, сын и наследник Первого старейшины Шето Тайвиша, и я принимаю твой вызов. Щит!
        Из рядов воинов тут же выбежали двое его телохранителей, но вопреки ожиданиям Айдека не попытались увести командира, уберегая его от явного безумства, а протянули ему большой круглый белый щит с выгравированным черным быком и остроконечный шлем с гребнем. Одев их, стратиг встал в боевую стойку и поманил к себе мечом клаврина.
        - Ха, ты не трус. И возможно даже не баба. Но все равно умрешь!
        Погромщик бросился на Тайвиша с истошным воплем. Размахнувшись молотом, он направил его в голову стоявшего неподвижно полководца, но в последний момент тот ловко поднырнул под руку противника, ударив его краем щита под колени, а потом, резко развернувшись, рубанул по спине. Клаврин рухнул на землю, выронив свой молот. Перебирая опустевшими руками воздух, он уставился на него так, словно впервые увидел тяжелую железку.
        Лико подошел к нему сзади и небрежным движением перерезал клаврину горло. Великан опустился на камни площади и под ним тут же расплылась лужа крови. Стратиг с холодной улыбкой повернулся к застывшей в немом изумлении толпе. Вытерев меч о рубаху мертвеца, он указал им на погромщиков.
        - Вы сделали свой выбор. Воины, убивайте всех, кто не встанет перед вами на колени! Вперед!
        Услышав его слова, толпа забилась. Словно затравленный зверь, которого кололи копьями или прижигали огнем, она металась в отчаянной попытке спастись. Одни пытались бежать, другие пытались сражаться, но большинство погромщиков просто падали на колени, в мольбе протягивая руки к солдатам. И воины Тайлара били их древками копий и кулаками. И сопровождая пинками, оттаскивали вглубь рядов.
        А впереди шла резня. Ножи, дубинки и тряпки, служившие одеждой оборванцам из аравенских подворотен, были плохой защитой от мечей и копий гарнизонных войск. Бандиты падали, словно спелые колосья под ударами серпа в руке землепашца, а кровь лилась ручьями по старым камням площади.
        Знамя Айдека находилось на задних рядах, и бой, если это можно было назвать боем, доносился до них лишь в форме истошных воплей, рева толпы и лязганья железа о железо. Их заботой были сдавшиеся преступники.
        Айдек раздавал команды свои людям, ходя между связанными бунтовщиками. Вблизи они казались ещё уродливее. От вони их тел резало глаза, а содержимое желудка отчаянно просилось наружу. Одетые в грязное тряпье, искалеченные, завшивленные, беззубые и покрытые оспинами, они сидели молча, уставившись в землю глазами выброшенных на берег рыб, и лишь тихо, совсем по животному, поскуливали.
        Это были обитатели самого дна. Самой глубокой и самой страшной пропасти, в которую только мог упасть человек. И стоя рядом с ними, единственное чего хотелось Айдеку, - так это сжечь собственную одежду, а потом долго-долго мыться в самой горячей воде, которую только смогло бы выдержать его тело.
        - Командир! - обратился к нему один из старших солдат. - Может мы их это, по трое вязать будем? Ну так, знаете, бочок к бочку и ноги промеж собой. А то больно много их что-то, как бы верёвки не кончились.
        - Действуйте, - нарочито безразлично проговорил фалаг, стараясь сдержать очередной приступ тошноты, подступившей к горлу.
        Дальнейшая судьба всей этой смердящей массы, что добровольно или не очень сдавалась сейчас солдатам, была хорошо известна. Таких как они не брали в домашнюю прислугу, не покупали для развлечений или работы в мастерских или в поле. Им не доверяли прокладывать дороги, строить дома или мести улицы. Единственное место, где подбирали подобные отбросы рода человеческого, находилось на востоке от города - в Барладских горах. Там, в родящих серебро и железо копях, рабство было лишь отстроченной, причем не на слишком большой срок, смертью. Смертью от голода, от болезней, от кнута надсмотрщика или обвала, что мог каждую минуту заживо похоронить сразу пару десятков человек, а то и просто от усталости и изнеможения.
        И жители Аравенн знали про это. Не могли не знать. И сидя сейчас связанными на камнях площади, они понимали, какая судьба их ждет.
        Неожиданно кто-то из пленников схватил Айдека за край плаща и резко потянул. Фалаг обернулся, схватившись за меч. Прямо перед ним сидел поджарый мужчина средних лет с бледной кожей и немытыми русыми волосами, заплетенными в две косы.
        - Господин, послушайте меня господин! Ошибка тут! Отпустите меня, пожалуйста. Не при делах я совсем. Не из этих я. Не пришлый какой. Этрик из вулгров. Не громил я ничего. Никому зла не делал. Ошибка это!
        - Если ты невиновен, то не пострадаешь. Власти разберутся.
        - Ага, как же. Разберутся. Я же знаю куда вы нас. В шахты эти, в Барладах которые. Всем скопом туда. А оттуда ходу нет. Знаю. Слышал. Я ж сгину там. Живьем сгнию. Понимает, господин? Сгнию! Я же не из этих - он кивнул в сторону своих связанных соседей. - Я ж нормальный. Как это, за-ко-но-по-слу-шный, вот. В доках работаю, суда разгружаю, тележку вожу до рынка али складов. Честный я. Случайно меня взяли. Ну совсем случайно. Просто не там оказался. Всеми богами и кровью предков клянусь - никого я не громил не резал. Ну отпустите вы меня. У меня же дети! Жена. Мать старая, больная. Сыновья. Дочка скоро замуж выйти должна. Как они… да как я… боги!
        Он зарыдал, уткнувшись головой в колени. Его тело забилось в судорогах, а потом, резко откинув назад голову, мужчина завыл. Завыл громко, словно стараясь вложить в этот крик всю боль, страх и отчаянье, что были внутри него. Стоявший рядом солдат дернулся от неожиданности. Выругавшись, он с силой ударил его в живот древком копья, отчего представившийся носильщиком мужчина захлебнулся криком, упал на землю и, поджав ноги, тихо заскулил.
        Айдек пристально на него посмотрел. Из одежды у пленника остались лишь порванные штаны из зеленой шерсти и сапоги из грубо выделанной кожи. Хотя тело его и покрывали свежая грязь и кровь, оно было довольно чистым - ни струпьев, ни расчесов или язв, да и шрамов почти не было заметно. Вполне возможно, что вулгр и не соврал. Тем более, что говорил он на весьма сносном тайларене, а среди обитателей Аравенн такое встречалось не так уж часто. Он вполне мог оказаться случайной жертвой, этой скорой и быстрой расправы. А мог и соврать - и под шумок, присоединившись к громящей всё и всех толпе, тоже успеть пограбить.
        Но фалаг не мог ему помочь. А главное - не хотел этого делать. Вся эта кричащая, стонущая и ревущая масса вызвала у него только брезгливость и тошноту. Единственное, о чем он мечтал сейчас, чтобы все это побыстрее закончилось и воды памяти размыли все воспоминания об этом мерзком дне.
        О Единый! Как он вообще мог тревожиться о судьбе этих проклятых? Все они, все до одного, были грешниками, что своим существованием отвращали от этого мира взор Всевышнего. И очищая эту человеческую скверну с улиц Кадифа, они очищали мир.
        Когда все бунтовщики были связаны, бежали или погибли, воины соединившихся двух линий отконвоировали их в Хайладскую крепость, проведя по улицам города раздетую и избитую толпу. Горожане смотрели на нее со смесью страха и любопытства, кто-то подбадривал солдат, иные кидались всяким мусором в связанных, а один раз какой-то пьяный мужик в кожаном фартуке даже бросился на пленника из фальтов и несколько раз ударил его дубиной, разбив тому голову. Но в целом, путь до крепости был без происшествий.
        Остаток дня Айдек провел как в тумане. Вместе со своими людьми он, как и все командиры тагмы, распределял будущих невольников по камерам в подземелье, принимал военных и городских сановников, что-то рассказывал им, показывал арестованных. Конвоировал жителей Аравенн до дознавателей. Приводил их на организованный прямо в крепости суд и отводил обратно. Менял веревки на железные кандалы. Отправлял гонцов и посыльных. О чём-то докладывал и передавал команды своим солдатам.
        Лишь глубокой ночью всех командиров тагмы собрали в зале совета. За большим столом, в изголовье которого устало склонившись над табличками и листами пергамента сидел листарг Эдо Хейдиш и три арфалага, расположились около двадцати сановников военной палаты, дюжина дознавателей, трое чиновников из торговой палаты и все тридцать фалагов. Хотя стол и был большим, рассчитанным как раз на такие собрания, сидели они весьма плотно, прижимаясь друг к другу, толкаясь локтями и негромко переругиваясь.
        Айдек поискал глазами Лико Тайвиша, но стратига нигде не было видно. Похоже, что он так и не вернулся в крепость после стремительного подавления бунта.
        Вернувший себе бразды правления над тагмой Эдо Хейдиш, сидел нахмурившись и постоянно о чем-то переговариваясь с арфалагами. Он выглядел очень уставшим и словно бы постарел на пару лет. Даже седины в его волосах, казалось, стало немногим больше, а глаза ввалились, окрасив веки темной синевой.
        Когда все заняли свои места, а гул несколько поутих, листарг поднялся, тяжело опершись кулаками о стол, и проговорил охрипшим и усталым голосом.
        - Командиры, сегодня вам удалось подавить бунт в Аравеннах и подавить его в зародыше. Хотя моей заслуги в том и не было, ничто не мешает мне выразить вам свою благодарность и признательность. Спасибо вам, воины, - фалаги одобрительно застучали кулаками по столу. Командир тагмы дождался пока они закончат, а потом продолжил. - Как я уже сказал, вы сохранили мир и порядок в этом городе, хорошо почистив его от всякой швали. Надеюсь, что теперь у нас станет поспокойнее. Впрочем, все это общие слова. Теперь перейдем к конкретике. Фелтараимо, зачитайте нам итоги дня.
        Худой и длинный словно ветка старший писарь тагмы поднялся со своего места и, достав несколько табличек, начал зачитывать их содержимое скрипучим и невероятно тонким голоском.
        - Как удалось доподлинно установить в ходе дознания, беспорядки на Восточном рынке Аравенской гавани начались примерно за полтора часа до полудня, когда у сборщика податей Риветоно Айфаси возник конфликт с мясником Гунзараварой. Как утверждают очевидцы, на законное требование уплатить долг за третий месяц торговли, мясник, являющийся выходцем из Косхояра, грубо его обругал, а потом ударил козлиной ногой по лицу. Сопровождающие стражи тут же скрутили мясника, но на крики косхая сбежались его многочисленные родственники также работающие на этом рынке. Дальнейшие описания, как следует из протоколов дознания, впрочем, расходятся. Часть очевидцев клянется, что один из стражей ударил престарелую мать Гунзаравары, отчего у старушки начался припадок. Вторая же половина заявляет, что женщина сама бросилась на стража с половником и тот, отмахнувшись, нечаянно уронил её на землю. Как бы то ни было, после сего события родня мясника напала на стражей и сборщика податей, а следом к ним присоединились и многие другие работники рынка, его посетители и члены местных банд, что вероятно и учинили самосуд. В
дальнейшем, уже в самой толпе, начались ссоры и склоки, переросшие в погромы и грабежи лавок. Как утверждают очевидцы, дело было в том, что возможностью пограбить решили воспользоваться всякие отбросы, кои и пошли дальше, сея смуту и разрушения которые и были пресечены тагмой. В результате же непосредственно событий на северной базарной площади, среди солдат было убито трое, ранено семеро, в том числе один серьезно. Среди погромщиков погибло сто двадцать девять человек, семьдесят три ранено тяжело. Всего же арестовано было четыреста девять человек. Как было установлено позднее, среди них оказалось тридцать четыре этрика кои смогли подтвердить свое сословие. Все они отрицали свое участие в беспорядках и клялись богами, что оказались задержаны случайно. В силу невозможности установления их причастности или же непричастности к бесчинствам и убийствам сановника, каждый из них был высечен кнутом и оштрафован на триста ситалов. Остальные же, не имеющие сословий или принадлежащие к палагринам, будут в скором времени выставлены на аукцион без компенсаций, как впрочем, и штрафов, для их семей. Ущерб,
нанесенный городу и гражданам, пока подсчитать не удается.
        Он замолчал, перебирая таблички и пристально в них всматриваясь. Казалось, что он вот-вот продолжит свой отчет, но покопавшись в записях, сановник сел, не проронив больше ни слова. После него выступали арфалаги, каждый из которых подробно описал действия своей линии. Так арфалаг первой линии отчитался как проходила блокада квартала, а командир третьей - о том, как была блокирована гавань и пути отступления для преступной толпы. Громко посмеиваясь арфалаг Беро Шатрия поведал собравшимся о том, какой переполох среди купцов начался как только у кораблей показались солдаты.
        - Видели бы вы их панику, господа командиры. Суетились и бегали как крысы на пожаре, у которых хвосты заполыхали. Несколько торговцев при виде нас начали выбрасывать за борт ящики и бочки с товаром, как минимум трое прыгнули в воду и поплыли вплавь в сторону моря, видать прямиком в свои заморские дыры. А один экипаж и вовсе попытался поджечь суденышко. Клянусь богами, давно я так не смеялся. Особенно когда поджог у них не удался и они побежали на перегонки друг друга закладывать. Один, кстати, обещал даже привезти мне из Ирмакана сорок три наложницы, если я закрою глаза на его делишки. Уж не знаю, на что именно мне надо было закрывать глаза, но я все равно приказал его арестовать. Для порядка, так скажем. Ну а что было дальше, вы все уже знаете. Мои бравые ребята перекрыли улицу и знатно всыпали этому трущобному сброду. Потерь среди моих молодцов не было. Только одному какой то подонок откусил три пальца на левой руке.
        После него слово взяли несколько городских сановников, в меру подробно рассказавших о последствиях погрома в Аравеннах, и наконец, итоги подвел листарг, кратко повторив всё, что уже было сказано.
        Собрание было окончено. Командиры начали расходиться - большинство группками, явно желая завершить этот день парой кувшинов крепкого вина. Звали даже Айдека, но он лишь отмахнулся, пробурчав что-то об усталости и ожидавшей его жене.
        У него был ещё один разговор. И он не желал его откладывать.
        Дождавшись пока большинство покинет зал, он подошел к так и сидевшему над стопкой табличек и свертков Эдо Хейдешу.
        - Да, чего тебе Айдек? - устало проговорил листарг, массируя пальцами седые виски.
        Вблизи было хорошо видно, что его серые глаза стали почти бесцветными, а кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок. Он и вправду постарел за этот день. И Айдек готов был поспорить, что истинная причина столь быстрых перемен командира была совсем не в подавленных за пару часов беспорядках. На минуту он заколебался, а стоит ли тревожить его именно сегодня? Может лучше подождать более светлого и спокойного дня? Но Айдек понимал, что такой идеальный день мог никогда и не наступить, и задуманное нужно было исполнять сразу. Пока решимость не успела его покинуть.
        Вытащив из-за пазухи свернутый листок пергамента, он протянул его своему командиру. Тот взял, пробежался глазами, а потом посмотрел на фалага.
        - В походники, значит, собрался переводиться. В пограничье, - проговорил он мрачным голосом. - Вот скажи мне, Айдек, ты хоть раз за пределами Кадифара то бывал?
        - Нет, не бывал, - ответил фалаг после непродолжительного молчания.
        - И что, правда думаешь, потянешь такую службу?
        Айдек кивнул.
        - И с чего это ты так в этом уверен?
        Айдек молчал, опустив глаза. Он не мог ни как объяснить свою уверенность. Просто он знал, что там, в той дикой глуши, он будет на своем месте. Ему было плохо в Кадифе. Плохо во всем и особенно рядом с навязанной отцом язычницей, что даже не могла подарить ему ребенка. Его столичная жизнь была несчастливой. Она была пустой. Глупой. Бессмысленной. И он мечтал с ней расстаться. Он чувствовал всей своей душой, что именно там, вдали от этого гигантского города, его суеты, страстей и человеческой изнанки, что марала и пачкала любую красоту, он сможет лучше слышать голос бога и может поймет наконец его волю…
        - Чего молчишь? Неужели даже сказать нечего? Как же ты собираешься отправиться на границу, если даже не способен объяснить мне, своему командиру, на кой ляд она тебе сдалась?
        - Я знаю, что там моё место, - выжал, наконец, из себя Айдек, тут же поняв, как по наивному глупо звучат эти слова. Это были слова ребёнка. Мечтательного мальчика живущего в мире своих грез, а никак не мужчины и воина. Надо было сказать про возможные перспективы, которые открывала новая провинция. Про желание обогатиться или прославиться. Такие мотивы были бы понятны старому воину. Они бы сняли почти все вопросы. Но он сказал про место.
        - Место. Хым. Тоже мне придумал. Место. Ещё скажи, что таково твое предназначение. Айдек, мальчик мой, ты ведь уже не ребенок. Тебе ведь уже сколько? Двадцать пять, если не ошибаюсь? В таком возрасте ищут не место, а пост и должность. И тут они у тебя будут. Со временем, конечно, но будут. А что тебя ждет в пограничье? А? Да ничего хорошего. Вот скажи мне, а много ли ты знаешь о варварах? Готов поклясться всеми богами, что ты и видел их только тут, уже усмирённых и послушных. В ошейниках и цепях. Низведённых до статуса рабочей скотины, коей они все и являются. Но там, на границе, да и вообще в диких землях, они совсем другие. Они злые и необузданные. И все они жаждут нашей крови. Жаждут поквитаться за свежие раны и проигрыш. За потерянную землю и свободу. Так что скоро там снова будет война. Не такая как была. Другая. Но продлится она многие и многие годы. Пока мы окончательно, кнутом и мечом, не выбьем из них всю дурь и не научим слушаться приказов, как это было с вулграми. Но для этого придется приложить ещё столько сил… уверен, что они у тебя найдутся? Это не в Кадифе подвальную шваль
разгонять. Ты молод, Айдек, на твой век ещё большая война не выпадала, а я вот её повидал. И совсем-совсем близко повидал. Так что послушай старого ветерана. Не твоё это. Тут твоё место. В Кадифе. Вот тут и служи.
        Листарг взял в руки одну из табличек, всем своим видом давая понять, что разговор окончен, но Айдек так и остался стоять перед ним.
        - Ты все ещё тут? - поднял бровь Эдо Хейдиш.
        - Я принял решение, командир. Я менять его не намерен, - процедил сквозь зубы фалаг.
        - Великие горести! Вот ты как заговорил. Что, насмотрелся на этого щегла Тайвиша, что из диких земель вернулся и готов чуть ли не порфиру на плечи напялить? Неужели его слава покоя не дает? Так он то из Тайвишей. По сравнению с ними даже мой род так - мелочь и нищета, что уж про тебя, палина, говорить. Тебе его славу все одно никогда не сыскать. Ни здесь, ни на войне, ни ещё где. Но в Кадифе тебе рост обеспечен. Я твоему отцу слово дал и держать его дальше буду. А там ты только сгинешь без следа. И кончится на этом твоя история. Так что кончай уже из себя ребенка строить. Здесь живи.
        - Я не согласен. Я воин. Мой долг защищать государство. А от кого я буду его защищать в столице? От пьянчуг и грабителей?
        - Значит, поспорить хочешь, - губы листарга разошлись в грустной улыбке. - Ну что же давай - спорь. Убеждай. Докажи, что мне нужно отправить тебя на верную смерть в дикие земли, у которых пока даже названия то нет.
        Айдек тяжело вздохнул, опустив глаза. Не хотелось ему, чтобы все закончилось именно так. Совсем не хотелось. Эдо Хейдиш был старым другом его отца и Айдек знал его с детства. О Всевышний, да он и был ему почти как отец, особенно после того, как вся остальная семья Исавиев перебралась за город.
        Но иного пути, похоже, просто не оставалось. Да и кого он пытался сейчас обмануть? С самого начала он прекрасно знал, что все закончится именно так. Поэтому он и пошел сначала к сановникам.
        - Мне не придётся убеждать, командир.
        - Что значит, не придется? Ты что, в военной палате уже побывал?
        - Да, командир. Сегодня утром я продал прошение о переводе. Меня пообещали отправить в первую походную тагму, которая отправится на границу.
        Эдо Хейдиш откинулся на спинку стула, и устало помассировал седые виски.
        - Проклятое право первенства. Хотя и оправданное. Эх, Айдек, не думал, что ты так со мной поступишь. Мог бы хотя бы из вежливости, хотя бы в память обо всей доброте, что я к тебе проявлял, сначала со мной поговорить. Великие горести, видать и вправду пора мне на покой, раз мои же фалаги через мою голову действуют, а какой-то сопляк моей же тагмой как своей собственной командует, - листарг надолго замолчал, уставившись куда-то вдаль. Когда он продолжил, голос его стал тихим и безразличным. - Ладно, задержать или как то помешать тебе я уже не в силах, раз ты прошение написал. Право первенства походников незыблемо и не мне его оспаривать. Езжай на свою границу, если так припекло. Но только именем всех богов, Айдек, выживи там, пожалуйста, и целиком вернись. А то как мне тогда твоему отцу в глаза смотреть? Я же и так, получается, крепко его уже подвел, раз ты вместо службы в Кадифе, на саму Мисчею отправляешься.
        - Вы его не подводили, командир.
        - Как же не подводил? Ещё как подвел. И прямо сейчас подводить продолжаю, раз его сына от безумств оградить не могу. Знаешь, он ведь меня спас тогда, под Афором. А потом, спустя много лет, только об одной вещи попросил: чтобы его единственный сын в люди выбился. А в какие люди можно в диких землях выбиться? А? Только одичать, разве что. Нет, иные то, те, что духом погрубее, хорошо в такой глуши служат и много достигают, но ты то иного склада. Понимаешь, ты же молодой ещё, горячий. Ну и наивный по-своему. Тебе война героическим эпосом видится, а граница - землей чудес, где всякие разные подвиги совершаются. Но жизнь - она совсем иная. Поверь старому воину. И война - тоже другая. И когда ты всё это поймешь, то по ночам выть станешь и по столичной службе плакаться. Помяни мое слово. А дорог оттуда только две: смерть или отставка. И если с одной там проблем не будет, то до другой долгие года!
        - Я выдержу. Поверьте, командир. Не мое тут место.
        - Вот ведь заладил. «Не моё», «не моё». Упрямый же. Вот прямо как твой отец, честное слово. Он тоже, если, что в голову втемяшит - всё, ножом оттуда не выковырять.
        - Знаю, - улыбнулся Айдек и тут Эдо Хейдиш впервые посмотрел на него с теплотой.
        - Ты пойми, я ведь не от скверного характера все это говорю. Добра я тебе желаю.
        - И это я тоже знаю. Прошу вас, командир, поверьте. Я справлюсь. Со всем справлюсь.
        - Эх, пусть боги тебя услышат.
        «Бог» - мысленно поправил его Айдек.
        Глава седьмая: Большие и маленькие поручения
        Городская контора Торговой палаты расположилась на самом краю Авенкара в старом особняке, окруженным увитой виноградом высокой стеной и персиковым садом. Если не знать где искать, то очень легко было пройти еe стороной, даже не заметив резную бронзовую табличку, закрепленную на дубовых воротах. Слишком уж мало она отличалась от соседних особнячков.
        Когда Мицана в первый раз отправили сюда, он раз семь прошел мимо, так и не обратив на неё никакого внимания. Вероятно, он так бы и ушел, если бы из ворот нужного особняка не вышла целая делегация сановников в желтых одеяниях.
        Кто-то из новых друзей Мицана, то ли Сардо, то ли Лиаф Гвироя, оказавшийся удивительным знатоком города и его истории, рассказывал, что сходство с прочими особняками у конторы было совсем не случайным: раньше тут жила богатая семья купцов, сделавшая состояние на товарах из Фальтасарга. Да только при Убаре Алом Солнце они, как и многие другие, попали в немилость грозному владыке. Да попали так крепко, что когда сынка последнего из царей собственная свита истыкала ножичками и мантии взяли власть, не нашлось никого, кто смог предъявить права собственности. И как часто бывает в таких ситуациях, ничейный домик быстренько облюбовали сановники.
        Войдя внутрь, Мицан кивнул дремавшему на табуретке охраннику и миновав скрюченных писарей, корпевших над грудами глиняных табличек и листами пергамента, поднялся по резной мраморной лестнице на второй этаж, где за третьими по счету дверями располагалась приемная Ирло Фалавии - старшего скавия - сановника ответственного за выдачу разрешений и внесения записей в государственные свитки. Без хранившейся у него печати, ни одна сделка не имела статус законной, а посему такой человек был крайне полезен для многих дел господина Сэльтавии.
        За минувший с начала новой жизни Мицана месяц, он успел побывать во многих местах, из которых раньше его сразу бы вышвырнули. И весьма часто поручения заносили его именно к сановникам, которым он приносил то свитки, то таблички, то мешочки разного веса и наполнения, а то и просто устные послания. Но ни у одного из них, он не появлялся так часто, как у Ирло Фалавии. Воистину, он, похоже, был одним из лучших друзей теневого правителя Каменного города, и сегодня Мицану вновь требовалась его дружеские услуги.
        Уже подойдя к двери и собираясь постучать, Квитоя остановился. С той стороны доносились голоса. Один из них, тонкий, немного писклявый явно принадлежал сановнику, а вот второй низкий, гортанный, произносивший слова с ярким мефетрийским акцентом, был Мицану незнаком. Коридор был пуст и юноша мог не стесняться своего любопытства, почти вплотную прижавшись ухом к чуть приоткрытой двери:
        - Вы прэсите слишком мнэго, гэсподин! Слишком! Вы рэзарите мэю семью такими пэборами!
        - Во имя милости всех богов, Беашта, да как ты мог подумать, что я тебя разорю! Да и что за слово такое, поборы. Фу! От него веет грубостью, а мне казалось, что ты желаешь заручиться моей дружбой!
        - Две тэсячи! Вы прэсите две тэсячи сэталов, гэсподин!
        - Да, Беашта, всего две тысячи! Всего какие-то жалкие две тысячи! Вот смотри, Беашта, ты желаешь открыть лавку, в которой будешь продавать шерстяные ткани и открыть ты ее желаешь не где-нибудь в Аравенах, а на Восточном рынке квартала Кайлав. И не в каком-нибудь закоулке, Беашта, а на самой площади, которую ежедневно посещают сотни и сотни человек! Да что там сотни - тысячи! Ты хоть представляешь, сколько человек жаждет туда попасть, Беашта? Как много купцов и лавочников, ремесленников и мастеровых? Свободные места появляются там очень редко. И все же я, скромный служитель государства, хочу пойти на встречу именно тебе, Беашта. Я готов закрыть глаза на щедрые дары многих, чтобы помочь тебе воплотить свою мечту в жизнь, Беашта. И что ты мне предлагаешь? Каких-то жалких пять сотен ситалов? Да любой другой на моем месте просто выкинул бы тебя прочь за городские ворота наплевав в спину! Но только не я. Я слушаю тебя, Беашта, помогаю тебе и хочу за эту всего лишь уважения, Беашта!
        - Но сэмо здание, плэта поставщикам, нэлоги, закупки! Я и так в дэлгах и рэсписан дэ последнего авлия…
        - Вот что происходит, когда забываешь о благодарностях, Беашта. Но ты же сам мне рассказывал, что боги подарили тебе пять дочерей. Так продай одну из них в рабство.
        - Чтэ?!
        - В рабство, Беашта, в рабство. Продай одну из дочерей в рабство и тогда денег тебе, Беашта, точно хватит, чтобы дело твое возникло, а потом и пошло в гору! И вот не надо хвататься за сердце и краснеть, Беашта. Множество этриков так делает и никто из твоих соплеменников и родных не осудит тебя, Беашта, за такой шаг. Лучше подумай, сколь много пользы твоей семье принесет лавка, открытая в самом великом городе мира! Десятки поколений твоих предков, Беашта, только и делали, что гоняли овец по холмам Мефетры, перебиваясь молоком и сыром. А ты, Беашта, станешь торговцем. Да что там, почти купцом! У твоей семьи возникнет дело, Беашта. Дело, которое ты сможешь передать по наследству, превратив его в настоящие родовое призвание. И отделяет тебя от этого, Беашта, всего каких-то две тысячи монеток.
        - Я… Э… э… Мнэ надо подумать. Прэстите меня гэсподин.
        Мицан ели успел отпрянуть, когда одетый в серую тунику и широкополую соломенную шляпу невысокий мужчина выскочил из приемной сановника, сопровождая каждый свой шаг тирадой неизвестных, но вероятно весьма грубых и явно оскорбительных слов.
        - Сурово ты с ним, мог бы и скинуть немного, - произнёс юноша, входя в дверь.
        Одетый в жёлтую накидку и круглую желтую шапочку, из под которой выбивались жидкие засаленные волосы, старший скавий Ирло Фалавия сидел за большим столом, обмахиваясь, словно веером, глиняной табличкой. Его покрытые багровыми пятнами щеки были гладко выбриты и свисали до толстой шеи, что несколькими подбородками переходила в грудь и почти сразу начинавшийся необъятный живот. Услышав слова Мицана, он вздрогнул, от чего по складкам тела и одежды прокатилась волна ряби, но разглядев гостя, тут же заулыбался, обнажив неровные желтые зубы.
        - Ох, юный Мицан Квитоя. Не ждал увидеть тебя так скоро, но все равно - весьма рад, весьма рад. Прошу проходи, присаживайся. Может вина? У меня есть совсем недурное малисантийское…
        - Не откажусь.
        - Тогда возьми кубок вон оттуда, - сановник кивнул в дальний угол, где на небольшом столике стоял бронзовый кувшин и четыре маленьких кубка. Подойдя к ним, Мицан налил один до краёв и выпил в три глотка пряное и чуть сладковатое вино. Обновив его ещё раз, от чего Ирло Фалавия слегка поморщился, юноша сел на стул напротив старшего скавия, закинув ногу на ногу.
        - Что же до того мефетрийца, то нет, не слишком. Понимаешь ли, Мицан, мой проситель оказался крайне прижимист и скуп до неприличия. И в своем желании обрести наибольшую прибыль он граничил с непочтительностью, которую я так не люблю и не понимаю. Так что я просто показал ему ещё один путь… эм, решения нашей проблемы. Не знаю, успел ли ты его рассмотреть, Мицан… - сановник картинно скривился. - В общем, если его дочери хоть немного похожи на отца, то покупка для плотских утех им точно не грозит. Скорее всего, их бы купила какая-нибудь приличная семья как прислуг или нянек. Ведь всем известно, как трепетно и бережно относятся мефетрийцы к детям. Да и потом, всегда же можно выкупать обратно.
        - И все же, советовать продать дочь в рабство ради взятки…
        - Фу, какое грубое и несправедливое слово, - Ирло Фалавия скорчил обиженную мину, от чего по его обвисшим щекам прошла дрожь. - Ты расстраиваешь меня Мицан. Я думал, что кто-кто, а люди вроде тебя знают, как важна в нашем мире благодарность. Простая человеческая благодарность. Вот Беашта не знает и поэтому останется без лавки. Да и во имя всех богов, что такого я сказал? Знаешь, сколько семей этриков продают своих собственных детей? А? Да через одну. Откуда ты думаешь, Мицан, столько рабов из числа арлингов, мефетрийцев, сэфтов и дейков? От их собственных родителей.
        - Ага, а ещё из-за долгов.
        - И ещё из-за долгов, которые, таким образом, этрики и погашают, - согласился с ним сановник. - Но, впрочем, ты ведь пришел сюда поговорить не про тяжкую судьбу рабов и неграждан, правда, Мицан?
        - На самом деле почти про нее, - улыбнулся юноша, заметив, как заблестели глаза Ирло Фалавии. Неспешно, допив вино мелкими глоточками, он вытащил из-за пазухи небольшой аккуратный сверток и швырнул на стол чиновнику.
        - Что это?
        - Купчая на рабов.
        - Вижу что купчая, к тому же весьма скверно составленная. Подробнее-то можно?
        - Это торговый договор о покупке Домом белой кошки сорока рабынь, привезённых купцом из Ирмакана…
        - Каким-каким домом?
        - Домом белой кошки. Новый бордель в западной части Фелайты. В общем, нужно оформить сделку по всем правилам: печать там поставить, занести в государственные свитки. Ну всё как надо сделать. Это личная просьба господина Сельтавии, - многозначительно добавил он, слегка понизив голос.
        Последние слова прозвучали как могущественное заклинание. Сановник тут же расплылся в услужливой улыбке. Развернув лист пергамента, он пробежался по нему глазами, достал чернильницу и стилус, и несколько раз что-то поправил и переписал. Потом взяв большую печать, он поднял ее над головой, приложил одну руку к сердцу, что то тихо зашептал, а потом опустил её на договор, вжав долго и сильно. Затем, взяв из большой стопки чистый лист пергамента, он что-то переписал, внимательно сверяясь с полученным от Мицана документом.
        - Печать о государственном одобрении поставлена, договор поправлен и будет вписан в торговые архивы и регистры. Полагаю, что запись об уплате торговой пошлины…
        - Ты тоже, как и всегда, внесешь куда надо, - Мицан вытащил мешочек и кинул его на стол. Приземлившись, он издал характерное металлическое побрякивание, от которого Фалавия ели слышно охнул и облизнул губы.
        - Вот она благодарность, о которой я и говорил, Мицан, - заулыбался ещё сильнее сановник. - Воистину общение с тобой неизменно доставляет мне несравненное удовольствие. Прошу тебя, Мицан, передай господину Сельтавии мои наилучшие пожелания и заверения в вечной дружбе и преданности!
        - Непременно передам, господин Фалавия, - сказал юноша, забирая со стола купчую.
        Господина Сельтавию Мицан не видел ещё ни разу. Не той важности и значения он был человек в иерархии Клятвенников, чтобы общаться с самим теневым правителем Каменного города. И сановник прекрасно это знал, поддерживая игру учтивостей. Да, он был просто посыльным. Мальчиком на побегушках, передававшим свитки, таблички, мешочки, а то и просто устные послания из одного конца города в другой. Но это было пока. Это было временно. И юноша верил, что делает лишь первые шаги на большом пути, который он открыл перед собой собственной смелостью.
        Покинув торговую контору, Мицан торопливо пошел в сторону Царского шага, стараясь как можно скорее вернуться в родные ему кварталы.
        В Мраморном городе юноше всегда становилось неуютно. Местные жители, особенно в Палатвире, вечно делали вид, что либо его не существует, либо, напротив, косились с нескрываемым пренебрежением и враждебностью. Словно на вылезшую погреться на солнышке крысу. Их охранники и даже рабы то и дело шикали на него и махали руками, чтобы он уступил дорогу господину благородной крови. В Авенкаре было конечно получше. Тут блисы были совсем не редкостью и ходили свободно. Только вот у большинства из них было такое лицо, словно их поймали на краже.
        И от вида таких сутулых и суетливых людей, жавшихся к стенам и уступавшим дорогу всяким богатеям, Мицану делалось тошно. Нет, не из-за того, что он и сам всегда был и останется блисом, по этому поводу он не переживал, а потому, что многие люди его сословия стеснялись самих себя. При виде таких скрюченных фигур, юноше хотелось схватив их за горло повалить на эти проклятые чистенькие мостовые, и долго-долго бить ногами, пока вместе с кровью из них не вытечет это раболепство. Да, у них не было права участвовать в политике и занимать важные должности, но они были свободными тайларами. И это был их город.
        Миновав Царский Шаг и углубившись в узенькие улицы Кайлава, он почувствовал, как злоба утихает. Тут, среди простых каменных домов, мастерских и лавочек, текла понятная и привычная для него жизнь. Правильная жизнь. Жизнь в которой он уже что-то да значил.
        Впрочем, сегодня дорога вела его ещё дальше - в то самое место, где судьба Мицана так стремительно преобразились. В Аравенскую гавань. Миновав ухоженный и зажиточный Кайлав, он пошел между липнувших друг к другу низеньких деревянных и кирпичных домов.
        Хотя полдень только миновал и в иных частях Кадифа вовсю кипела жизнь, Аравенны, обычно громкие и суетливые, были пусты. Лишь многочисленные коты, сидевшие на крышах и заборах, или важно выхаживающие по улицам, да гонявшие их стайки бездомных собак, чувствовали себя тут хозяевами.
        Многие дома выглядели разграбленными и покинутыми. То и дело на сломанных ставнях и дверях попадалась запекшаяся кровь, а во дворах часто лежали разбросанные вещи и остатки разломанной мебели.
        Несколько дней назад тут вспыхнул бунт, а если точнее - разбойничий погром. Вроде как сборщики податей, впервые за добрую дюжину лет, решили навестить местных торговцев, заявившись с целой толпой стражи. Но местные, вместо положенных монет, сунули им ножи под ребра, а меднолобых перебили. Ну а дальше началась буза и местный сброд, почуяв свой счастливый случай, решил пограбить лавки и дома побогаче. Вот только случай на проверку оказался совсем не таким счастливым, как им думалось поначалу: в Аравенны тут же вошли домашние тагмы и устроили бунтарям такое побоище, каких Кадиф со времен восстания Милеков не видал.
        На улицах и в тавернах шептались, что погибло не меньше тысячи человек. Причем разные этрики говорили, что перебили много женщин и стариков, а граждане наперебой рассказывали о доблести солдат, которые сокрушили обезумевших чужаков. Иные же и вовсе утверждали, что все было не так и солдаты получили невиданный отпор, понеся большие потери. Ведь на самом деле это был вовсе не бунт отребья из гавани, как теперь говорили глашатаи на площадях, а восстание привезенных на кораблях харвенских невольников, которых якобы освободили местные вулгры. А некоторые и вовсе говорили, что среди солдат бился и сам Лико Тайвиш, да только в последнее Мицан не сильно-то верил - где это видано, чтобы благородненький сам руки марал?
        Впрочем, как там было на самом деле - одни боги знали. А вот, что было известно точно, так это то, что для жителей Аравен бунт привел к самым печальным последствиям. И с одним из таких последствий Мицан столкнулся сразу после очередного поворота.
        Возле длинного одноэтажного здания, сбитого из посеревших досок, стояли двое солдат из кадифарской домашней тагмы. Возле них вперемешку валялись разбитые амфоры, ящики, раскуроченные сундуки и несколько тел, прикрытых ворохом окровавленных тряпок. Дверь в здание, которое, судя по всему, служило мастерской или складом, была выбита, а изнутри раздавался грохот и отборная ругань. Когда Мицан поравнялся с тагмариями, один из них тут же толкнул товарища в плечо и указал копьем на юношу:
        - Во, смотри Ирло, ещё один идет.
        - Да ты что, глаза себе выколол? Уже гражданина от варвара не отличаешь?
        - О, а и правду гражданин. Ты это, гражданин, проходи и не задерживайся. Не на что тут смотреть.
        - Как же не на что? А вот это что? - сказал Мицан, кивнув на сваленные под тряпками тела.
        - То преступники и смутьяны повинные в смерти доблестных воинов Тайлара и сановников государства, - ответил ему солдат по имени Ирло. - Были, то есть, преступниками и смутьянами.
        - Вот я на них и смотрю. А что, прям эти чиновников-то поубивали?
        - Может и эти, может и не эти. Тебе-то какое дело, пацан? - огрызнулся первый воин.
        - А может я это, гражданскую бдительность проявить хочу.
        - Какую-какую бдительность?
        - Гражданскую. Ну, о преступниках там сообщить, например.
        - А что, есть, что сообщать?
        Мицан неопределенно пожал плечами. В этот момент из дома раздались крики, грохот и лязг железа. Солдаты резко обернулись, наставив на зияющий чернотой дверной проем копья. Но почти сразу крики смолкли, и на улице повисла тишина.
        - Шел бы ты своей дорогой, парень, - раздраженно проговорил первый. - Не место здесь для честных граждан.
        - Да я то пойду, только любопытно мне больно, что с Аравеннами то происходит. Вроде бунт был, а теперь пусто совсем.
        - Что-что. Сам не видишь что ли? Не будет тут больше никаких Аравенн. Задрала эта шваль всех окончательно.
        - Так что, во избежание беды, ступай себе с миром, гражданин, - с нажимом произнес солдат.
        - Ну, как скажешь, воитель. Да укроет тебя Мифилай щитом нерушимым.
        - Ага, и тебе всех благ и радостей, гражданин.
        Мицан пошел в сторону главной улицы, по которой можно было прямиком дойти до самой гавани. Обернувшись, он увидел, как из здания выносят тело то ли девушки, то ли подростка.
        По дороге до конторы управителя, ему ещё раза три попадались военные патрули, причем один из них вел большую процессию скованных цепями грязных и ободранных людей, чьи корни, кажется, восходили к каждому уголку Внутреннего моря. Всe говорило о том, что власти города решили серьезно взяться за гавань. Не то чтобы Мицан сильно переживал на сей счет, но, как успел понять юноша, для Клятвенников Аравенны играли совсем не последнюю роль. И пусть городу без трущоб точно будет лучше, как всe это скажется на делах людей господина Сэльтавии, он мог только гадать.
        Гавань, как и весь остальной квартал, производила впечатление покинутой. У многочисленных причалов, которые всегда были заняты кораблями со всего Внутреннего моря, сегодня стояли лишь три судна, причем одно из них было военной триремой, возле которой дежурили солдаты. Даже носильщиков, попрошаек и вездесущих мальчишек-беспризорников сегодня не было видно, а тишину нарушали лишь плеск волн, да крики чаек, круживших над каменной башней конторы управителя.
        Но больше всего поражала вонь. Аравенская гавань и в лучшие то дни пахла отнюдь не цветочным маслом или благовониями, ну а сейчас тут стоял жуткий смрад гнили и разложения. Его источник обнаружился почти сразу - десятки, а может и сотни бочек с рыбой. Они так и стояли на пристани под лучами палящего солнца, уже успевшего превратить их содержимое в кишащую насекомыми разлагающуюся жижу.
        К горлу юношу подступила рвота и оставшийся путь до конторы он предпочел проделать бегом, закрыв нос и рот краем своей рубахи.
        Управитель Арвавенской гавани Викемо Пайфи, высушенный старик с ввалившимися глазами, чья смуглая кожа, казалось, целиком и полностью состояла из морщин, сидел за столом, перебирая свитки и глиняные таблички. Его кабинет находился на самой вершине башни и вони тут почти не чувствовалось - помогали две жаровни, над которыми поднимался сизый пряный дымок.
        На вошедшего без стука Мицана управитель не обратил ровным счетом никакого внимая, продолжив сверять что в документах, то и дело обращаясь к старым как он сам резным счетам, краска на которых успела потрескаться и облупиться.
        Мицан покашлял, потом похрипел, прошел из угла в угол и, наконец, подойдя к двери, постучал в нее несколько раз. Викемо медленно оторвал взгляд от своего стола и перевел его на посетителя.
        - Вот так-то лучше, юноша, так-то лучше. Правила хорошего тона обязывают гостя стучаться, - проскрипел управитель гавани.
        - А хозяина - предлагать гостю вино и угощения, - парировал Мицан.
        - Там в углу есть вино и сушеная рыба. Можешь взять, если хочешь.
        Мицан улыбнулся и без всякого смущения, подошел к столику. Выбрав кусок побольше и налив вина в глиняную чашу, он внимательно оглядел кабинет приказчика.
        - Я смотрю, ты так и не обзавёлся вторым стулом?
        - Стул здесь всегда будет один и всегда будет моим, - ответил Викемо. - Лишний стул располагает гостя остаться подольше, чего мне совершенно не требуется.
        Мицан пристально посмотрел на управителя, после чего демонстративно сел на пол и откусил полоску сушеной рыбы.
        - А и верно, зачем мне стул? Я ж из простых буду, мне и пол, что трон.
        Викемо проигнорировал выходку юноши и продолжил говорить, как ни в чем не бывало.
        - Гости приходят ко мне с делами, которые, как правило, не требуют столь много времени, чтобы их ноги успели устать. Ты ведь тоже пришел по делу? Так, какой корабль привлек внимание господина Сельтавии? Их сейчас тут мало осталось.
        - Никакой, точнее никакой из прибывших, - поднявшись с пола Мицан положил на стол управителя торговый договор и кошель с монетами. - Вот тут все написано: нужно чтобы ты внес в свои свитки запись о корабле и купце из Ирмакана и что прибыл он, ну, скажем, полмесяца назад.
        - И что же было у него в трюмах? - безразлично произнес старик, раскрывая свиток с договором.
        - Рабы с Северного побережья.
        - Плоть значит, - скривился Викемо, отодвинув от себя торговый договор так, словно в него был завернут слизняк.
        - Ну да, а что такого?
        - Дурной это товар, вот что.
        - Вот значит как, то есть от денег наших ты тоже отказываешься? - Мицан встал и потянулся к кошельку, но Викем тут же его придвинул к себе.
        - Нет.
        - Ну, раз нет, то тогда и другие уши для своих сказок ищи. Думаешь, не знаю как и с кого ты тут монеты гребешь и чем твоя гавань живет? А если тебе поговорить захотелось, то лучше расскажи, что у вас тут за ужасы творятся. Весь квартал словно вымер и солдаты на каждом шагу…
        Управитель гавани долго молчал, пристально смотря на лежащий перед ним кожаный кошелек и свиток. Наконец он перевел взгляд на Мицана и юноша почти физически ощутил боль и усталость, которые переполняли этого человека.
        - У нас тут… зачистка. Поверь, мальчик, Аравенны не первый раз бунтуют и не первый раз тут льется большая кровь, но так как сейчас… Я давно живу и такого не припомню. Четыре дня назад тут всякая местная шваль бунт подняла, да только его разом пресекли должным образом. Это ты, наверное, и сам знаешь. Но вот что после началось… такого никогда не было. На следующий день в гавань сразу две тагмы вошли - разбились на отряды, знамёна по-ихнему, и начали каждую улицу осматривать. Вроде как говорили, что не пойманных убийц сановников ищут и поначалу то они и вправду только всякие злачные места проверяли. Таверны там, притоны, бордели. В общем, в нужных местах искали и много кого взяли или убили из тех, о ком обычно не горюют. Мы-то уж думали, что на этом власти и успокоятся, но позавчера солдаты снова вернулись и уже всех стали хватать и в дома через один вламываться. Тех, в ком этриков признают, отпускают хотя и гонят прочь, а вот чужеземцев, особенно которые без торговых грамот попадаются… если люди не врут, то их сразу в колодки, как преступников и смутьянов. По особому повелению Эпарха и Коллегии. Как
ты понимаешь, когда такие дела начались, то все купцы и судовладельцы предпочли либо в море уйти, либо в другие порты перебраться. Самые ушлые, что смекнули, куда ветер подул, ещё и жителей гавани на борт брали. За большие деньги, разумеется, ну или за все ценности и пожитки, которые с них стрясти удавалось. Да только думаю, что большая их часть от судьбы своей все равно не убежала - если я чего в людях понимаю, то их потом сами же капитаны сэльханским пиратам или ещё кому продадут. В общем, плохо у нас тут. Торговли нет, народ либо схвачен, либо свалил кто куда, а что дальше будет и вовсе не ясно. Не удивлюсь, если не сегодня, завтра пожгут тут все.
        - Да, хреново у вас с делами. А рыбу-то почему на улице бросили?
        - Какую рыбу?
        - А ты давно из своей башни вылезал?
        - Третий день из нее не выхожу, и выходить не желаю.
        Старик уставился пустым взглядом в стену. Для Викемо Пайфи эта гавань уже много лет была личным царством. Каждый капитан и торговец был обязан зайти в его одинокую башню, что возвышалась над всеми окрестными постройками, и отблагодарить управителя за право пришвартоваться у одного из причалов. Его слово тут значило столько же, если не больше, чем все государственные свитки и печати вместе взятые. Рабочие и местные рыбаки считали его почти, что хозяином и шагу не смели сделать против его воли. И никто не решался оспорить такой порядок вещей. Даже местные банды.
        Но солдаты тагм не знали про тонкости местного уклада. Они разрушили царство Пайфи, даже не заметив. И сам он теперь походил на низложенного царя, запертого в руинах пылающего дворца своей погибшей столицы.
        Мицан дожевал рыбу, допил чашку вина и, отряхнув одежду, встал на ноги.
        - Понятно. Могу посочувствовать, да только вряд ли это поможет. Так что давай ты лучше мне нужный листик к договору приложишь, куда надо записи внесёшь, а там, если воля богов будет, то глядишь, наладится ещё твоя жизнь.
        - Богов? - скривился управитель гавани.
        Свою часть работы он выполнил молча и так же молча протянул юноше документы, после чего демонстративно зарылся в таблички и свитки, всем своим видом давая понять, что аудиенция в его царственных чертогах окончена.
        Назад Мицан пошел по главной улице Аравенской гавани. Почти все здания тут оказались заколоченными или покинутыми, а солдатские патрули трижды встретились ему по дороге. Воины косились на улыбающегося им во весь рот юношу, но ни разу не попытались его остановить или окликнуть. Он был свободным тайларином, а значит, был волен ходить где ему вздумается. И всё же, врожденное чутье уличного мальчишки подсказывало, что идти ему лучше побыстрее и уж точно никогда не оглядываться.
        Только проходя мимо «Нового Костагира» юноша невольно замедлил шаг. Теперь это некогда грозное и могучие здание больше походило на руину: камни над окнами «крепости» покрывала копоть, крыша ввалилась внутрь, а вместо резных дверей были лишь обугленные доски, висевшие на почерневших петлях. Мицану даже стало немного его жалко. Как ни как, а тут было место его триумфа, почти что воинской славы. И вот теперь от него остались лишь обугленные доски, да почерневшие от копоти камни.
        Плюнув на порог брошенной таверны, он пошел дальше, не останавливаясь вплоть до самого Морского рынка. Но и это обычно шумное и суетливое место встретило его непривычной тишиной. Уличных торговцев и лоточников сегодня почти не было, а добрая половина лавок так и стояли закрытыми. Перед глазами Мицана тут же встали бесконечные ряды облепленных мухами бочек с гнилью. Кажется, зачистка Аравенн невольно ударила и по жителям Фелайты, оставив их без свежей рыбы.
        Юноша помрачнел. По утрам на Морском рынке торговали сами рыбаки, стремившиеся побыстрее продать улов, а потому рыба стоила дёшево. Намного дешевле, чем в любом другом месте в городе и позволить ее, в отличие от свежего мяса, мог почти каждый живший в квартале блис. Ещё совсем недавно Мицан и сам вставал на рассвете, чтобы расталкивая локтями других мальчишек и женщин, бранясь на стариков и избегая редких тут мужчин, купить по дешевке кефаль или треску, а потом бегом домчаться до дома или до их тайного чердака, чтобы сварить её с горстью пшена, а если повезет - то с чесноком и луком.
        И точно также жила не малая часть квартала. Что детей, что взрослых. Без утренних распродаж их скудный стол должно быть и вовсе ужался до одних лепешек с пшеничной кашей. Оставалось лишь надеяться, что скоро весь этот бардак закончится, и рыболовы вновь пригонят заваленные дарами моря тележки к толкающейся и незлобно переругивающейся толпе.
        Дойдя ровно до середины рынка, Мицан остановился оглядываясь. На сегодня у него оставалось ещё одно дело: ему предстояло получить должок с владельца лавки. И от одной мысли об этом у юноши захватывало дух. Да, для других клятвенников это было обычным делом. Рутиной и пустяком. Но только не для мальчишки-посыльного. Для него это был важный шаг - первое настоящее дело.
        Он и получил то его случайно: сегодня утром, зайдя в «Латрийского винолея» за заданием, Мицан услышал, как двое парней постарше отнекиваются от похода к старому торговцу рыболовецким снаряжением, одолжившим как-то пару сотен ситалов, да так и не вернув их в срок. Парням это казалось скучным и неинтересным делом и сидевший рядом с ними Крепыш Сардо шутя, предложил отправить в лавку подошедшего Мицана. А он взял и согласился, с вызовом заявив, что сделает все один, причем ещё и до захода солнца.
        И вот теперь юноша шел по базарной площади, даже не представляя, что и как ему делать. Единственное, что он знал, так это то, что из лавки нужно выйти с мешком полным монетами. Но в своём успехе юноша не сомневался: он уже убил человека ради этой жизни. И не простого человека - матерого головореза из Аравеннских трущоб. Главу банды. И если уж это оказалось ему по силам, то и старика лавочника он как-нибудь запугает.
        Чтобы найти нужную лавку Мицану пришлось обойти почти всю рыночную площадь и поспрашивать у редких торговцев. Она расположилась у самого края торговых рядов, почти в переулке. Ее вывеска была столь мала и неприметна, что было странным, как вообще удаётся тут что-то продать.
        По ту сторону двери его встретил лабиринт из свисавших с потолка сетей, удочек и всевозможных приспособлений для ловли рыбы. Небольшие окошки были завешены сетями, от чего лучи солнца тонкими лезвиями пробивали царящий здесь полумрак, подсвечивая причудливый танец поднимавшихся с пола и летевших с потолка и товаров пылинок. Мицан прошел вперед, втягивая ноздрями затхлый воздух от которого несло тиной и топленым жиром.
        За прилавком стоял вовсе не старик, как говорил Сардо, а худой и болезненно бледный юноша, с большими мутными глазами и вытянутым лицом, которое покрывала россыпь лоснящихся прыщей. Мицан заметил, что его длинные пальцы были кривыми и узловатыми, с многочисленными следами неправильно сросшихся переломов и несколькими уродливыми шрамами, уходившими под рукава серой засаленной рубахи, подпоясанной таким грязным кушаком, что можно было подумать, что уже не раз и не два он заменял половую тряпку.
        - Чем могу п-помочь? - слегка заикаясь, проговорил юноша, уставившись на Мицана немигающим взглядом рыбьих глаз. - У нас есть снасти, с-сети, крючки, приманки. Все что нужно для рыбной ловли.
        - А двести пятьдесят ситалов? - нагло улыбаясь, спросил молодой бандит, подойдя к висевшему на стене длинному гарпуну.
        - Что? - опешив, переспросил продавец.
        - Двести пятьдесят ситалов, - повторил Мицан, проведя пальцем по морскому оружию и попробовав его на остроту. - Такие круглые кусочки серебра. У них ещё на одной стороне тайларский бык отчеканен, а на другой - всякие буковки разные. И мне нужно таких двести пятьдесят штук. Да и вообще, где хозяин лавки?
        - Я тут х-хозяин.
        - Ага, а я наследник династии Ардишей, чудом переживший венценосную резню. Где лавочник Беро Гисавия, парень?
        - Я-я Б-Беро Гисавия, - мутно-белесые глаза паренька стали ещё больше, а уродливо скрюченные пальцы застучали костяшками по доскам, из которых был сколочен прилавок.
        - Слышь, парень, ты хоть и выглядишь как говно, но как говно молодое. А я точно знаю, что владелец этой лавки старый. Говори где он, а не то я тебе в жопу вот этот гарпун запихаю и буду прокручивать, пока тебя тень Моруфа не накроет. Я человек господина Сэльтавии, сука, - добавил юноша заветные слова, чуть понизив голос.
        - Так это, вы к деду, что ли? Так п-помер он. Два шестидневья уж как схоронили.
        Мицан застыл в растерянности. Умер. Вот так вот. Первый же его должник успел сбежать в Страну теней, и спроса с него теперь не было. Да и по обычаям полагалось не трогать родню усопшего по его делам хотя бы месяц, дабы дух спокойно пересек три сумрачных реки и четыре пепельных поля и не смог навести на живых порчу.
        Эх, не добрые слова услышал бы он сейчас от Патара, окажись рядом с ним ученик пекаря. Он бы точно, схватившись за один из своих амулетов, запричитал о проклятьях и гневе богов. Но Патара тут не было. Как не было и Ирло и Кирана. Вся его мальчишеская «банда» осталась там, в прошлой жизни. А новая жизнь требовала действий.
        Проклятье, и кто только потянул его за язык сегодня утром? Ведь у семьи покойника, судя по состоянию лавки и одежды нового владельца, могло и вовсе не оказаться такой суммы. И что тогда ему было делать? Брать долг сетями? Или возвращаться назад с пустыми руками, выставив себя на посмешище перед всеми клятвенниками?
        Ну уж нет. Такое он себе позволить не мог. Не для того он ножом отпиливал голову чужеземного бандита и отрекался от старых друзей, чтобы покрыть себя позором.
        Собравшись с духом, Мицан постарался придать себе грозный вид.
        - Так значит в могиле старик, а ты его лавку в наследство получил, да? - наглым голосом проговорил он. - Ну так я тебя поздравляю Беро Гисавия. Вместе с лавкой ты унаследовал и долги. Твой дед задолжал господину Сельтавии деньги. Настало время их возвращать.
        - Побойтесь б-богов, господин. Сейчас же время утешений…
        - Сейчас время платить долги, - грубо перебил его юноша. - И если тебе и надо кого-то бояться, так это гнева господина Сэльтавии. Я смотрю, тебе уже ломали пальцы. Хочешь, сломаю их ещё раз, а заодно и руки в придачу?
        Мицан снял со стены гарпун, наставив его на торговца. В тайне он надеялся, что этого хватит, но рыбоглазый так и стоял, раскрывая рот словно вытащенная из воды рыба.
        - Так это, нет у нас столько, господин… все ж на похороны потратили…
        - Что?! Что там такое Беро, - раздался скрипучий старушечьей голос.
        Дверь за прилавком распахнулась и из нее показалась фигура согнутой горбатой женщины, одетой в грязное серое платье. Прихрамывая и волоча ногу, она подошла к Беро Гисавии и уставилась на Мицана полуслепым взглядом.
        - Ты что это за гарпун схватился, окаянный. А ну повесь, ежели покупать не собираешься! - прикрикнула она на Мицана, погрозив ему кулаком.
        - Баб, он говорит, что за долгами пришел. Говорит, дед назанимал. Д-двести пятьдесят ситалов, баб.
        - Что, сколько? Да в жизни у нас столько денег не было! Ты что же это на покойного то брешешь, а, негодник? А ну пошёл отсюда! Пшёл, кому сказала! Людей не боишься, богов хоть побойся!
        - Я пришел за деньгами господина Сэльтавии! - только и смог выдавить заветное заклятье обескураженный Мицан. Вот только голос в этот раз его подвел и вместо спокойного и угрожающего тона, получился неуверенный выкрик. Старуха захлопала глазами, открыв рот из которого торчали гнилые зубы, а потом схватилась за голову.
        - Во деловой какой. Имя какое вспомнил. Только все одно - нету у нас таких денег. Нету. И на что старик их брал и брал ли вообще, мне неведомо.
        - А мне плевать, есть они или нет, - юноша стряхнул с себя оцепенение и собрался с силами. - Не найдете деньги сейчас же - лавку отдадите, а не то вместе со своим внучком отправишься следом за муженьком, старуха. Я человек господина Сэльтавии.
        Сам уже не понимая зачем, добавил он ещё раз.
        - Баб, это что же, б-бандиты у нас лавку отнимут?
        - Да ты глянь на него внучок, какой он бандит. Так, задохлик уличный. На страх нас взять хочет, вот и грозит страшным именем. Нету у нас денег. Н-е-т-у.
        Вот и все. Заклинание, которое безотказно работало весь последний месяц, дало, таки, сбой. Старуха оказалась либо слишком тупой, либо слишком пуганой за свою долгую жизнь и слова на нее не действовали. А значит, нужно было поступать по-другому.
        Размахнувшись, Мицан ударил гарпуном в маленькое мутное окно, впустив яркий свет в это пещёроподобное помещение. Следующим взмахом он сорвал сразу несколько сетей и связок с грузилами и поплавками, а ещё одним опустил свое оружие прямо на прилавок, сломав одну из досок. Старуха и ее внук отпрянули. Теперь в их глазах был виден страх. Они что-то верещали, махали руками, но Мицан их уже не слушал. Он лишь размахивал гарпуном, с каждым новым движением превращая в хлам сети, удочки, грузила и прочую рыболовецкую утварь.
        Железная палка с крюком превратилась в его руках в оружие возмездие, которым он методично ломал жизнь этой семьи. Ломал кормивший их товар, который и так, похоже, приносил совсем небольшие деньги. Ломал хлипкие и подгнившие доски стен, оставляя в них крупные дыры. Разбивал мутную слюду окон, крушил прилавок и полки.
        Но главное - он ломал свои собственные сомнения. Свою жалость к этим верещащим людям, что жались к стене.
        Он больше не имел права жалеть или сопереживать. Ведь он и вправду был бандитом. Разбойником. Ростовщиком, пришедшим за долгом. И всякий, кто отказывался его возвращать, должен был испытать всю глубину последствий.
        Неожиданно старуха молнией метнулась куда то в сторону, а потом, с непривычной для столь старого и скрюченного тела прытью, вернулась обратно протягивая Мицану какую-то бляшку сверкающую золотом.
        - Да на, забери! Забери проклятый демон! Последнее отдаю. Ничего больше не осталось! Забери и уходи, уходи отсюда! - стенала она, тыча в него своим сокровищем.
        Юноша замер. Его оружие возмездия опустилось, не причинив больше никакого вреда и так уже порядком разгромленной лавке. Золотой диск, который так отчаянно пыталась отдать ему старуха, явно стоил дорого. Точно больше долга этой семейки. Мицан взял его не глядя и убрав за пазуху своей рубахи, пошел к выходу из лавки. Уже в дверях он обернулся, и хотел было сказать что-нибудь грозное и запоминающееся, но лишь бросил на пол гарпун, причинивший так много страданий этой жалкой семье лавочников.
        Железный штырь воткнулся с гулким стуком, так и оставшись торчать слегка покачиваясь посреди учиненного им разгрома.
        Оказавшись на улице, Мицан пошел не оборачиваясь, с великим трудом сдерживая сбившееся дыхание и стараясь не замечать рвущееся из груди сердце. Ему хотелось бежать. Бежать прочь от этой проклятой лавки. Бежать, пока воздух в легких не превратиться в бушующий огненный шторм, а ноги не сведеeт от боли. А потом бежать ещё и ещё. Бежать все дальше и дальше, чтобы оказаться так далеко от этого места, как только это возможно.
        Но он держал себя в руках и не подавал виду. Он шел самой уверенной, самой спокойной походкой, на которую только были способны его ноги. Чтобы вдруг выглянувшие из своей трухлявой лавки бабка с внуком, не увидели перепуганного и убегающего мальчишку.
        Но стоило ему покинуть улицу и завернуть в переулок, как Мицан тут же опустился на корточки и, прижавшись спиной к стене, обхватил голову руками.
        Великие горести и проклятья. Он чуть не сдрейфил. Чуть не убежал, словно испуганный мальчишка, не выполнив взятое собой же обязательство. И, главное, от кого? От древней старухи и полуживого задохлика? Мицан с силой ударился затылком о стену, желая выбить из головы все эту омерзительную слабость. Он был человеком господина Сельтавии, его клятвенником. И он должен был соответствовать.
        Неожиданно юноша почувствовал, как в его ребра что-то больно кольнуло. Мицан запустил руку под тунику и вытащил золотой диск, полученный в уплату долга. Ювелирная поделка оказалась отлитым из золота солнцем с грозным человеческим лицом в окружении ореола бушующего пламени. Этот символ показался юноше знакомым - он точно уже видел его раньше, но вот где и когда - никак не мог вспомнить.
        Мицан провел пальцем по огненным граням, пробуя их на остроту. Такая вещичка должна была с избытком покрыть долг лавочников. Уже одного веса золота вполне хватало. А тончайшая ювелирная работа, с которой было выполнено лицо и каждый огненный лучик, делали её и вовсе бесценной. Настоящим сокровищем, толкнув которое нужным людям, можно было выручить очень хорошие деньги. На минуту Мицан даже задумался, а не оставить золотое солнце себе и попробовать продать его самостоятельно. Ну а что? С вырученной суммы он бы и долг лавочников вернул и себя бы совсем не обидел. Ведь чем как не заработком занимались все люди господина Сэльтавии?
        Мицан ещё раз с силой приложится затылком о каменную кладку. Даже думать о таком было опасно. Эти люди взяли в долг не у него. Не у Мицана Квитои. Но именно Мицан был обязан принести полученную оплату в целости и сохранности. И он собирался это сделать.
        Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто не подслушал его недостойные мысли, он поднялся на ноги и быстро зашагал в сторону «Латрийского винолея». В этом квартале он знал каждую улочку и закоулок, а потому, спустя совсем немного времени, оказался у стоявшего чуть особняком от остальных домов двухэтажного здания, чьи покрытые игривыми фресками стены увивал разросшийся плющ.
        Войдя внутрь и кивнув протиравшей столы прислуге, он сразу отправился на второй этаж, который принадлежал лишь клятвенникам. Сегодня, правда, люди господина Сэльтавии ещё не успели заполнить свое излюбленное заведение и за большим столом сидели лишь Лиаф Гвироя, да двое молодых клятвенников. Первым был высокий и плечистый парень лет двадцати, одетый в расшитую красным узором белую рубаху с закатанными по локоть рукавами. Его звали Ирло Двигория, но Мицан, кажется, ни разу не слышал, чтобы к нему обращались по имени. Вместо этого все звали его Шатуном.
        Вторым был худощавый Рего Квинкоя. Хотя этот бледный юноша с крысиным лицом покрытым желтыми пятнами и был старше Мицана всего на два года, он уже успел сделать себе имя на улицах. Его знали как толкового и очень везучего воришку, что мог пролезть почти в любую щель и вытащить обратно все самое ценное. Поговаривали, что однажды он даже пролез в особняк самих Ягвишей, вернувшись обратно с фамильной печатью этого знатного рода, которая зачем-то потребовалась господину Сэльтавии.
        Мицан помахал им рукой и присел за общий стол, бегло оглядев его содержимое. Перед Лиафом лежала тарелка с поджаренными лепешками, большая плошка сметаны с чесноком, рассыпчатая брынза и пучок кинзы. Чуть дальше стоял глиняный кувшин и несколько небольших чаш. Юноша потянулся было к одной из них, но тут же получил по руке от Гвирои.
        - Сардо говорил, что ты тут клялся при всех, что, дескать, до заката должок с одной лавки стрясешь. Было такое?
        - Было, Лиаф.
        - Ну и как, сходил в лавку?
        - А то, - с вызовом произнес юноша. - Плевое дело. Они мой визит до самых похорон не забудут.
        - Да? Ты что же, даже в штаны не насрал?
        - Если кто там и обосрался, так это лавочники. Во что с них взял. Дивись чуду.
        Мицан небрежным жестом вынул золотое солнце из-за пазухи и швырнул его на стол.
        Лиаф поднял диск и внимательно осмотрел. Его густые брови изумленно поползли вверх, а рот приоткрылся. Он поднес добычу юноши почти к самому носу и покрутил перед глазами.
        - Раздери гарпии мою печенку… вот это трофейчик.
        - Что там, дядь, ценное что? - произнес, шмыгая носом, придвинувшийся крысоподобный Рего.
        - Ещё какое ценное.
        - А что это, дядь?
        Лифут посмотрел на парня с нескрываемым удивлением, а потом перевел взгляд на Мицана и Шатуна. Оба парня смотрели на него с неподдельным непониманием.
        - Да вы что, молодняк, неужели не знаете? Это ж светоч!
        - Что такое, дядь?
        - Светоч. Ладно эти, охломоны уличные, но ты то, Рего, вроде на цацки прошаренный всегда был.
        - Извиняй, дядь. Не знаю такого.
        - Ладно, поделюсь с вами наукой. В те времена, когда ваши отцы ещё в яйцах у своих дедов бултыхались, правил нами грозный царь. Убар Ардиш. Слыхали же про такого?
        - Кто же про не знает, - отмахнулся Мицан. - Он когда издох, его сынка своя же охрана прирезала. А потом и всю царскую семейку под нож пустила.
        - Про светоч вот тоже все знать должны, а вы все трое на него зенки таращили. Так что слушайте все, как с самого начало было. В народе да и в хрониках того царя как Алое Солнце не просто так запомнили. Правил он долго, так как власть от деда ещё молодым совсем получил, и надо сказать, по началу правил то он как надо. Много чего толкового и хорошего сделал. Всякие клавринские племена от границ отвадил. Фъергские гавани и поселки пожог. Сэльханских пиратов и их покровителей из Белраима прижал. Даже острова Рунчару завоевал.
        - А это где такие? - хлопнул большими глазами Шатун.
        - Рунчару, дубина! На карту что ли не глядел никогда? На юго-востоке архипелаг такой есть. Дуфальгарой ещё кличут. Они, правда, под нами недолго пробыли - как Убара Моруф призвал, островитяне наш гарнизон в миг перебили и вновь независимость провозгласили. Ну а нам тогда как-то не до них стало. Да и формально то они всё же в вассалах оставались. В общем, не прижилось завоевание. Но это ладно, глядишь ещё и поменяется все. Так вот, царь Убар за правление своё много чего сделал и много чего поменял. И внутри государства тоже. Вот хоть Кадиф - до него он на великую столицу не то, чтобы очень сильно смахивал. А он его перестроил и вся та красота, что вы вокруг видите, как раз при нем возникла. За нее, правда, провинциям сильно расплатиться пришлось, но так всегда и всюду по жизни. Ну и дороги тоже он много где проложил. Один Прибрежный тракт, по которому наши героические армии недавно маршировали, чего стоит. Но больше всего народ его за общинные земли боготворил. Тогда, да как и сегодня, у ларгесов почти вся лучшая пахотная земля в руках была, ну и много ее без дела простаивало. Владелец есть, а
денег или рабов её обрабатывать у него нету. Ну а вольных людей он на неё не пускает, само собой. Вот царь Убар и повелел всю невспаханную землю у благородных отнять и за авлии, считай, на торги выставить. Да и нынешнее налоговое уложение тоже, по большей части, при нем составили. И по началу, если и прижимал он кого, так в основном ларгесов. В общем деятельный был правитель. Толковый. Вот только не давала ему покоя одна штука - изобилие богов в государстве: у нас, тайларов, вот двенадцать богов. Джасуры верят или в наших богов или в познание Великих сил. Мефетрийцы в Праматерь, Праотца и их детишек всяких. Вулгры - в клавринских богов, ну Рогатого там и всех прочих. У арлингов - пятеро извечных, один из которых и не мужик и не баба, а что то между. Дейки то ли духам, то ли деревьям, то ли духам в деревьях молятся. Кэриданцы - духам озер, ну а в верованиях сэфтов так вообще и спьяну не разобраться. Пара дюжин культов и все разное талдычат. А ещё уже тогда однобожники появились и все больше и больше народу в их обители шастали. В общем, государство хоть и одно, а богов и языков у него много и кроме
тагм да сановников, его мало что вместе держит. Вот на двадцатом году своего правления решил царь это дело поправить и над всеми богами, культами и верованиями, поставить одного, верховного бога, который бы саму власть олицетворял. Ну, как есть в государстве царь, который главный над всеми, так должен быть и бог такой. Ну а кому как ни солнцу, что всякую жизнь дает, над всеми быть? Вот он его культ и учредил и повелел отныне всякому гражданину, подданному или рабу, почитая своих богов, превозносить в начале Животворящее светило и его, Убара, как живое воплощение. Как Вечное солнце. Откуда он новую веру эту взял - сказать сложно. Может у мефетрицев нахватался, ибо их праотец как раз за солнце почитается. Может за границей где услышал. Но насаждать её стали люто. Надо сказать, что Убар с самого начала правителем строгим и суровым был и возражений не терпел, но со своей новой верой и вовсе обезумел. В каждом храме он повелел установить светоч - символ новой, верховной веры. Всех жрецов обязал возносить ему мольбы, а простых людей - славить и на нем клясться. Ну а тех, что отказывались или упирались -
хватали царские люди. Всякое с ними они делали. И пытали и били и просто запугивали. Но самыхупрямых или невезучих прилюдно бросали в красные ямы. Знаете что такое, а?
        - Не, дядь, рассказывай, - прогнусавил Рего.
        - Хе, во молодняк, ничего не знаете. Страшное то было дело, скажу я вам: яму копали на несколько саженей в глубину, засыпали на четверть углями и кидали туда человека. Живого конечно. И умирал он там долго, зажариваясь понемногу. Ну и само собой, все его имущество в царскую казну изымалось. В каждом городе тогда на главной площади такая яма была, а иногда и по несколько штук. И каждый день, и каждую ночь вопили в них всякие упрямцы, дураки, смутьяны, оговоренные и те, кому по жизни не фартит. Но больше всех тогда, кстати однобожникам и ларгесам доставалось. Первым, потому как их вера всех богов кроме единого отвергает, а вторым гордость и родовая честь не позволяла в ножках у царя ползать. Ну и взять с них было куда больше, чем с простонародья. Так что темные и страшные тогда времена настали. Но что забавно, как раз тогда Кардиф и расцвел во всей своей красе, ведь Убар его провозгласил Городом Животворящего Светила и всячески обустраивал. На деньги тех, кто в красных ямах заживо испекся. Ну а искали всех тех, кто царскую веру отвергает, особые люди - светоносные. И у каждого из них, как знак что
исполняют они волю самого Великого солнца, которого, правда, тогда в народе все больше Алым звали, был вот этот самый светоч, отлитый из чистого золота. Само собой, когда Убар на пиру упился, а всех его отпрысков прирезали, то владельцы таких цацек от них всеми правдами и неправдами избавлялись - кто переплавлял, кто закапывал, кто недругам подбрасывал и сам донос писал, а кто просто выбрасывал и молился потом всю жизнь, чтобы его никто случайно не вспомнил. Но были и те, что светоч сохранили. Как и веру в Животворящее светило. Так что непростую семейку ты навестил, Мицан. Совсем не простую.
        - Это что, дядь, выходит эту безделуху и не толкнешь никому? - поинтересовался Рего.
        - Ну почему же не толкнёшь. Ещё как толкнёшь. Есть ещё люди, что за настоящий светоч готовы очень большие деньги выложить. Только их знать надо.
        - И что, дядь, знаешь таких?
        - Я то, может и знаю, да только не твоего это ума дело, сопляк. Не дорос ещё. А что до тебя, Мицан, так ты себя молодцом показал, ничего не скажу. И вправду ценный трофей приволок. Есть за что похвалить.
        - Вместо похвалы лучше бы барышом с продажи поделился.
        - Ха! Хватку то ослабь, парень. Может, и поделимся с тобой чем-нибудь. Если, конечно, и дальше вести себя хорошо будешь и поручения как надо исполнять, - Лиаф налил вина в глиняную чашу и придвинул ее к юноше. - Ладно, светоч я заберу. А Лифуту я за тебя словечко замолвлю. Он, кстати, сюда через пару часов прийти должен. Ты же вроде для него ещё какое-то поручение выполнял?
        - Ага, полдня по городу бегал как проклятый.
        - Ну, вот теперь можешь тут посидеть и подождать. И раз такое дело, то скажи трактирщику, чтобы он тебе пожрать сообразил.
        Лиаф Гвироя накрыл золотой диск ладонью. Мицану показалось, что в этот момент его глаза расширились, а рука чуть дернулась вверх и в сторону, будто бы коснулась раскалённого металла.
        Сбегав вниз и передав трактирщику слова Лиафа, Мицан уселся возле окна в ожидании обещанного обеда. На улице было довольно пустынно - только детвора играла в салочки, да пара явно подвыпивших солдат, что-то бурно обсуждала между собой.
        Вскоре служанка Двиэна - ширококостная девчушка с большими губами и чуть косившим левым глазом, принесла ему миску похлебки из молодой репы с разваренным пшеном, лифарту с двумя полосками зажаренной в травах говядины, пару ячменных лепешек и пол кувшин кисловаго вина. Парень поблагодарил девушку, заговорщицки ей подмигнув, и принялся за долгожданную трапезу. Ел он быстро и жадно. Спешно заталкивая каждую ложку и каждый кусок. Но есть по-другому он просто не умел. Пусть за последний месяц ему ни разу не приходилось засыпать голодным, привычки росшего на улице мальчишки брали свое.
        Такой сытой жизни как сейчас, он не знал никогда. Мать всегда была гулящей и часто пропадала на много дней, оставляя его без куска. Ещё будучи совсем малышом, в такие дни он шел к соседям и клянчил у них воду и хлеб. Иногда сердобольная старушка Мигна, жившая в доме напротив, даже кормила его супом или кашей и позволяла ночевать на лежанке в коридоре. Мицан, помнится, даже называл ее бабушкой и обнимал за шею, когда старушка пела ему колыбельную на ночь… Но вскоре Мигна умерла, а ее дети оказались не столь добры к полу-бездомному пареньку. Ему рано пришлось учиться выживать самостоятельно. Без человеческой доброты и подачек. Но Мицан научился. Научился добывать хлеб, драться и не давать себя в обиду. Он научился работать когда надо и воровать когда можно. И тогда же он научился есть так быстро, как только позволяли челюсти и глотка. Ведь никто не знает, как скоро хозяин лавки или торгового латка заметит пропажу его лепёшек.
        После еды Мицан подсел к Шатуну и Рего, которые, стоило Лиафу уйти, разложили на столе доску для игры Колесницы.
        Эту забаву любили, наверное, все жители государства. В нее играли и в халупах блисов, и в походных лагерях, и в мастерских с лавками, и даже в имениях и дворцах. Хотя игра была довольно простой, она легко увлекала на многие часы, и интерес к ней не терялся с годами. Начиналась она с того, что игроки выставляли маленькие фигурки разноцветных колесниц на большую доску, где был нарисован овал ипподрома, расчерченный на много маленьких полей. Половина из них была пуста, а вторую заполняли разные значки. Играли в нее обычно от двух до шести человек, каждый из которых по очереди бросал кости и двигал свою колесницу на выпавшее число ходов. И так, пока одна из них не совершала полного круга.
        Но завершить его было не таким уж и простым делом: если ты становился на пустое поле, то не происходило ничего, но вот значки могли как упростить, так и сильно затруднить твое продвижение. Выпадет яма - пропускаешь следующий ход. Сломанное колесо - три хода. Усталая лошадь - делаешь лишь половину ходов. Знак свиста - возвращаешься на пару ходов назад. И напротив - целое колесо давало дополнительные ходы вперед. Ветер - удваивал полученные ходы. Свежая лошадь - позволяла бросать дважды. Ну а если тебе выпадал значок черепа, коих на доске было всего два, то игра для тебя заканчивалась.
        Получив от парней синюю фигурку, Мицан вступил в игру, вот только сегодня его удача явно вся иссякла на светоче: почти каждый бросок костей показывал ему то яму, то сломанное колесо, то пугавший лошадь свист или порванные вожжи. А если неприятные знаки и не попадались, так кости отказывались выдавать хоть что-то выше пятерки. Проиграв три партии подряд, он под дружный хохот Шатуна и Рего вернулся к своему окошку, проклиная и их, и кости, и саму эту игру, и того, кто её придумал. Утешало его лишь то, что играли они не на деньги. Ну и кувшин с легким вином, который юноша захватил со стола.
        Устроившись поудобнее на широком подоконнике и обхватив колени, он уставился в открытое окошко. Во дворе перед таверной несколько пьяных, обнявшись за плечи и прижавшись лбами, пели, если это, конечно, можно было назвать пением, а рядом с ними несколько мужчин в красных военных туниках били ногами какого-то русоволосого паренька, одетого в зеленую рубаху.
        Налив чашу вина, и поставив кувшин на пол, он начал пить мелкими глоточками, чувствуя, как по телу вместе с теплом расползается усталость. Этой ночью он опять спал мало - слишком уж увлекся игрой в кости, а уже на заре дела с этой купчей погнали его по улицам города
        Как такового жилья у него теперь не было. В дом матери он не желал даже заходить, ну а чердак над складом остался в той, прошлой жизни, которая закончилась с произнесением клятвы. Весь этот месяц он все больше ночевал прямо тут, в «Латрийском винолее». Благо Двиэна, похоже положившая на него свой косящий глаз, позволила занять теплый угол и временами угощала вином и миской каши. Ну а когда с таверной не получалось, он шел спать в Общий дом - старый особнячок через две улицы, который клятвенники Фелайты держали в качестве своеобразной бесплатной гостиницы для своих людей.
        Конечно, он мог снять какой-нибудь угол и обустроить там хотя бы место ночлега, но Мицану всё никак не удавалось привыкнуть к неожиданно появившимся у него пусть и небольшим, но деньгам. И они, словно тоже чувствуя неловкость, ни как не желали задерживаться в его карманах. Свою первую выручку он проиграл в составные кости, вторую потратил на вино и целый поднос зажаренной говядины, а третью опять спустил за игрой в колесницы. Да и за много лет полубездомной жизни он привык спать где придется. А потому тюфяк возле очага его и так вполне устраивал.
        Заглянувшее в окно солнышко пригревало, а звуки улицы и голоса в трапезной зале убаюкивали юношу и он сам и не заметил, как провалился в дрему. Его мысли стали вязким болотом, в котором реальность переплеталась со сновидениями. Он все ещё сидел на подоконнике таверны, но за окном вместо тесной улочки открывалась залитая лунным светом огромная площадь, тянувшаяся до самого горизонта. Совсем рядом с ним стояла укутанная в покрывало Ярна. Она закрывала лицо руками и казалась жутко высокой, но он знал, что это она. Знал, и пытался ей что-то сказать, что-то объяснить, но девушка лишь всхлипывала и трясла головой, не желая его слушать. Мицан разозлился. Да как она смеет его не замечать? Как смеет не слушать его признания? Он потянулся к ней, чтобы отдернуть ее руки от лица, но вместо этого почувствовал, как падает вниз. Неожиданно Ярна оказалась птицей. Он схватила его острыми когтями за плечи, и, подняв над землей, бросила в глубокую черную бездну, возникшую на месте площади…
        Очнулся он ровно за мгновение до того, как под дружный хохот прибавивших в числе клятвенников, ударился об пол. Вскочив и потирая ушибленный лоб, юноша понял, что проспал несколько дольше чем думал: солнце за его спиной уже катилось к закату, а за главным столам сидел Лифут Бакатария, в окружении ещё семи человек. Хотя стол был заставлен разными блюдами, перед ним, как всегда, возвышалась солидная горка финиковых косточек.
        - С добрым утром, пацанчик! Видят боги, я уж и сам хотел тебя к херам сбросить, но ты и сам с этим делом справился, - заливаясь смехом произнес Бакатария.
        Мицан махнул головой, выгоняя остатки сна. Лоб жутко ссадил, а в голове звенело, но стараясь не подавать виду, он подошел к столу и нарочито небрежно положил свиток параллельно горе косточек.
        - Что, с договорчиком разобрался? - криво улыбнулся старший бандит.
        - Все в лучшем виде, Лифут.
        - Да? Ну давай, проверим, сука, твои лучшие виды.
        В качестве договора юноша не сомневался. Над ним хорошо поработал Мильхево Батти - признанный мастер поддельного дела, который, выслушав переданное ему Мицаном задание, тут же придумал и купца и всю сделку. Ну а печати и записи в книгах Ирло Фалавии и Викемо Пайфи и вовсе превратили этот документ в подлинный. Записанный в архивы, утвержденный и освещённый государственными сановниками. И пусть сам Мицан и не мог разобрать, о чем именно говорили буквы на пергаменте, он не сомневался, что никто и никогда не заметил бы подлога. К тому же любой не в меру въедливый проверяющий, только узнав, кто именно покровительствовал этой сделке, сразу бы утратил к ней всякий интерес и предпочел бы заняться другими делами.
        - И вправду, сука, толково сделали. Не знал бы, что этого ирмаканского купца и нет ни хера, сам бы во все поверил. Да, добро. Не зря ты по городу побегал. Да пацан, как там в этих гребанных Аравеннах? Совсем херово?
        - Совсем. Гавань словно вымерла. Людей нет, кораблей нет. Солдаты повсюду шастают - дома обыскивают, вяжут всех. Как по мне, так вообще без особого разбору.
        - Ха, вот же славное дело! Давно этот гнойник надо было выдавить! Хер пойми, что так долго тянули то с этой поганью. Слышь, парни, видать мантии наши ждали, пока в городе первый мужик с яйцами появится!
        - Но ведь в гавани же наши дела проворачивались… - чуть растерянно проговорил Мицан.
        За минувший месяц он неоднократно посещал одинокую башенку Викемо Пайфи. И как он понял из этих визитов, господин Сэльтавия брал долю с каждого прибывающего к причалам корабля, а также отправлял суда в обход сановников и сборщиков податей. Гавань, несмотря на все призрение клятвенников к ней самой и ее жителям, явно щедро их кормила и юноша был удивлен улыбке и радости в голосе Бакатрии.
        - Где и как мы дела проворачиваем, тебя пока вообще на хер волновать не должно. Понял меня пацан? - неожиданно резко и строго произнес старший бандит. - Твое дело в зубках гребанные посылочки по гребанному городу переносить и пока всё на этом. А иначе мы тебе твои же зубки в затылок забьем. Усек?
        Мицан растерянно хлопнул глазами, не зная, что и ответить. Опыт научил его остерегаться резких перемен настроения у Лифута. Этот человек был по настоящему опасен и время от времени легко переходил на язык боли, совсем не стесняясь его использовать. Челюсть юноши жалобно заныла, напомнив, как пару дней назад он очень неосторожно пошутил при старшем бандите, за что тут же и был наказан.
        Но вместо удара или ярости, губы Лифута неожиданно расплылись в добродушной улыбке.
        - Хер ли ты как утопленник умолк, пацан? Да не ссы ты. Настанет время - всё сам узнаешь. Это я так, воспитываю тебя понемногу, чтобы ты раньше времени к херам не угробился. А вообще, мне тут напели, что ты нормальные барыши с лавки Гисавии стрясти смог. Так?
        Мицан кивнул.
        - Молодец, малыш. Вот только на хер ты их гребанную лавку расхерачил? Че, кулаки зачесались что ли?
        - Да там бабка дурная попалась. Не поверила, что я от вас. Пришлось убеждать.
        - Ха, милашка Вилатта. Сука драная. Ну да, она давно на всю голову стукнутая. Понимаю, почему ты за гребанный гарпун схватился. Но на будущее, запомни, пацан: с лавочниками силу применяй только в самом последнем случае, а ни когда полоумная старуха визжать начинает. Если ты их дело расхерачешь, то из какой жопы они тебе потом серебро высрут? С ними надо строго, но бережно. Почти как с девкой. Свое брать и как хочешь ставить, но оберегать и не портить, а если кто другой засмотрится - ломать его на хер. Бывал-то уже с девками, а малой?
        - Доводилось.
        - А не врешь? Я вот думаю, что твой хер пока только твой же кулак трахал.
        Сидевшие вокруг Лифута Бакатарии клятвенники дружно заржали, а один из них, скорчив глупую рожу, подергал кулаком у своей промежности.
        - Думай, что хочешь, а с бабами вдоволь побывал, - голос Мицан чуть дрогнул от подступившей к горлу злобы. В своей прошлой жизни он никогда и ни от кого не терпел насмешек и лез в драку даже с теми, кто был старше и сильнее его. Но этот месяц заставил его поужать гордость.
        - Ага, небось, ещё и саму Меркару отодрал, - улыбнулся Лифут. - Ладно, не про то, где твой хер побывал речь сейчас. Мы уже поняли, что он у тебя хоть маленький, да бойкий. Лучше скажи мне пацан, а не хочешь ли глянуть как серьезные люди дела делают? Приобщиться, так скажем.
        - Хочу! - Мицан почти взвизгнул от удивления и радости.
        - Хороший настрой. Тогда через час после захода солнца подходи к таверне «Чёрные рёбра» на севере Хайладара. Там почти у крепостной стены. Найдёшь, думаю.
        - Я там буду, Лифут.
        - Только сразу скажу, чтобы ты себе ничего там не напридумывал. Пока дело будет идти, ты будешь рядышком стоять, помалкивать и не отсвечивать на хер. Слово скажешь или сунешь нос куда не надо - поломаю и на улицу верну. Усёк, пацан? - Лифут Бакатария произнес эти слова серьезно и губы его больше не кривились в обычной ухмылке. Было видно, что все сказанное им совсем не пустая угроза или предупреждение.
        - Усёк.
        - Ещё раз повтори.
        - Да усёк я, усёк.
        - И что же ты, сука, усёк?
        - Что надо стоять и помалкивать.
        - И не отсвечивать, на хер! Ладно, пацан, давай до вечера. Посмотришь на кой хер ты по городу сегодня бегал.
        Мицан кивнул всем собравшимся, а потом спустился вниз по лестнице и вышел на улицу. Хотя солнце и кренилось к земле, до захода было ему далековато. Юноша тяжело вздохнул и огляделся, прикидывая где-бы убить время. Такие часы ожидания, когда Лифут, Лиаф или любой другой из старших выставляли его за порог, пока были самой тяжелой частью его новой жизни. Без старых друзей, без своего убежища, Мицан чувствовал, как давит на него одиночество. Полное и абсолютное одиночество.
        Пока не прозвучали слова клятвы в том странном доме, он даже и не понимал, сколь важное и большое место в его жизни занимали друзья. Они и вправду наполняли его мир.
        Они и Мышь.
        Эта смелая девчонка, рискнула ради него всем, подарила ему его первую ночь любви и его новую жизнь. И ведь она так и не попросила ничего взамен. Ей было достаточно и того, что Мицан, пусть совсем ненадолго, позволил ей себя любить. А он, попользовав её, выплюнул, словно косточку съеденной ягоды.
        Мицан с яростью мотнул головой, пресекая нахлынувшие на него мысли. В последнее время он уж слишком часто вспоминал о Ярне. Она будто бы поселилась у него в голове, заставляя его постоянно испытывать это свербящее чувство вины и раз за разом возвращаться к той ночи. Проклятье, он ведь даже не хотел с ней спать, считая эту серую мышку не достойной себя, а теперь… теперь он не мог отделаться от бесконечных пережёвываний воспоминаний.
        Юноша твердо решил, что когда в следующий раз у него появятся деньги, он отправится в бордель и постарается перебить всякие воспоминание об этой надоедливой девчушки. Она просто была с ним. Просто провела с ним ночь. Вот и все. И она не стоила той жизни, что открывалась перед ним сейчас. Ведь спустя всего какой-то месяц беготни, сам грозный Лифут Бакатария предложил ему поучаствовать в настоящем деле. Да, пока ему разрешили только посмотреть. Но что это как не шаг к настоящему признанию и настоящему делу?
        Уже скоро у него будет много денег и много женщин. И тогда он перестанет вспоминать о Ярне и той пьяной ночи.
        До самого вечера Мицан бродил по улочкам Фелайты, Паоры и Хайладара. Последний, прилегавший к окружавшим город двойным крепостным стенам, Мицан посещал не часто. Да и смотреть там было особо не на что. Хайладар заслуженно считался самой тихой и скучной окраиной города. Тут, в скромных двухэтажных кирпичных домиках, которые жались друг к другу образуя лабиринты тесных улочек, жили в основном семьи солдат из Хайладской крепости, да рабочие ютившихся у самых стен мастерских, в которых ткали, пряли, дубили кожу и изготавливали корабельные снасти для нужд Великого города и его многочисленных гостей.
        Жизнь тут казалась тихой и размеренной. Да и была такой, ведь большая часть местных была однобожниками. А последователи Единого Бога везде жили тихо, предпочитая упорно трудиться, молиться до исступления в своих тайных обителях, и плодится без остановки. Последнее дело они, похоже любили особенно сильно, так как от бегающей и визжащей детворы тут было намного больше чем в любой иной части города.
        А ещё здесь было много подземных склепов. Как слышал Мицан, давным-давно, когда вместо Кадифа был лишь порт Каад и Хайладская крепость, называемая тогда Хайлусси, все прибрежные холмы были изъедены бесчестными пещерами, в которых гнездились ласточки. Когда бывшая джасурская гавань пала и превратилась в новую, стремительно растущую тайларскую столицу, для пещер нашлось новое применение - они превратились в кладбища. Так что Хайладар, в прямом смысле слова, стоял на костях и очень многие жители города находили именно тут свое последнее пристанище.
        Потоптавшись немного по тихим улочкам и выспросив у местных про «Черные ребра», юноша отправился в северную часть квартала, где за старой крепостью, совсем недалеко от двойной стены, и находилась нужная ему таверна. Она оказалась приземистым двухэтажным зданием с крышей из красной черепицы и стенами из выбеленного кирпича, по которому ползли вверх лозы дикого винограда. Мицан узнал её по старой почерневшей вывеске, на которой были изображены два скрещенных ребра и по точно такому же рисунку на двери, который, видимо, был нанесен для самых непонятливых.
        Потянув за бронзовое кольцо и отворив протяжно заскрипевшую дверь, юноша вошел внутрь темного помещения с низкими потолками, пропитанного сильным запахом трав и подгоревшего мяса. Несмотря на вечернее время, внутри было пустовато: ни Лифута Бакатарии, никого бы то ни было из клятвенников, видно не было. Только парочка угрюмых мужиков сидела в уголке, постукивая о стол игральными костями, да компания вулгров занимала большой стол посередине.
        Мицан уселся возле окошка. Почти сразу к нему подошла одетая в серое платье коренастая и широкоплечая женщина с ярко рыжими волосами, схваченными обручем. Происходила она явно из фъергов: её белая кожа выглядела покрасневшей и обожжённой от непривычного для северян южного солнца, нос и щеки рябели от веснушек, а ярко-зеленые глаза смотрели с безразличием и усталостью. Хотя на ее шее виднелось выжженное железом рабское клеймо, ошейника она не носила. Мицан пробежался по женщине глазами. И точно - на ее широком поясе с железными бляшками весела отлитая из бронзы табличка с большой печатью. Символ вольноотпущенника.
        - Так и будешь глаза таращить или закажешь уже что? - проговорила она строгим голосом. Её тайларен оказался весьма чист, почти без обычного для людей этих народов грубого гортанного выговора.
        - Я бы заказал, да только ты же мне не предлагаешь ничего.
        - А за спиной у меня для кого большая доска висит, а? Там все подробно расписано. Даже картинки намалеваны.
        Позади женщины и вправду висела большая доска, на которой, помимо расположенных в столбик записей, были нарисованы картинки и вполне знакомые даже ему цифры. Так, судя по рисункам, помимо вин четырех сортов, тут кормили лепешками, бычьими ребрами нескольких видов и просто зажаренными кусками мяса, брынзой и чечевичной или пшеничной похлебкой.
        Мицан мысленно прикинул, сколько у него оставалось денег и на что ему может хватить. От витающих тут запахов живот юноши немного заныл, требуя горячего мяса. Юноше очень хотелось запустить свои зубы в выдержанные в травах и вине полоски сочной говядины. Но почти пустой кошелек был весьма строг к его желаниям.
        - Кувшин молодого вина, пару лепёшек и брынзу.
        - Три ситала и пять авлиев.
        - Ну так ты мне сначала вина и хлеба принеси, а уже потом деньги требуй.
        - Нетушки. Сначала заплати. А то знаем мы таких. Все съедят, выпьют, и начинают про тяжкую судьбу рассказывать. Потом хоть дубиной их лупи. А мне с твоей крови какой доход? Только полы отмывать.
        Мицан ещё раз окинул коренастую северянку. Да, такая вполне и сама могла сломать пару костей. Решив не рисковать, он отсчитал серебряные кругляшки и протянул их женщине. Она сгребла их, накрыв большой ладонью с пожелтевшими и потрескавшимися ногтями, а потом внимательно пересчитала.
        - Что, не бойко у вас дела идут? - поинтересовался Мицан, когда вольноотпущенница вернулась с подносом.
        - Сейчас не бойко, - кивнула служанка, поставив перед ним тарелку с двумя поджаренными лепешками, зеленым луком, парой неровных кусочков брынзы и налив вино в глиняную чашу. - Тут же народ через одного под землёй молится, а они до вина не шибко охочи и едят все больше по домам.
        - Однобожники-то? - понимающе кивнул юноша. Ещё со времен гонений и разгрома обителей, последователи учения Лиафа Алавелии собирались на свои молитвы в катакомбах и подземельях. И хотя сейчас их уже особо никто не трогал, только если они сами не начинали публично свои бредни проповедовать, привычка встречаться под землей сильно засела в их головах.
        - Ага, про них самых. Тут много их, особенно у нас в округе. Так-то к нам все больше солдаты из крепости ходят. Считай для них и работаем в основном. Да только все последние дни домашников по патрулям гоняют без остановки. Всё из-за Аравенн этих проклятых. Скорей бы их уже пожгли что ли, да всю дикарскую шваль повыгоняли.
        Последние слова служанка произнесла довольно громко и сидевшая рядом компания вулгров покосилась на неё, что-то зашипев на своем языке.
        - А ты прямо коренная тайларка! - рассмеялся Мицан, но женщина смерила его холодным взглядом.
        - Может предки мои и были родом с Костяного берега, да только я тут родилась, в Кадифе, - проговорила она с вызовом. - Я и не знаю даже, к какому из народов фъергов мои родители относились. Может эронунги, может эрлицы, а может и харнунги. Да мне до того плюнуть и растереть. И хоть я и была рождена рабыней, уже как много лет вольноотпущенница и, стало быть, поданная Тайлара равная всем прочим этрикам. Так что до всяких там вонючих дикарей и нор, из которых они повылезали, мне дела нету.
        В шипящем говоре вулгров послышались возмущенные нотки. Один из них, одетый в клетчатую рубаху толстяк с пышными усами, схваченными несколькими серебряными кольцами даже начал было подниматься, но остальные надавили ему на плечи, вернув обратно на лавку. Служанка, лишь скорчила свои бледные губы в презрительной ухмылке и развернувшись пошла обратно на кухню, даже не удостоив компанию вулгров взглядом
        Мицан придвинул к себе чашу и отщипнул кусочек чуть теплой лепешки.
        Варвары-вольноотпущенники. Некоторые вчерашние рабы из дикарских племен и стран, что ещё помнили вольную жизнь, всеми силами стремились вернуться обратно в свои земли. С помощью денег или благосклонности хозяев, они рвали все связи с этой чужой для них страной и бежали на край Паолосы, чтобы вновь оказаться среди своих лесов, гор, степей или долин. Но были и другие. Город полнился подобными этой служанке людьми, что либо уже не помнили жизни до рабства, либо и вовсе её не знали. Они говорили как кадифцы, служили кадифцам, жили как кадифцы и, кажется, и сами считали кадифцами. Пусть и без положенных настоящим кадифцам прав и привилегий.
        Юноша отхлебнул кислого, почти не разбавленного вина, и чуть поморщившись заел его крупным куском суховатой брынзы.
        На его улице как раз жила семья таких вольноотпущенников. Кажется, родом они были откуда-то из-за Айберских гор, то ли из Саргуна, то ли из Каришмянского царства. Их - юношу и девушку, продали совсем детьми богатой купеческой семье как танцовщиков, но вскоре глава этой семьи принял веру однобожников и подарил всем своим рабам вольную. Вот и получилось, что дети этих рабов родились уже в тут, в Кадифе, и не знали иной страны кроме Тайлара. Мицан помнил, что у этих смуглых и кучерявых людей было четверо детей - два сына и две дочери, старшие из которых были примерно одного с ним возраста. На улице они вечно пытались вести себя как тайлары. Носили тайларские рубахи и платья, ели тайларские блюда, дразнили чужаков и рабов, и даже молились на показ тайларским богам. Да только другая детвора их за своих не признавала и регулярно била, когда те просились в общие игры. Но помогало это ненадолго и через пару дней они приходили вновь. Снова и снова, раз за разом.
        И таких в Кадифе были сотни, если не тысячи. Город полнился рабами, и не удивительно, что некоторые из них, даже получив свободу, совсем не стремились его покинуть, а напротив, отчаянно пытались доказать всем вокруг и себе в первую очередь, что они стали его частью.
        Мысли Мицана прервал звук открывающейся двери. В таверну, громко хохоча и толкаясь, ввалилась компания подвыпивших солдат. Судя по их лицам - обветренным, испещренным морщинами и шрамами, это были ветераны недавней войны, коими сейчас полнился город и все питейные места, в которых воины, к великой радости их владельцев, оставляли захваченные ими сокровища северной страны.
        Пройдя внутрь, солдаты тут же сдвинули несколько столов и рассевшись по лавкам, громко замолотили кулаками, вызывая прислугу. Она появилась почти сразу, нацепив на свое покрытое веснушками лицо некое подобие учтивой улыбки.
        - Что изволите, доблестные воины?
        - Вина! Так много вина, чтобы залиться под завязку и через край полилось! - прорычал почти полностью седой и плечистый мужчина, который в отличие от остальных был одет не только в красную солдатскую рубаху, но и кожаный нагрудник с нарисованным на нем черным быком. На сколько помнил Мицан, такие обычно носили командиры знамени.
        - А из еды?
        - Мяса давай. Нам три, хотя нет, лучше четыре дюжины ребер в пряных травах и ещё пару подносов лепешек. Только смотри, чтобы они были из пшеницы, а не ячменя. Я его на всю жизнь вперед за войну наелся. Ну и протертой брынзы со сметаной и кинзой подай. Сразу корытце. И принеси-ка нам побольше чашек, да сразу посчитай - мы как напьемся, точно бить их будем.
        На этих словах воины одобрительно загудели, явно давая понять, что они всецело поддерживают план своего командира.
        Неожиданно один из них - высокий и тонкий словно жердь, с обритой наголо вытянутой головой и мутными глазами, медленно развернулся и замер. Хотя Мицан и сидел довольно далеко, он увидел, как наливаются злобой его глаза, а губы растягиваются в недоброй ухмылке.
        - Слышь, фалаг, да тут оказывается косматые сидят, - сказал он, указывая пальцем прямо на притихшую компанию вулгров.
        - Что, где? - встрепенулся седой.
        - Да вон, целое племя сидит. Эй, служанка, ты хоть знаешь, кого сюда пустила?
        - Посетителей. Таких же, как и вы, - вольноотпущенница явно была привычна к ссорам, крикам и, должно быть, дракам среди гостей таверны. Она стояла спокойно скрестив руки на груди и смотрела прямо в мутные глаза солдата.
        - Как мы? Да ты ни как мухоморов объелась, дикая. Мы - доблестные воители государства. И мы только вернулись после долгой и кровавой войны с дикарями, что сотню лет наши границы разоряли. А эти твои «посетители» - его палец вновь дернулся в сторону - суть предатели и мародёры, которые только и делали, что помогали своим клавринским родственничакам!
        - Это ложь! - выкрикнул один из вулгров.
        - Ложь? Да? Ты уверен, косматый? Да ваша союзная конница единственное чем занималась во время войны, так это грабила наши обозы и в тихую освобождала пленников! Видят боги, вы были бы рады нашему поражению и все для этого делали. Да только мы назло вам, скотам косматым, ваших единокровных родичей на колени то поставили и кровью умыли!
        - Ага, набрали себе невольников из детей и девок и разграбили ещё одну чужую страну, как когда то нашу! - огрызнулся усатый толстяк, порывавшийся встать, когда служанка говорила с Мицаном.
        - Закрой свою вонючую пасть, косматый дикарь, не то я тебя твоим же языком придушу! - крикнул сидевший рядом с лысым воин, чей левый глаз закрывала черная повязка, а вместо левого же уха был лишь уродливый шрам. - Не, командир, Меро прав. С косматыми под одной крышей пить - себя не уважать.
        - Так мне нести вам вино или уже не нужно? - сухо проговорила рыжеволосая. - Если хотите пить - пейте. А если кулаки чешутся - так за этим на улицу.
        - Слышь, дикарка, мы не для того кровь проливали два года, чтобы косматые тут себя как дома чувствовали! Понимаешь тайларен, а? - прошипел лысый солдат.
        - Не хуже твоего. Я родилась тут, в Кадифе! - гордо подняв голову, проговорила женщина, но воин лишь язвительно фыркнул в ответ.
        - Рожденная в конюшне мышь лошадью не станет. Знаете, что парни, я не стану пить под одной крышей с косматыми. Хотя бы из уважения к памяти Беро, которого такие вот уроды сожгли живьем в плетенной клетке. Но разорви гарпии мою печенку, если я уйду из таверны в собственном городе!
        Сказав это, он с размаху швырнул в сторону вулгров стоявший рядом табурет. К счастью для них, глаз или плескавшееся в животе вино, подвели старого солдата, и пролетевший ровно над головами предмет мебели ударился об стенку. Вулгры вскочили со своих мест. Следом за ними повставали с лавок и солдаты, и две компании, обмениваясь руганью и проклятиями, начали сближаться, полностью игнорируя отчаянно вопившую на них прислугу.
        Но увидеть чем кончится эта перебранка, Мицану было не суждено. В этот момент двери таверны вновь распахнулись и внутрь вошел Лифут Бакатария, а вместе с ним ещё семеро бандитов. Хотя все они были одеты в черное и носили черные накидки покрывающие головы, в двоих из вошедших юноша сразу опознал Арно и Сардо. При виде сошедшихся вулгров и солдат, командир клятвенников улыбнулся своей хищной улыбкой, оглядел зал питейного заведения и столкнувшись глазами с Мицаном, кивком приказал следовать за ними.
        Обогнув начавшуюся драку, они прошли на кухню, а оттуда сразу начали спускаться в подвал. Мицан шел последним и в щелку закрывающейся двери успел увидеть, как один из вулгров, тот самый усатый толстяк, схватив табуретку разбил её о голову лысому солдату.
        - Надеюсь, наши парни дадут жару этим проклятым варварам, - весело проговорил идущий прямо впереди Мицана Сардо. - Проклятье, да пусть Мерката иссушит мои чресла, если бы не наше дело, я и сам бы бросился им на помощь!
        - Там и без тебя есть кому вулгров отхерачить, - проговорил Лифут без малейшего намека на веселье. Мицан хорошо знал, что когда он шел на дело, то становился до невозможности сосредоточенным и серьезным. Порою казалось, что старший бандит и вовсе теряет дар шутить и улыбаться, пока работа не была полностью выполненной.
        Спустившись в погреб, они пошли между бочонков с вином, амфор, разделанной туши коровы, ноги которой уже висели на крюках у потолка, обложенные пучками трав и натертые солью. Хотя единственным источником света тут была небольшая коптящая масляная лампа, Лифут шёл так уверенно, что Мицану казалось, будто его командир обладает кошачьим зрением.
        Неожиданно он резко остановился возле одной из больших винных бочек. Подвигав её и заскрипев чем-то на полу, он исчез. А следом за ним, один за другим, исчезли и все остальные спутники.
        - Лестница тут совсем крутая и неудобная, смотри шею себе не сверни парень, - шепнул юноше Сардо, после чего тоже пропал в тёмном проёме.
        Мицан заглянул внутрь - чернота внизу сменилась отблесками огня факела, который подсветил уходившую не меньше чем на три сажени вертикальную лестницу. Как и предупреждал Сардо, она оказалась крутой и неудобной. Пока юноша спускался, его ноги постоянно соскальзывали, но ему удалось-таки сохранить равновесие и не опозориться перед остальными клятвенниками.
        Спрыгнув с последних ступенек, юноша огляделся. Они стояли в начале узкого коридора со стенами из плохо отесанных булыжников, который через каждые несколько саженей подпирали балки. Единственным источником света тут был факел Лифута, чье колышущееся пламя заставляло не то плясать, не то извиваться и корчится тени девяти человек.
        - Так братва, - Лифут резко развернулся к своим спутникам. - Сейчас вы видите, сука, одну из наших самых главных гребанных тайн. Кто-то из вас тут уже ходил, кто-то, типа тебя, пацан, пойдет впервые. Но правила я повторяю для всех, чтобы потом никто не начал гребаную песнь, что он что-то там не знал или на хер успел запамятовать. И так, первое, что я хочу вам сказать: этот туннель, наше гребанное великое сокровище, которое кормит и поит немало ртов в городе. Тот язык, что сболтнёт о нем лишнего и не в те гребанные уши, будет на хер отрезан и похоронен отдельно от своего гребанного хозяина. Второе, идти по нему нужно тихо и, сука, за мной след в след, как в детстве за мамкой ходили. Третье, на меня всегда смотрите в оба своих гребанных глаза. Я остановился - вы замираете. Помахал рукой в сторону - вжались на хер в стенки. Махнул вперед - побежали быстрей коня, которому в жопу уголек засунули. И помните, что тут гребанный лабиринт и только я знаю куда тут идти и поворачивать, чтобы к херам не убиться. Когда мы выйдем на воздух, правила сохраняются. А для тебя, малой, они удваиваются. Всем все
понятно?
        Все закивали головами, а Мицан, к которому и относились последние слова Лифута, даже что-то утвердительно пробурчал.
        - Вот и славно. То, что конченных мудаков среди вас нет, я и так знаю. Но всё равно не подведите меня, а то я очень на всех вас обижусь и начну обижать вас. Так, пацанчик, пойди ка сюда.
        Мицан подошел. Лифут протянул ему сверток ткани, который оказался такой же как у всех черной накидкой.
        - На вот, приоденься маленько. Ты ведь хорошо запомнил наши с тобой договоренности?
        Лифут понизил голос и чуть наклонившись, заглянул в глаза юноше. Огонь факела отражался в зрачках бандита и казалось, будто они и сами стали пламенем. Только обжигали они, как обжигает лед или замороженный кусок стали. От этого взгляда хотелось бросить всё и забиться в какой-нибудь дальний и безопасный уголок. Но Мицан знал, что страх, особенно страх выставленный на показ, ведет только к призрению.
        - Да не дави ты. С первого раза запомнил.
        - Ну вот и славненько, - расплылся в хищной улыбке бандит. - А теперь, сука, последнее и главное. С людьми, которые нас встретят, говорю только я. Пусть, сука, хоть кто-то из своего гребанного рта хоть писк издаст, сразу на хер закончится. Так, ну всё вроде, на вас я наехал, можно и в путь отправляться.
        Туннель, по которому повел свой отряд Лифут Бакатария, все время петлял и извивался. Поначалу Мицан пытался запомнить повороты или хотя бы представить, где именно они должны находиться, но вскоре плюнул на это дело, сочтя его обреченным. Лишь раз он четко почуял запах моря и готов был поклясться, что за каменной кладкой плещутся волны, но новый поворот вернул запах затхлой земли и тишину, которую нарушали лишь топот ног и потрескивание факела.
        Сколько именно они шли, сказать было трудно. По прикидкам Мицана прошло не меньше получаса, когда их предводитель неожиданно остановился и приставил к стене не пойми откуда взявшуюся лестницу.
        Один за другим они поднялись наверх, оказавшись внутри какого-то маленького и явно заброшенного домика. Хотя Лифут и затушил факел, пробивавшегося сквозь распахнутое окно и брешь в потолке лунного света вполне хватало, чтобы оглядеться. Повсюду на стенах весели порванные и полуистлевшие шкуры зверей, а пол покрывали битые черепки и останки деревянной мебели. А ещё тут было тихо. Обычный для Кадифа гул, что не смолкал даже глубокой ночью, отсутствовал, а сквозь дыры в стенах и окна веяло свежестью и хвоей.
        Мицан хотел было подойти к окну, чтобы посмотреть, где именно они вышли, но стоило ему сделать пару шагов в сторону, как по юноше скользнул тяжелый взгляд Лифута Бакатарии. Это явно было не самой удачной идеей и юноша, словно так и было задумано, тут же свернул в сторону и сел на корточки, прислонившись спиной к стене. Рот предводителя отряда чуть скривился в ухмылке.
        Бандит подошел к двери и чуть приоткрыв её стал долго всматриваться в ночь. Наконец, увидев нечто его удовлетворившее, он махнул своим спутником рукой и шагнул вперед.
        Выйдя за дверь, они оказались посреди залитой лунным светом сосновой рощи. Мицан с любопытством крутил головой по сторонам, втягивая ноздрями непривычные запахи. Он впервые покинул границу городских стен и пусть они были явно недалеко, для юноши это уже стало самым большим путешествием в его жизни.
        Их путь сквозь рощу занял совсем немного времени. Почти сразу они вышли на поляну, где сбившись в кучку, стояли несколько десятков девушек, связанных между собой веревками. А вокруг них, сжимая в руках дубинки и факелы, ходило около дюжины мужчин, укрытых черными плащами.
        При виде Лифута и его спутников, трое из них сразу подались вперед. Первый, высокий, с короткой бородой и длинными волосами, одна прядь которых падала на закрывающую левый глаз повязку, встал чуть впереди, явно давая понять, что дела вести будет именно он.
        Второй был ещё выше, да к тому же широкоплеч и явно очень силен. Его голова, казалось, вырастала сразу из бугров плеч, а маленькие глаза выглядывали из-под могучих надбровных дуг. Мицану он чем-то напомнил быка. Лицо третьего скрывал низко надвинутый капюшон, из-под которого выглядывал лишь покрытый шрамами и ожогами подбородок.
        - Всех благ и благословений вам, господа торговые компаньоны, - громко произнес Лифут Бакатария. - Не правда ли в нашем краю установилась на удивление чудесная погодка?
        - Угу. Это вообще весьма приятное чувство, когда не приходится морозить задницу всякий раз, как оказываешься на воздухе. В диких землях я уже почти и забыл, что так тоже бывает, - проговорил укрытый капюшоном мужчина.
        - Мы сюда не языками чесать пришли, - резко прервал его одноглазый. - Ты принес деньги, бандит?
        - Да какие же мы бандиты, служивый. Не гневи без дела Сатоса, - примирительным тоном ответил ему Лифут. - Мы же тут все гребанные деловые люди, и пришли сюда ради гребанной сделки, от которой каждый нехерово выиграет. Так что, я могу быть уверен в соблюдении наших договорённостей?
        - Там всё как мы договаривались. Можешь не проверять.
        - Вот и славно. Только я все равно перепроверю. Ты и твои друзья же не против, правда?
        Мужчина сделал рукой приглашающий жест, но выражение его лица так и осталось каменным. Лифут подошел к сбившимся в кучку девушкам и принялся их осматривать. Он открывал им рты, дергал за волосы, щупал груди и бедра, лез рукой под платья и задирал их, от чего несколько из них зарыдали. Девушки, большей части которых было лет по четырнадцать или пятнадцать, жались друг к другу и прятали лица, но не смели сопротивляться, пока грубые руки бандита блуждали по их телам. Похоже, месяцы в неволе уже успели их сломать и научить покорности. Лифут трогал, щупал, вертел и раздевал каждую. Казалось, будто он осматривает и не людей вовсе, а обычный скот. Как требовательный пастух, что отбирает у торговца овец или коз, для своего стада.
        Наконец, удовлетворенно шмыгнув, он вернулся к таинственным продавцам.
        - Удовлетворен? - сухо спросил его одноглазый.
        - Более чем, служивый. Рад, что ты умеешь держать свое слово. Ты знаешь, это редкий дар в наши гребанные дни.
        Человек, которого Лифут упрямо называл служивым, ничего не ответил. Лишь протянул вперед руку с поднятой к верху ладонью. Предводитель клятвенников хмыкнул, и вытащил из-под своего плаща увесистый кожаный мешок.
        - В литавах. Как и договаривались.
        Теперь проверять слова «торгового партнера» настала очередь одноглазого. Развязав полученный мешочек, он долго пересчитывал крупные серебряные кругляшки, сбиваясь и начиная подсчёт заново. Наконец, то ли удовлетворившись полученным результатом, то ли просто отчаявшись закончить подсчет, он передал мешочек стоявшему справа от него высокому бугаю, который чем-то напоминал Мицану быка.
        - Ну что, служивый, теперь поручкаемся для благословения нашей сделки?
        Лифут протянул вперед руку. Одноглазый посмотрел на нее нахмурив брови и после недолгих колебаний пожал.
        - Ну вот и славно! - заулыбался бандит. Вытащив из кармана монетку, он подбросил ее в воздух, а когда она упала притопнул ногой, вгоняя глубоко в землю. - Да снизойдет на нас благословение Сатоса и все его премногие милости. Ну что, служивые, мы готовы, принимать ваш гребанный товар!
        Люди одноглазого начали строить связанных девушек в линию, грубо толкая и подгоняя дубинками. Напоминавший быка мужчина подошел к Лифуту и протянул ему край веревки.
        - Только они это, плачут часто и спотыкаются все время. Вы уж поаккуратнее с ними, что ли, - проговорил он с явным смущением и растерянностью.
        - Да не боись, как-нибудь справимся с твоими невольницами. Не в первый раз по городу девок водить.
        Когда все дикарки были построены в линию, а клятвенники встали рядом с ними, Лифут вновь подошел к одноглазому и его людям.
        - Ну что служивые, полагаю до новых встреч?
        - Вряд ли мы снова увидимся. Нас теперь ждет мирная жизнь.
        - Да? Ну тогда мои поздравления по случаю славной отставки. Только если вдруг что - знайте: нам всегда пригодятся крепкие мужики, у которых и кулаки и башка на месте, да и яйца не с горошину. Так что если вдруг мирная жизнь пойдет по херам, или просто от тоски закисните, заходите в таверну «Латрийский винолей» в Фелайте и спросите Лифута Бакатарию.
        - Вряд ли мы снова увидимся, - упрямо повторил одноглазый.
        - Не будь в этом так уверен, служивый.
        Развернувшись, одноглазый пошел прочь, а следом за ним, и все его спутники, оставив клятвенников наедине с пленницами. Лифут ещё раз обошел получившуюся колонну и, повернувшись к своим людям, протянул им целый ворох черных повязок.
        - Ну что, с удачной всех сделкой, парни. Все бы так проходили. А теперь завяжите как этому бабью их прекрасные глазки, чтобы они не увидели чего лишнего.
        Мицану достались три девушки. Первая казалась ещё почти ребенком. Её большие глаза смотрели на него со страхом, а щеки выдавали детскую припухлость. Фигурой, она напоминала скорее мальчика, а голые руки покрывали многочисленные расчёсы и следы от ударов не то палкой, не то кнутом. Две других были постарше и явно были сёстрами - костлявые и чумазые, со спутанными и нечёсаными русыми волосами, они, при этом были красивы. Красивы какой-то особой дикой красотой, как бывает красив разросшийся куст или поросшие лесом горный кряж, врезающийся в море. У обоих были большие карие глаза, чуть вздернутые носики и пухлые губы. На тонких шеях виднелись царапины и старые, почти уже черные синяки. Одеты они были в порванные и грязные платья, которые висели на них словно мешки, надетые на жерди. Мицан заметил, что у одной из девушек порванный вырез открывал маленькую, покрытую прыщиками грудь с небольшим алым соском. Перехватив его взгляд, она дернула плечом, попытавшись запахнуться, но висевшие на ней лохмотья лишь соскользнули вниз, полностью оголив груди.
        - Ха, походу от взгляда нашего парнишки бабы сами раздеваться начинают, - заржал стоявший рядышком незнакомый Мицану бандит.
        - А ты не завидуй и слюнки подбери.
        Бандит расхохотался и дружелюбно стукнул юношу по плечу.
        Обратно они пошли быстро, подгоняя постоянно натыкавшихся друг на друга невольниц. Веревки и завязанные глаза сильно мешали, в заброшенном домике их пришлось спускать в люк одну за другой, а в туннеле брать под руки и иногда тащить вперед силой.
        Но единственное, что всерьез беспокоило Мицана, так это то, как они поведут свою странную процессию по городу. Конечно, с городской стражей у людей господина Сельтавии проблем не было, но после событий в Аравеннах и возвращения Походной армии, по городу постоянно шастали усиленные солдатские патрули и юноша не знал, насколько влиятельным для них было имя главного бандита Каменного города и его серебро.
        Но когда они, вновь пройдя через погреб и кухню таверны вышли в Кадиф, Мицан Квитоя с удивлением обнаружил, что город был пуст. Не было ни припозднившихся работяг или торговцев, что возвращались по своим домам после затянувшегося рабочего дня. Ни телег и повозок, перевозивших под покровом темноты самые разные товары. Ни шатающихся или орущих песни пьяниц, ни липнущих к ним уличных шлюх. Даже бездомных попрошаек и патрульных стражников, вечных обитателей ночного Кадифа, и тех не было видно на опустевших улицах Великого города.
        Лишь пробивавшийся из закрытых ставней свет горящих внутри ламп и свечей, напоминал о том, что город был жив и обитаем. Мицан настороженно прислушался - и точно, почти из всех домов доносились приглушенные голоса и пение, а в ночном воздухе отчётливо чувствовался запах благовоний.
        И тут юношу, наконец, осенило. Не удивительно, что он, знавшей из родных лишь гуляющую и опустившуюся мать, да видевшей пару раз тетку, не вспомнил, что это была за ночь.
        А ведь сегодня был канун Армекаля - праздника поминаний. В эту ночь выход из дома считался святотатством и оскорблением самого Утешителя. Ибо всё время от восхода луны до восхода солнца было запретным и отданным мертвым. В эту ночь тайлары собирались у семейного очага, чтобы в кругу близких почтить своих предков. По обычаю, всю ночь старики рассказывали молодым историю их рода, вспоминали усопших и возносили молитвы Моруфу, дабы в Стране теней их родные знали, что они не забыты.
        Но уже с первыми лучами пробудившегося солнца, город оживет. Все его улицы заполнятся тысячами людей, одетых в белые укрывающие головы накидки. С корзинами полными еды и благовоний, сжимающие в руках ветки хвойных деревьев, они пойдут к фамильным склепам и кладбищам, чтобы там, распевая песни, пируя и поливая могилы вином, отблагодарить и помянуть всех своих усопших. Там, среди последних пристанищ, живые расскажут мертвым о своей жизни, покажут им появившихся за год детей и будут молить их о благословении и покровительстве для своих домов, сжигая в ритуальных жаровнях благовония, вперемешку с домашней едой. Ну а потом, толпы людей повалят в храмы Моруфа, чтобы принести жертвы Утешителю и замолвить перед ним словечко за своих мертвецов, а после, уже перед алтарями Венатары, они будут молиться за покой и процветание своих домов и семей.
        Да, сложно было найти более тихую и безлюдную ночь, чем ночь в канун Армекаля. Ведь даже инородцы, живущие по иным обычаям и верованиям, не смели выходить на улицу, дабы не гневить богов, духов, а главное - самих граждан Великого Тайлара.
        Мицан с восхищением посмотрел на шагавшего впереди Лифута Бакатарию. Хотя тот и казался временами набожным человеком, бандит ловко умел использовать всё, даже богов и угодные им ритуалы, в свою пользу.
        Дорога по пустому городу до Дома белой кошки, где невольницам суждено было превратиться в наложниц, заняла совсем немного времени. Мицан тут ещё не был и когда Лифут скомандовал остановиться у трехэтажного особнячка, юноша с любопытством принялся его рассматривать. А посмотреть тут было на что. Уже сам вход более чем красноречиво сообщал о том, заведение какого толка находится перед гостем. Резная арка состояла из сплетенных в любовных объятьях мужских и женских тел, а тяжелые дубовые двери покрывала резьба, на которой мужчины и женщины совокуплялись в самых разных, временами весьма причудливых позах. Даже бронзовые ручки были выполнены в виде изогнувшихся дугой обнажённых женщин с кошачьими головами, что хищно улыбаясь, сжимали острыми зубками большие и тяжелые кольца.
        Лифут направился к дверям, но неожиданно позади них раздался топот шагов. Мицан обернулся - из переулка вышло около двух десятков мужчин, сжимающих в руках окованные дубинки, ножи и короткие мечи. По своему виду они напоминали типичных уличных бандитов. Здоровые, обритые, с закатанными рукавами, которые обнажали массивные медные и кожаные наручи, они нагло смотрели на клятвенников и посмеивались.
        - Так, так, так. Похоже, наша посылочка наконец-то прибыла, - проговорил длинноволосый мужчина с седой прядью волос и уродливым шрамом, проходящим через все его лицо. Поигрывая шипастой палицей, он сделал пару шагов вперед, остановившись напротив предводителя отряда клятвенников. В отличие от остальных, он был одет в дорогую белую рубаху, подпоясанную красным шелковым кушаком, а на его шее висела серебряная цепь с различными амулетами. - А мы уже было заскучали. Знаете, это такая мука стоять возле новенького борделя и не зайти внутрь, чтобы распробовать его девочек. Но мы это сейчас поправим. Причем с самыми свеженькими. Правда же девчонки?
        - Да ты хоть знаешь на кого пасть разинул, вшивый мудила? - проскрежетал Лифут Бакатария. Его руки медленно направились в сторону пояса, на котором висели четыре длинных кинжала.
        - На шайку членососов одного старого жирдяя, что вот-вот потеряет свою власть.
        - Через пару минут ты будешь проклинать богов, что в ту злополучную ночь, когда тебя зачинали, твой папаша не кончил твоей маме на задницу.
        - Сильно в этом сомневаюсь, дружок. Нас, если ты умеешь считать, больше и в руках у нас совсем не сраные ножички. Так что если кто-то тут и захлебнется в своей крови, так это будете вы. Но всего этого можно и избежать. Ты вроде похож на делового человека. Так вот тебе мое деловое предложение. Ты, вместе со своей шайкой оставите нам вот этих вот девочек, а сами отправитесь долбить друг дружку в жопы куда подальше. Правда в наказание за твою грубость перед этим ты встанешь передо мной на колени, приспустишь мне штанишки и хорошенько отсосешь с проглотом. Ну как тебе мое предложение? Согласен?
        Ответа не последовало. Вместо этого руки Лифута Бакатарии резко дернулись к поясу, а потом выпрямились, выпустив сверкнувшие сталью молнии. Двое бандитов тут же рухнули на землю, только и успев схватиться за горло, откуда торчали рукоятки ножей.
        - Режь этих сук! - крикнул Лифут и, выхватив вторую пару лезвий, прыгнул в сторону нежданных врагов.
        Мицан ещё никогда не видел, чтобы человек двигался так быстро. В мгновение ока он оказался возле одного из противников, и ловко увернувшись от удара мечом, вонзил раз шесть свои ножи ему под ребра, а когда тот начал заваливаться, одним мощным движением, разрубил ему напополам челюсть. Следующий враг лишился сначала запястья, а потом оба ножа пронзили его глазницы. Третий умер не так быстро. Размахивая окованной дубинкой, здоровый толстяк с могучим пузом, попытался обрушить ее на голову Лифута, но тот, ловко отбив ее кинжалами, поднырнул ему под руку и нанес несколько режущих ударов по ногам своего врага. Потом, вновь увернувшись от удара, он двойным взмахом рассек в нескольких местах жирное брюхо бандита, вывалив на мостовую его кишки.
        Очнувшись от оцепенения, клятвенники с криками выхватив ножи, бросились на помощь своему командиру. Хотя напавшие на них бандиты выглядели грозно и были лучше вооружены, почти сразу стало понятно, что люди господина Сэльтавии совсем не просто так считаются теневыми правителями Каменного города.
        Арно и Сардо, рубили своих врагов, вдвоем бросаясь на каждого нового соперника. Лифут, ловко орудуя ножами, сошелся в поединке с их предводителем, сразу заставив того отступать и обороняться. А остальные клятвеники, разобрав оставшихся врагов, резали, били, душили, ломали кости и убивали их без всякой жалости.
        Мицан, схватив короткий меч одного из убитых, тоже ввязался в кипевшую у дверей борделя бойню. Он понимал, что один на один вряд ли выстоит против крепких и здоровых бугаев, а потому решил помогать своим соратникам, нападая на их врагов сзади. Сначала ему удалось уколоть в бок одного из врагов, потом - полоснуть бедро и руку другого, а третьему рубануть лопатку. Когда Мицан подскочил к четвертому противнику, коренастому мужичку с длинной бородой, что орудовал окованной дубинкой, он попытался вонзить ему под ребра свой меч, но бородач, с удивительной прытью отпрыгнул, а потом одним ударом обезоружил Мицана и, повалив его на землю, замахнулся своим оружием. Мицан зажмурился, мысленно прощаясь со своей жизнью, но вместо удара почувствовал, как его окатило чем-то теплым. Открыв глаза, юноша увидел прямо перед собой лицо бородача с вылупившимися от изумления глазами, а из его рта торчало тонкое лезвие кинжала, одного из клятвенников.
        - Должен будешь, - с улыбкой проговорил тот, и тут же бросился на следующего врага.
        Мицан вскочил на ноги, вытирая рукавом с лица кровь. Неожиданно он понял, что оказался совсем рядом с Лифутом, который никак не мог пробить оборону предводителя головорезов. Стальной шторм, который выписывали его кинжалы, отбивался точными ударами палицы, которой противник явно владел мастерски.
        Юноша бросился на помощь своему командиру. Замахнувшись, он попытался подрубить ногу врагу, но тут, каким-то непостижимым образом, заметил его приближение и, выбив одним ударом меч из рук Мицана, ударил его локтем в ухо так, что у юноши вырвались искры из глаз, а сам он рухнул на мостовую.
        Но именно этого движения было достаточно, чтобы кинжал Лифута нашел свою цель. Одним точным взмахом он разрубил правый бок главаря незнакомцев и повалил его на землю.
        Когда юноша вновь поднялся на ноги, потирая ушибленное ухо и пытаясь собрать мир в единое целое, бой был окончен. Всю улицу перед борделем покрывали тела незнакомых бандитов, а все клятвенники стояли на ногах и лишь несколько из них зажимали раны.
        Лифут присел на корточки перед пытающимся ползти в луже собственной крови предводителем незваных гостей. Дав ему отползти примерно на локоть, Бакатария вонзил кинжал в его лодыжку.
        - А-а-а! Тварь! - завопил тот, изогнувшись к раненной ноге. Рана под его правой рукой открылась, обнажив разрубленные ребра.
        - Я же, сука, обещал тебе, что ты пожалеешь о своем зачатии, - сквозь зубу процедил Лифут, склонившись над раненым. - Но всё это пока херня. Сейчас, я тебя оттащу вот в тот дом, и там ты начнешь молить Моруфа о последней милости. Но он не придет. Ты будешь умирать долго, гребанное говно. Очень долго и очень болезненно. Сначала ты мне скажешь, какой вшивый жопалюб вас сюда навел, а потом я, сука, вырежу на твоей поганой шкуре каждое гребанное слово, что ты мне сегодня сказал.
        Раненный закашлялся и согнулся ещё сильнее и тут Мицан увидел, что в его руке блеснула сталь.
        - У него нож! - только и успел выкрикнуть юноша, но этого хватило.
        Лифут успел увернуться от удара. Он ушел в сторону и клинок лишь разрезал рубаху, оставив неглубокую красную борозду на его груди. Перехватив руку, он попытался ее заломить, заставляя бросить нож, но тот резко дёрнувшись, навалился всем телом на Лифута и тут же обмяк. Бакатария успел таки вывернуть ему руку. Так и сжимавшее нож сломанное запястье врага застыло прямо у сердца, куда по самую рукоять вошло лезвие.
        - Падаль траханая! - поднявшись и зажав рану, Лифут смачно пнул ногой труп. - Да что это на хер такое было?! Эй, парни, кто-нибудь ещё выжил?
        - Не, Лифут, всех зарезали.
        - Вот же сука! Сука! Проклятье! Да как они узнали?!
        - Может служивые разболтали?
        - Да откуда им было знать, куда мы этих баб поведем! Не, тут кто-то свой слил. Сука! - Лифут заорал инесколько раз ударил ножом тело своего мертвого противника. Неожиданно он поднял залитое кровью лицо и его глаза встретились с глазами Мицана. - Эй, пацан, ты кому-нибудь говорил о содержимом договора, который ты по городу таскал? А, хоть кому-нибудь? Клянусь всеми богами и кровью моей семьи, если признаешься мне прямо здесь и сейчас, я тебя отхерачу, но не убью. Ну что было?
        - Нет Лифут, я бы никогда… что ты… никогда… я же клялся… я…
        - Боишься, но не лжёшь. В глазах вижу. Ладно, похер, выясним всё. Вот же сука, то!
        В этот момент двери борделя распахнулись и на порог выбежала смуглая женщина с растрепанными вьющимися волосами.
        - Что тут во имя всех милостей случилось?!
        - Да так, поцапались слегка, - проговорил Лифут, вытирая свой кинжал об одежду убитого.
        - Слегка? Да у меня весь двор в крови и трупах! И главное когда? В ночь поминаний! Меня же проклянут все горожане! За что ты со мной так Лифут, это же убьет репутацию моего заведения!
        - Да ни хера это ничего не убьет. Что думаешь, первый раз что ли в городе режут кого? Скажи лучше своим девкам, чтобы похватали гребанные тряпки и отдраили камни от крови, пока никто не смотрит. Ну а с трупами… с трупами я тебе помогу. Сейчас их в подвал затащим, а там…
        - Ко мне, в подвал? Да ты никак во время драки головой о камень приложился. У меня тут бордель, а не мертвецкая!
        - Да знаю я, что тут у тебя, женщина. Вон, погляди, каких я тебя красоток притащил. Всё по договору.
        Словно только заметив вновь сбившихся в кучу невольниц, она повела бровью и цокнула язычком.
        - Ну, с красотками это ты загнул. Дикарки как дикарки, к тому же худые, грязные и должно быть все в вшах.
        - Откормишь, отмоешь, научишь трахаться и будет тебе счастье. И нам за одно. Всё, закрыли на хер эту дискуссию. Зови сюда своих шлюх с тряпками и этих тоже оформи куда-нибудь поскорее. А мы покойниками займемся.
        - Я поняла тебя, Лифут.
        Судя по говору, она была мефетрийкой. И очень красивой женщиной. Высокая, смуглая с пышной грудью, широкими бедрами и тонкой талией, которую подчеркивала одежда, состоявшая из двух скрещенных полосок, перехваченных тонким пояском с золотыми бляшками, и короткой повязки на бедрах. Когда она развернулась, Мицан проводил ее взглядом, поймав себя на мысли, что просто не может отвести взгляда от ее ягодиц.
        - Так, парни, - Лифут поднялся на ноги и, убрав кинжалы в ножны, оглядел дворик перед борделем. - Заносите этих гребанных говонмесов внутрь и спускайте в подвал. Потом решим, что с ними делать. И запомните. Пусть гарпии мне хер склюют, если я так оставлю эту херню. Потребуется, я весь гребанный Каменный город и весь Кадиф переверну, но найду ту тварь, что нас сегодня сдала!
        Примерно через четверть часа, когда все трупы были перенесены в подвал борделя, а мостовая отмыта, мужчины расположились в главном зале перед очагом и двумя бронзовыми фонтанами, на обитых мягкой тканью лежанках. К счастью, бордель сегодня не работал и клятвенники могли отдохнуть после боя, не опасаясь чужих глаз и ушей.
        Прислуживали им три шлюхи. Одна была с красноватым фальтским отливом кожи, другая с темно-оливковой кожей и черными кудрявыми волосами, и клавринка с каштановыми волосами, которая постоянно облизывала пышные розовые губы и слегка их прикусывала, от чего у Мицана замирало сердце. Они подали на большом серебряном подносе сыр с виноградом и разлив по кубкам сладкое, перемешанное с медом вино, занялись перевязкой раненых.
        - Сука, вот уже как лет десять на нас никто не смел сбрыкнуть, - Лифут отхлебнул вина и поморщился, когда сидевшая рядом с ним фальтская шлюха начала промывать его рану. - Десять, сука, лет. И тут такая херня. Да ещё прямо у нашего нового борделя и в самый канун Армекаля, да простят нас боги и наши предки. Нет, мир точно пошел по херам, раз всякие гребанные ушлепки начали нас проверять на прочность. Но ничего. Мы им, сука, всем воздадим по делам. Мы им… ай! Да кто тебя учил раны то промывать, гребанная криворучка! Больно же на хер!
        - Менэ и не учи, - слегка обиженно произнесла блудница.
        - Оно и видно. Если ты и с хером так же как с раной обращаешься, то не видать тебе больших прибылей.
        - С хэрр я обращась очень и очень страсатанно. Показатте? Знеш, как лююди говорят? У фальт кожа красна от горящего внутри нас агн, - она прильнула к нему, игриво облизав язычком сосок бандита.
        - Не сейчас. Ты лучше с раной закончи. Да только так, чтобы я от твоих страстей не окочурился в конец.
        - Может тебе правда её отделать, а, командир? - проговорил коротко остриженный мужчина лет тридцати с проседью в бороде и маленькими глазками, постоянно бегавшими по изгибам тел шлюх. - У меня вот после драки всё время член как кол встает. Знаешь, я иногда специально перед тем как к бабе идти кому-нибудь морду набиваю.
        - Сказал же не сейчас. Так, Арно, ты у нас до хера народу в лицо знаешь. Хоть кого-то из этих мужеложцев удалось опознать?
        - Нет, Лифут. Всех впервые вижу. Мне вообще кажется, что они не из Каменного города.
        - Да ну на хер. Только этого нам сейчас не хватало. Может все же наши говна в голову набили?
        - Может и так, но я бы все равно поспрашивал в Заречном городе.
        Лифут закусил кулак и нахмурился. Все в зале и без лишних слов поняли, о чем говорил Арно. В Каменном городе, власть принадлежала господину Сэльтавии и уже много лет никто не смел её оспорить. Но за рекой Кадной сидел другой теневой царь. И они редко достигали взаимопонимания.
        - Ай, да нет, у тебя точно руки и с жопы растут!
        - И в жоэп тооже мэжн! - с вызовом произнесла девушка.
        - Командир, если ты не хочешь, можно я её трахну? - с мольбой в голосе произнес любитель помахать кулаками. - Сил уже нет терпеть, клянусь дарами Меркары, у меня сейчас член штаны прорвет.
        - Ладно, валяй. Всё равно из неё херовая лекарка.
        Фальтка, схватив нового клиента за руку, с игривым смехом потащила его в одну из боковых комнат, а командир клятвенников, проводив их взглядом, допил вино и, закусив губу, поскреб мокрой тряпкой тут же закровившую рану.
        - Ну вот и что ты делаешь, Лифут? - раздался строгий голос вернувшейся в зал хозяйки борделя.
        - Что, что. Рану чищу. Не моя вина, что твои бабы ни хера не умеют.
        - С хером то они как раз умеют, а вот со всем другим им уметь обращаться не обязательно. У нас тут не для поножовщин место, а для утех. Да и лекари нам если и нужны, то для борьбы с совсем иными недугами. Так, ну всё, хватит теребить рану. Дай я все сделаю.
        Женщина села рядом с Лифутом и бережно промыв ему рану, наложила повязку.
        - Ха, но вот ты-то умеешь с ранами обращаться.
        - Жизнь научила. Она у меня разной была. Много где побывала, много что видела и делала.
        - Охотно тебе верю, Маф.
        - Так что же это, командир, на нас, правда, могли заречники пойти? - проговорил мускулистый парень с слегка ребяческим лицом. Его правая рука была перевязана в районе локтя, а под глазом расплывался фингал.
        - Да хер его знает. Но если и так, то меня больше волнует то гребанное крысиное говно, что слило где и когда мы будем. Эй, Мицан, ещё раз напомни кому ты относил договор?
        - Сначала мастеру Батти, а потом Фалавии и Пайфи. Больше никому, - проговорил юноша.
        - Не, это все проверенные люди. Херня, значит придется всех трясти. А, кстати Маф, знакомься - это наше пополнение - Мицан Квитоя. Он пока все больше с гребанными посылками бегает, но, успехи делает.
        - Такой молоденький, - смерила его взглядом женщина.
        - Молоденький, - согласился Лифут. - Да только если бы не он, распахали бы меня сегодня ножичком от пуза до самого горла. Слышишь, парень, я хоть на тебя и напал чутка, но знай: благодарен я тебе. Да и в бою ты себя нормально повел. Эй, Маф, может, сведешь его с одной из своих девочек? Пусть паренек расслабится.
        - Конечно, пусть берет любую, какую захочет.
        Все это время Мицан не мог оторвать глаз от клавринки. Большие глаза, в которых плясали озорные огоньки, пухлые надутые щечки, крупные, блестящие влагой губы, по которым то и дело пробегался розовый язычок. Покрытая бледными веснушками крупная грудь, прикрытая лишь полоской белой ткани. Ноги, правда, были чуть толстоваты, но юноше это совсем не казалось изъяном. Скорее напротив. Они манили его и будоражили в нем кровь. Ему хотелось схватить её за бедра, сорвать укрывающею их полоску белой ткани с золотой каймой, и прижать к себе.
        - Я бы хотел её, - Мицан показал пальцем, в сторону стоявшей у лестницы девушки. Его сердце забилось от волнения, а дыхание участилось, и юноша поспешил приложиться к кубку с вином. Меньше всего, ему сейчас хотелось веселить клятвенников неопытностью.
        - Кого? А, Мирьяну… - госпожа Маф внимательно оглядела Мицана. - Ну да, в целом выбор неплох. Хорошо работает языком, неплохо двигает бедрами, но, увы, порою начинает лениться. Так ведь, Мирьяна?
        Шлюха скорчила обиженное личико, а потом показала госпоже язычок.
        - Ну вот с ним, пусть, сука, не ленится, а выкладывается по полной. Да, Маф, у тебя тут не найдется фиников?
        - Я поищу, - с улыбкой сказала она поднимаясь. Лифут сделал большой глоток и слегка поморщившись, откинулся на спинку ложа.
        Мицан в нерешительности посмотрел на стоявшую напротив него девушку. Она широко улыбалась и в глазах ее светилось тепло и доброта. Она поманила юношу пальчиком и проворно поднялась по лестнице на второй этаж. Мицан поднялся и под общий приободряющий свист и выкрики, последовал за девушкой в небольшую комнату.
        Почти все её пространство занимала большая кровать, заваленная подушками и покрывалами. Мицан заметил, что стояла она на резных ножках, которые были выполнены в виде обнажённых большегрудых девиц. Стены комнаты покрывали фрески с совокупляющимися мужчинами и женщинами. И даже висевшие тут масляные лампы, были выполнены в виде сплетающихся женских тел.
        Войдя внутрь, Мирьяна проворно сбросила закрывавшие ее тело полоски ткани, сняла сандалии с ног и уселась на край кровати. Увидев, что Мицан так и стоит у дверей, она похлопала рядом с собой ладошкой.
        - Я буду кусаться, только если ты сам об этом попросишь, - проговорила он мелодичным голосом, в котором слышался лишь слабый клавринский акцент. - Это у тебя первый раз?
        - Нет! - выпалил Мицан и невольно отшатнулся назад.
        Девушка негромко хихикнула, и пару раз хлопнув своими большими ресницами, облизала губы. Она протянула к нему свои руки и очень нежно взяв его за ладони, потянула к себе. Мицан поддался. Сделав два шага, он сел рядом, чувствуя, как схватывает дыхание и как тело пробивает дрожь. Да, в ту ночь с Ярной он не чувствовал ничего подобного. Но тогда он был так сильно пьян, что и на ногах то еле держался, а сейчас… сейчас он был трезв и никак не мог сдержать предательскую дрожь. Девушка обняла его и, пригладив волосы рукой, поцеловала в шею, а затем ловко развязав кушак и стянула с него рубаху. Мицан попытался поцеловать ее в губы, но она ловко увернулась.
        - Тише, тише, у нас так не принято. Лучше ложись и наслаждайся.
        Она легонько толкнула его в грудь. Повинуясь, юноша откинулся на спину и немного отполз назад. Она с улыбкой легла возле его ног и, расцеловав живот и бедра, обхватила губами возбужденный орган юноши. Девушка скользила от начала, до самого основания, то замедляясь, то ускоряясь. Ее губы делались то твёрдыми то необычайно мягкими, а язычок порхал и извивался. Не в силах сдерживаться, юноша почти сразу излился семенем, громко застонав и изогнувшись дугой. Сглотнув, она вновь рассмеялась добрым смехом.
        - Так быстро? А я только успела разогреться.
        Мицан не ответил. Его голова кружилась и гудела от полученного удовольствия. Девушка вновь легла рядом, положив свою голову ему на грудь. А её пальцы пробежались по его и не думающему опадать члену.
        - О, похоже, тут кто-то настроен на продолжение. Хочешь ещё?
        - Хочу… ещё…
        - Да? Ну, тогда возьми же меня, мой пылкий и страстный любовник!
        Ловко перекувыркнувшись, она встала на четвереньки и призывно изогнула спину. Юноша поднявшись оказался позади нее. Одним ловким движением, она сама насадилась на него и, крутя и двигая бедрами, задала такой темп, что юноша вскоре вновь застонал, изливая семя на простыню. В блаженстве он рухнул на кровать, тяжело и жадно хватая ртом воздух, а девушка села рядом, легонько поглаживая его по ноге.
        - Пожалуй, хватит на сегодня, - проговорила она улыбаясь. - Но ты не забывай меня и приходи ещё как будут деньги. И тогда я покажу тебе настоящее блаженство.
        Поцеловав его в живот, она быстро оделась и скрылась за дверью комнаты, оставив юношу одного.
        Да, то, что вытворяла ртом, а потом и бедрами Мирьяна не шло ни в какое сравнение с неумелыми ласками Ярны. И все же, тогда, в ту ночь, он чувствовал себя любимым. Чувствовал значимым и нужным, а сейчас не было ничего кроме плотского удовольствия. Да, удовольствия удивительной силы, от которого схватывало дыхание, а по всему телу разбегалась дрожь, но все же ограниченного. Мирьяна не подарила ему никакого морального удовольствия. Да и не могла. Ведь Ярна питала к нему чувства, а для шлюхи он был просто работой, тем более бесплатной и вынужденной, и не более того.
        И все же Мицан твердо решил, что когда у него появятся деньги, он придет сюда и постарается уже по полной распробовать Мирьяну и все ее прелести.
        Восстановив дыхание и вытеревшись покрывалом, он быстро оделся и спустился вниз. Из клятвенников в главном зале остались лишь Лифут и Арно. Откинувшись на лежанках, они что-то негромко обсуждали.
        - … да я тебе точно говорю, Лифут, не могли на нас просто так, ради проверки прыгнуть. Вся городская шваль у нас в кулаке. Тут что то другое. И как бы не политика вмешалась. Ты же знаешь, кто стоит за заречниками.
        - Конечно знаю. Да только на хер оно им надо? Живем тихо, сыто, карман да пузо пухнут. К херам менять?
        - Так в том то и дело, что тихо! А власть в тишине не водится.
        - Думаешь, мантии по крови заскучали?
        - Так они же не свою кровь лить будут! Нет, Лифут, чует мое сердце всё это неспроста. И щупают не нас, а…
        Заметив спускающегося юношу, он резко осекся. Бакатария же как ни в чем не бывало расплылся в широкой улыбке.
        - А ты быстро. Что, девка, что ли не понравилась?
        - Да нет, совсем наоборот.
        - Ха, то-то все щеки гребанной краской залились. Ну, ничего, пацан, не переживай. Научишься ещё трахаться.
        - А где все остальные?
        - Как где? Шлюх покрывают. В отличие от тебя, юнца, мужикам на это немного побольше времени нужно.
        - А вы что тогда не с бабами? Или уже побывали?
        - Ха, подколол, пацанчик! Нет, малыш, у нас тут пока о чем поболтать есть. Сначала дела, потом бабы и всё прочие грёбанное веселье. Только так. Ну а ты иди-ка спать, ну или могилки и храмы посети. Хватит с тебя приключений на сегодня.
        Мицан кивнул и пошел к входной двери, прикидывая, где бы ему сегодня устроится на ночлег. Когда он уже взялся за ручку, Лифут неожиданно вновь его окликнул:
        - Да, чуть не забыл, пацан. Завтра, как продрыхнешься, подходи-ка в нашу таверну. Поговорим о твоей новой работе.
        Глава восьмая: Цена преданности
        Великий логофет с силой надавил на виски, пытаясь немного унять разбушевавшуюся боль. Ему казалось, что внутри его головы завелся безумный кузнец, который монотонными ударами маленького молота старался разломать и расколоть его череп.
        Эта боль приходила к нему всякий раз, когда стройные и продуманные планы Джаромо Сатти начинали идти совсем в иную сторону, изменяясь и выворачиваясь наизнанку. Когда его замыслы рушились, молот внутри головы начинал бить с нещадной силой, рассыпаясь после каждого удара на сотни раскалённых кинжалов. Вгрызаясь и прожигая болью его голову, они будто наказывали сановника за все допущенные им ошибки. За всю гордыню и самонадеянность.
        Сегодня его боль обладала лицом. Болезненно бледным, с выбритыми до синевы щеками и воспалёнными глазами, в которых горел огонек фанатичной веры. Лицом Сардо Циведиша. Трижды проклятого вещателя алатреев.
        Этот худой и длинный как жердь, человек, носивший под мантией старейшины лишь простую шерстяную рубаху и штаны, больше подходившие рабочему мастерской или крестьянину, расхаживал по выложенной мозаикой карте Внутриморья, словно актер, по сцене амфитеатра. И к великому горю Джаромо Сатти, Синклит, и вправду превращался в сцену, а старейшины - в завороженную публику, что затаив дыхание следила за этим спектаклем.
        Могучий голос вещателя, многократно усиленный акустикой Зала собраний, казался вездесущим. Он отражался от стен и резонировал, звуча прямо внутри головы Великого логофета и превращая каждое новое слово в приступ пульсирующей боли, растекавшейся колючими волнами внутри его головы.
        А ведь сегодняшний день совсем не сулил Великому логофету боли. Он должен был стать кульминацией той партии, которую Джаромо и Шето разыгрывали уже более двух лет, а на деле, куда большего срока. Ведь именно сегодня под их контроль должна была окончательно перейти армия. Вся армия. Не только Военная палата, или несколько мер, а каждое знамя и каждая тагма в государстве. Всe было готово к этому. Выигранная война, завершившаяся первым со времен падения Ардишей завоеванием. Пышное триумфальное шествие войск по городу, переросшее во всенародное празднование не прекращавшееся несколько дней. Щедрые дары, которыми заваливались нужные люди. И, конечно же, отставка Эйна Айтариша.
        Даже знамение перед началом собрания и то было более чем благоприятным. Когда жрецы открыли ворота Синклита и совершили ритуальное жертвоприношение, моля богов благословить старейшин мудростью, к алтарю с забитым белым быком спустился красноперый орел, символ самого Мифилая, чтобы поклевать мяса.
        Само собой, столь редкая в этих краях птица была дрессированной и содержалась как раз для таких случаев. Ведь весьма богатый жизненный опыт Великого логофета неизменно подтверждал одну простую истину: благие знамения необходимо творить самостоятельно.
        Хотя досадный инцидент с Кардришем на пиру несколько спутал планы, за минувшее шестидневье Джаромо и Шето приложили все усилия, чтобы об этой истории лишний раз не вспоминали. Различные дары, земли в новой провинции и несколько почетных, хотя и не особенно важных постов, заглушили горькое послевкусие скандала у алатреев.
        Поначалу события разворачивались именно так, как они и планировали. Синклит, под одобрительный гул и грохот подлокотников, провозгласил создание новой провинции Хавенкор. Даже ярые противники войны, которые все два года срывали снабжение и пополнение войск в диких землях, желая любой ценой погубить ненавистных им Тайвишей, теперь рвали глотки в поддержку победы и завоеваний, соглашаясь на все пункты представленного Синклиту плана. И на торговые привилегии с контрактами, и на раздачу земель и должностей, и на создание колоний и торговых контор, и на размещение тагм и постройку крепостей там, где этого желал род Тайвишей. Даже Эдо Тайвиша - старшего сын Басара и племянника Шето, старейшины без особого обсуждения утвердили эпархом новой провинции. Только пост стратига алатреи потребовали для себя. Но заранее готовый к такому исходу, Джаромо уже успел достичь взаимопонимания с наиболее вероятными кандидатами.
        Казалось, что Лико Тайвиша получится провозгласить новым Верховным стратигом также легко и быстро. Его кандидатуру выставил на голосование предстоятель алетолатов Лисар Утериш, а вещатель Амолла Кайсавиш выступил с долгой и пронзительной речью, расхваливая подвиги и достоинства юного Тайвиша так, будто он был самим Мифилаем, воплотившимся в человеческом обличье. И хотя он явно перебарщивал с лестью, желая отблагодарить своих покровителей не то за полученные земли на северном берегу Сэвигреи, не то за назначение сына на пост казначея новой провинции, речи господина Кайсавиша оказывали самое благоприятное влияние на Синклит. И слушая их, и лицезрев спокойные и расслабленные лица высшей власти, Джаромо даже замечтался, что провозглашение Лико вот-вот завершиться, минуя новый этап торгов, интриг и обещаний.
        И все к этому шло, пока со своего места не поднялся Сардо Циведиш.
        Спустившись вниз, он встал напротив молодого Тайвиша, одетого в парадный красный доспех, и, словно и не замечая его, устроил настоящие судилище. Нет, он не пытался поставить под сомнения его завоевания или таланты воина и полководца. Он признавал их и даже хвалил, но каждое его слово, каждый новый пассаж, подводили слушателей к очень простой мысли - Лико Тайвиш слишком горяч и молод, слишком не сдержан и яростен, чтобы доверить ему все войска в государстве.
        - Старейшины, мы с вами стали современниками великого деяния. Триумфа мужества, смелости и доблести. Тридцать тысяч воинов, вопреки всему, вопреки даже нам самим, что к своему великому стыду по трусости и неверию раз за разом отказывали им в руке помощи, сокрушили нашего старинного врага. Пройдя сквозь горнило двухлетней войны, они покорили пять враждебных племен, и привели их под длань нашего правления. И я поступил бы бесчестно, если бы перед глазами богов и людей не признал, что без выдающихся талантов стратига Лико Тайвиша, мы могли и не узнать вкуса этой победы. Наши солдаты могли увязнуть в тех диких лесах, скованные бесконечными битвами, стычками и осадами на многие годы. Или могли и вовсе там сгинуть. Все тридцать тысяч сынов Великого Тайлара могли сложить голову в тех диких землях, принеся нам скорбь и горечь поражения. Так могло быть. Ведь сам поход казался дерзостью. Обреченной на провал выходкой. И по сему, он так и не получил санкции Синклита. Но наши храбрые воины победили. Они обогатили государство новой провинцией, которую все вы так торжественно провозглашали меньше часа назад. И
их победа священна! Как и пролитая ими кровь. Но старейшины, помните, что мы - хранители государства. Мы и только мы, отвечаем за его судьбу. И сей достойный подвиг был совершен вопреки нашей с вами воли. Да, боги были благосклонны к юному Тайвишу. Не иначе как сам Мифилай укрывал и направлял его, а Моруф благословил нить его судьбы крепостью. Но помните, о достойные мужи государства, что этот юноша, вместо порученного ему пограничного рейда, вместо справедливого возмездия за набеги на наши поселения, устроил войну. И устроил он ее сугубо по собственной прихоти.
        Сардо Циведиш замолчал, довольно осматривая ряды зала Собраний. Старейшины сидели тихо, внимательно слушая его слова. Никто не перешёптывался, не дремал и не пытался тайком сыграть в кости. Он завладел их вниманием. И теперь вливал в их уши свой мерзкий яд.
        - Да, он победил, и мы по праву чествуем его как героя, - продолжил вещатель алатреев после небольшой паузы. - Я чествую и восторгаюсь его смелостью и его талантами. Но в делах военных грань между подвигом и преступлением, между победой и поражением тонка и может стереться в мгновение ока. Да, в землях харвенов боги были на его стороне. И поэтому он предстал перед нами не в кандалах как осужденный, а в парадном доспехе триумфатора. Но что бы было, распорядись боги чуть иначе? Я скажу вам. Было бы повторение Дарыни. Почти сто лет назад царь Шето Ардиш, прозванный Воителем, тоже решил усмирить харвенские племена. Пятнадцать тагм, под руководством прославленного полководца Ридо Артариша, того самого стратига, что сокрушил варварское «царство» на Дейрисфенском побережье и изгнал последних кимранумов с нашей земли, а также царевича Ирло, отправились на войну. Они шли за победой и триумфом, но познали лишь смерть. Во время затянувшейся на многие дни метели, войска расположились в небольшом городке Дарынь, что был, как они думали, недавно брошен харвенами. Но на третью ночь их стоянки тысячи варваров
вышли из соседнего леса и сковали войска Тайлара. Всю ночь и весь следующий день они обстреливали горящими стрелами и подожжёнными снарядами город, что оказался заранее подготовленной ловушкой, ведь солома на крышах каждого из домов была промасленной. Восемь тагм, полководец Ридо Артариш и даже сам царевич Ирло погибли в том проклятом городе, а оставшиеся семь тагм, что смогли вырваться, были вынуждены бежать с позором из диких земель. Когда Шето Воитель узнал о той трагедии, разум его помутился и от горя он бросился на собственный меч. Возможно именно поэтому его племянник Патар, прозванный Крепким, взойдя на престол, повелел построить на бродах Сэвегреи мощные крепости, снести мосты и навеки, как он думал тогда, проложить границу между цивилизацией и дикостью. Но молодому Тайвишу чудом удалось сдвинуть эту границу. Чудом, потому что сложись обстоятельства чуть иначе, и у нас была бы вторая Дарынь. Именно так, старейшины. Мы можем славить отчаянного и удачливого полководца, но мир и покой нашего государства слишком ценны, чтобы вверять их в руки, мечтающие лишь о славе и подвигах. Ибо видим мы перед
собой не умудренного жизнью мужа, но пылкого юношу, готового напасть даже на собственного гостя во время пира из-за мнимой обиды. Да, возможно с годами Лико Тайвиш обретет мудрость и дальновидность, став достойнейшим из возможных Верховных стратигов. Такое возможно. И я молю богов, чтобы это случилось. Но сейчас огонь амбиций внутри этого юного сердца пылает слишком бурно и слишком опасно. И мы не можем позволить ему спалить все наше государство неосторожной войной, начатой по самовольству и в погоне за призраками славы. Таково мое слово, старейшины.
        Сардо Циведиш шагнул вниз и пошел по выложенной мрамором мозаике Внутриморья, даже не обернувшись на юного Тайвиша.
        - Я сделал это, потому что варвары опасны! - выкрикнул Лико ему в спину. Джаромо заметил, как сжались кулаки юного стратига, а в глазах полыхнул тот самый недобрый огонек, что он уже видел недавно. - Вы думаете, что я учинил войну ради собственного тщеславия? Я провел несколько лет в Диких землях и знаю, о чем говорю. Там, за нашими рубежами, лежит море дикости, жестокости и безграничной ненависти. Я видел сожжённые колонии и поселки. Видел угнанных в полон граждан, которых приносили в жертвы кровожадным богам. Видел расправы, учиненные над нашими солдатами и показательные казни. Поверьте, увидь вы хоть десятую долю того, что творилось за Севегреей, вас бы тут же вывернуло наизнанку. И я не мог поступить иначе. Не мог уйти обратно за Севегрею, чтобы позволить дикарям, зализав раны, вновь начать грабить и разорять наши земли. Этим я бы предал Тайлар и его будущее. Мой долг был обезопасить наши рубежи. И я выполнил его наилучшим образом.
        - Значит, таков был ваш долг? - с хитрой улыбкой проговорил Сардо Циведиш развернувшись. В его глазах горел очень недобрый огонёк, который заставил Джаромо насторожиться. - А какой долг вы исполняли в гавани?
        - В гавани?
        - Да, в Аравеннской гавани, где домашние тагмы, по вашему личному указанию, учинили настоящую бойню.
        - Это слишком сильное слово для разгона оборванцев.
        - Так несколько сотен погибших жителей Кадифа это ещё не бойня? Значит, настоящая бойня нас только ждет?
        - Они не были жителями города. Это был сброд проливший кровь сановников и стражей, а сами Аравенны - не более чем гнездом преступности и смуты в нашей столице. Я восстановил порядок и выжег старую язву.
        - Только этот, как вы выразились «сброд», жил тут, платил подати, торговал. На законных основаниях. А вы, опять-таки по личному решению, сначала пустили ему кровь, а потом обратили в рабов несколько тысяч человек, вся вина которых заключалась лишь в том, что они жили не в том месте.
        - Я защищал порядок!
        - И потому, на правах героя-завоевателя и практически защитника государства, вы решили, что можете превратить целый квартал Кадифа в личный загончик для невольников? Это весьма неординарное толкование законности. Может, поясните тогда Синклиту, на каком основании вы распорядились устроить там патрулирование и заковывать в колодки каждого, кто показался вашим солдатам подозрительным и не был защищен нашим гражданством, подданством или торговой лицензией? На каком постановлении и законе ваши люди начали палить дома и сносить склады, поставив под угрозу имущество наших с вами сограждан?
        - На то было распоряжение эпарха Кадифара. Уверен, вы с легкостью сможете с ним ознакомиться.
        - Вашего дяди? О да, приказ «о пресечении смуты». Он ещё вышел одновременно с постановлением о перестройки гавани, которой занимается именно ваша семья. И, если я вновь не ошибаюсь, всех пойманных в Аравеннах чужеземцев, которых скопом записали в преступники и продали в рабство, купила вновь ваша семья, для работы в рудниках и отстройки гавани. Весьма изящная цепочка событий. Неужели жадность Тайвишей столь безбрежна, что вы готовы превратить сам Кадиф в поле боя, а его жителей, словно пограничных дикарей, клеймить и заковывать в колодки, ради собственных амбиций и планов? Можете не отвечать. Вы уже ответили делом.
        Циведеш замолчал, театрально запахнув край своей мантии. Сторонники и противники Тайвишей тут же повскакивали со своих мест, крича, переругиваясь и погружая собрание в хаос. Стоявший на трибуне позади своего сына Шето Тайвиш, что есть силы, застучал тяжелым посохом об пол, призывая Синклит к порядку, но старейшины его не слышали. Голосование было сорвано. Всё было сорвано ядом Харманского змея.
        Джаромо с ненавистью посмотрел на этого бледного человека. Великому логофету жутко захотелось сорвать с его плеч эту проклятую бело-черную тряпку, растоптать, вывалять в грязи, а потом запихать ему как можно глубже в глотку. Чтобы он подавился ей, как и своими словами.
        Великий логофет шагнул за дверь, оказавшись в одном из запасных коридоров. Для него собрание окончилось. Он проиграл этот день.
        Примерно через полчаса Первый старейшина тоже покинул Зал собраний, громко хлопнув дверью и раздражённо пнув сапогом стоявшую рядом колонну. От обычной доброй улыбки и мягкой доброжелательности, не осталось и следа. Его лицо было перекошено гримасой гнева, а глаза полнились злобой.
        - Великие горести и далась ему эта проклятая гавань?! Синклиту никогда не было дела до этих трущоб, а теперь нас обвиняют чуть ли не в нападении на город! - процедил сквозь зубы Шето. Его седые волосы были взъерошены, а щеки налились яркой краской. Он постоянно дергал ворот вышитой золотом и жемчугом белоснежной рубахи, словно та мешала ему дышать, и шагал с совершенно несвойственной для него быстротой.
        - Мы заставим дорого заплатить этого змея за весь источаемый яд… - быстро заговорил Джаромо, но Шето, кажется, и не слышал его слов.
        - Если боги сейчас и смотрят на нас, то вдоволь потешаются. Так бездарно, так глупо проколоться… и на чем? На какой-то проклятой гавани и ее презренных жителях! И когда? Когда на кону стоит…
        Он резко замолчал и обернулся, но коридор был по-прежнему пуст.
        - Все наше наследие под ударом, - закончил он полушепотом.
        - И мы защитим его! Клянусь на своей крови и имени, мы всё защитим!
        - Они согласились на перенос, - тяжело вздохнул Первый старейшина. - Следующее собрание будет через десять дней.
        - Десять дней… слишком мало, чтобы память старейшин очистилась от всех сказанных сегодня слов…
        - И слишком много для наших врагов, - тяжело вздохнул Шето.
        Злость начала отступать с его лица, обнажая огромную усталость. Джаромо понял, что его друг опустошен. Словесная схватка с разбушевавшимися старейшинами выпила слишком много его жизненных сил. Подхватив Шето под руку, он повел его к выходу. Мысли в голове Великого логофета уже превратились в жужжащий рой пчел, что кружил и вился, ища верные ответы на поставленные задачи.
        - Мы сокрушим их, - проговорил он, одарив Первого старейшину теплой и успокаивающей улыбкой. - Сокрушим, раздавим и спляшем на их костях. А что до Сардо Циведиша, я заставлю его съесть каждую ниточку его проклятой мантии, если только он не успеет на ней повеситься.
        - Осторожнее, Джаромо. Твои слова звучат почти как клятва, - рассмеялся Шето.
        - И я буду счастлив еe исполнить. Да, надеюсь ты поймешь меня и поддержишь, если я предложу Лико в ближайшие пару дней… избегать излишней публичности.
        - Это мудрый совет. Ему определенно стоит побыть сейчас дома, с семьей и сыном. Слишком уж много было ритуальной суеты в последнее время. Я и сам так о многом хочу с ним поговорить… а за всеми этими событиями у нас почти не было времени друг для друга. Что же до тебя… я всецело доверяю тебе, Джаромо. Действуй на своe усмотрение.
        Выйдя на воздух и попрощавшись, Первый старейшина сел в ожидавшую его у подножья Синклита повозку, а Великий логофет, в сопровождении рабов-охранников, отправился в свой особняк в Палатвире. Ему нужно было о многом подумать и, переварив этот день, решить как действовать дальше.
        В дверях дома Великого логофета как всегда встретил раб-управитель Аях Митэй.
        - Всё ли прошло как надо, хозяин? - спросил раб, снимая с него сапоги.
        Конечно, невольники не имели права первыми задавать вопросов свободным гражданам и уж тем более своим хозяевам, но Джаромо считал это глупым обычаем. Тем более что Аях Митэй был не простым рабом. Он был его управителем, помощником и доверенным лицом, с которым первый сановник без страха делился даже самыми важными секретами. Быть может, его даже можно было назвать другом, если это слово вообще могло применяться к отношениям раба и господина.
        - Боюсь, всё обернулось весьма скверным образом, Аях. Мы получили унизительную и публичную пощечину, вместо ожидаемых чествований и возвышений. Боюсь, что теперь к некоторым целям придется пойти весьма тернистыми путями.
        - Какие будут распоряжения по домашним и иным делам, хозяин?
        Спокойным, словно бы даже отстраненным тоном произнес невольник. Старый раб отлично знал своего хозяина и понимал, что в моменты неудач или неурядиц лучшее, что можно было для него сделать, это не напоминать о неприятных событиях, позволив ему спокойно с ними разобраться.
        - Проследи, чтобы меня никто не беспокоил. Я намерен оставаться в своих покоях до первых лучей солнца. Еда мне не нужна, но вот воду и фрукты пусть подают через два часа.
        - Ваша воля будет исполнена, хозяин.
        Джаромо уже было хотел подняться по лестнице, но старший раб так и остался стоять, смотря на него с каменным выражением лица.
        - Что-то ещё, Аях?
        - На ваше имя поступило множество писем, обращений и доносов, хозяин. Я имел смелость их разобрать. Полагаю, что четыре донесения могут представлять для вас интерес, - сказал раб, протягивая ему свитки.
        - Ладно, я посмотрю, - ответил Великий логофет, поднимаясь по лестнице.
        Кот Рю как всегда развалился на его кровати, подставив свое черное пузо под солнечные лучи, пробивающиеся сквозь большое не зашторенное окно. Увидев вошедшего в покои хозяина, он вывернулся дугой, выпустив острые коготки на пушистых лапках и вопросительно мяукнул. Джаромо улыбнулся и, подойдя к своему питомцу, запустил пятерню в меховой живот. Кот замурчал потираясь скулой о его руку.
        - Я тоже по тебя скучал, - с улыбкой проговорил первый сановник и проследовал к своему огромному столу, стоявшему напротив кровати.
        Неудовлетворенный столь краткой лаской зверь последовал за ним. Стоило Джаромо сесть в резное кресло, кот забрался на его колени и стал ходить, весьма настырно потираясь о его живот и руки.
        - Ну ладно, ладно. Не вымогай.
        Великий логофет принялся гладить одной рукой мурчащего кота, а другой раскатал по столу первый полученный от раба свиток. Внутри оказалась переписанная рукой Аяха Митея сборка донесений от соглядатаев за Айберинскими горами, где все же началась война. Царь каришмян Арашкар Пятый во главе сорокатысячной армии пересек реку Джилапак, захватил три приграничных города в Саргуне, включая довольно крупную Дофару, и взял в осаду крепость Тушшах, открывающую прямую дорогу на столичный город Халдак. Параллельно его флот из семидесяти шести кораблей отплыл к берегам Чогу, объявившего о поддержки Саргуна, и там не только разгромил две флотилии, но и захватил крупнейший порт Аз-Друба. Но вот дальнейшие перспективы вторжения выглядели уже не столь удачно для каришмян: Саргун собрал новую армию из дворянских конных отрядов и ополчения и обратился к соседним фагарянцам и царству Аркар, которые тут же выслали войска на помощь.
        Джаромо прикрыл глаза, мысленно выводя перед собой карту Айберу: крепость Тушшах находилась почти в центре страны и если царь Арашкар не успеет её взять в ближайшие дни, союзники саргунов ударят по каришмянским войскам с юга и севера, зажав их в тиски. Да, пока все складывалось именно так, как и предвидел Великий логофет. Вскоре вторжение захлебнется и на несколько месяцев, а может и лет, в долине реки Джилапак воцарится хаос, превращая войну в череду набегов, грабежей и мелких стычек. Но самое главное, после вторжения флота каришмян в Чогу, море в тех краях станет слишком беспокойным и опасным для купцов из Восточного Фальтасарга, вынуждая их всё чаще отправляться в безопасные гавани Тайлара.
        Достав пергамент, Великий логофет набросал приказ для сановников торговой палаты об увеличении пошлин на железо, бронзу и корабельную сосну для купцов из Айберинских стран. Подумав, он вписал и негласное предложение для каришмянских послов об отмене всех этих пошлин в обмен на отмену для тайларских купцов портовой подати и получения ими права порадовать товары напрямую на рынках в прибрежных городах. Как бы не сложилась война, побережье все равно останется за каришмянами, а парочка крупных поражений и угроза договориться с Фагаряной или Чогу, сделает их весьма и весьма сговорчивыми.
        Вторым письмом оказалось сообщение о прибытии в город нового торгового посланника из Эурмикона Уянтхара Эт-Дакку, который запрашивал аудиенции.
        Великий логофет откинулся на спинку кресла, выуживая из своей памяти контуры Северного Внутриморья.
        Эурмикон был странным местом. Сплетением двух чуждых и противоположных миров, которые не должны были сойтись вместе. Он возник как колония фальтов-изгнанников из Белраима, когда лет сто назад в этом городе-государстве вспыхнула весьма кровопролитная внутренняя война. Тогда власть над землёй белраев захватили жрецы весьма мрачного культа Рехъель, который предполагал в качестве главного своего ритуала жертвоприношения младенцев. Довольно много жителей самого Белраима и окрестных поселений выступила против культистов, но проиграли и часть из них, погрузившись на корабли, переплыла всё Внутреннее море, основав в устье реки Хольга город, названный Эурмиконом.
        Любопытно, что выигравшие тогда войну жрецы уже через три года были низложены новым восстанием, но беженцы так и не вернулись. Напротив, основанный в столь неестественном для уроженцев жаркого и засушливого юга, город начал быстро расти, пополняясь изгнанниками и просто авантюристами из других фальтстких городов и государств.
        Вскоре поселенцы заключили торговые соглашения с клавринскими племенами живущими по соседству. Постепенно возникшие между ними торговые связи становились все плотнее и многогораннее. Клаврины - муршане, серфы и меты вливались в общество открытого для всех города-государства, а когда они неожиданно пришли на помощь и защитили его от нашествия других клавринских племён, то получили равные с потомками фальтов права.
        Теперь клавринское население города постоянно росло, а сам он расширялся, основывая новые колонии и поселения по всему ближайшему побережью, набухая и превращаясь в по-настоящему сильное государство. По всем законам, составные части этого причудливого объединения должны были отвергать друг друга. Но они как-то нашли общий язык, превратившись в нечто новое и цельное. И в этой целостности не похожего, Эурмикон обретал особую силу. Его купцы посещали обе стороны Внутреннего моря, крепко связывая дальние берега торговыми маршрутами и богатея на этом.
        Пожалуй, встречу с послом такого города не стоило откладывать даже в сложившихся обстоятельствах. Достав лист пергамента и стилус, Джаромо набросал краткое письмо с инструкциями для своих подчиненных, а потом и само приглашение для Уянтхара Эт-Дакки.
        Выбор третьего письма несколько удивил Великого логофета. По крайней мере, сам Джаромо, скорее всего, не обратил бы на подобные сообщения особого внимания. Но Аях Митэй обладал удивительным даром видеть пока не раскрывшееся важное в несущественном, а посему он решил отнестись и к этому письму с вниманием.
        Длинный лист пергамента пестрил краткими, переписанными аккуратным почерком старшего раба, сообщениями от сановников из городов Старого Тайлара. Они сообщали об участившихся случаях стычек между алавелинами и последователями традиционных культов. Так в Абвене однобожники заблокировали шествие в честь Меркары, забросав камнями и грязью молодых девиц. В Арпене были избиты жрецы Моруфа, которые совершали ночное жертвоприношение. В Венкаре, после убийства местного проповедника, толпа с палками попыталась взять штурмом Городскую коллегию. Ну а в Палтарне и вовсе недавно был сожжен храм Радока. И хотя прямых доказательств причастности местной общины к этому преступлению и не было, рапортовавший о нем сановник ни сколько не сомневался в том, на кого именно следует возлагать вину.
        Конечно, Великому логофету было хорошо известно о росте числа последователей Лиафа Алавелии. Год от года, поколение за поколением их становилось все больше и больше. И если в Новом Тайларе или в Малых Царствах влияние этой религии пока было не столь заметно, то в Исконных Землях вера в единого бога и обещанную им вечную жизнь зачастую становилась главной отдушиной для блисов. Они к ней тянулись и к обещанному её проповедниками блаженному бессмертию, которое наступит после уничтожения «корня греха» - то есть, всего обычного и естественного уклада жизни.
        Джаромо скривился от одной этой мысли. Верившие в подобную чушь вызывали у него даже не жалость, а самое натуральное презрение. Он сам, своими собственными силами, проделал путь из низов на вершину, вырвав из нищеты и безвестности и себя и всю свою семью. Весь его опыт, вся прожитая им жизнь, говорили, что все сословия, все запреты, ограничения и вся иерархия государства существовали лишь для того, чтобы отсекать недостойных. Они держали в узде ленивую бестолочь, и так не имевшую права на богатство и счастье, а посему и были высшей формой справедливости. Вот только для черни, в большинстве своем и состоявшей из подобной бестолочи, эта мысль была слишком сложна и обидна.
        Им было проще свалить все свои беды на кого-нибудь другого и истово верить, что изменить их жизнь может божественное чудо. Что если они будут усердно молиться, а заодно перебьют всех нечестивцев, грешников, идолопоклонников и ещё кого-нибудь, на кого их натравят языкастые проповедники, то в мир вернется Единый Бог и подарит им вечную жизнь полную счастья и блаженства. И этой верой им было удобно прикрывать всю никчёмность собственной жизни.
        Почему в родах умерли и жена моя и первенец? А славил ли ты всевышнего так рьяно и часто как следовало и делился ли радостью его с близкими? Почему меня разбила спинная хворь и вот уже третий день я лежу не в силах даже подняться? А перечитывал ли ты Книгу истин и говорил ли о ней с ближними своими? Почему рухнула стена дома моего? А ходят ли по твоему городу мужеложцы, распутники и нечестивцы? Почему пал мой скот, а долгоносик поел плоды на деревьях? А стоят ли ещё в храмах идолы ложных богов?
        Такая вера была удобна для простонародья. Она давала простые ответы на сложные вопросы. И личная ответственность была в ней неразделима с коллективной. Причем не только в рамках их религиозной общины. Ведь пока соседи-грешники, камнемольцы и идолопоклонники, «марают мир своей скверной», их богу было противно его же творение. А, значит, с грешниками надо расправиться. Ради блага праведных и исполнения заветов их бога.
        Да, пожалуй, рост числа однобожников мог стать проблемой. Отвергая общественную мораль и традиции, предпочитая свои религиозные заветы законам государства, как минимум часть из которых сильно противоречила последним, они могли стать опасной и неуправляемой стихией. Вот только все попытки совладать с ними обычными методами приносили слабые и весьма противоречивые результаты. Ардиши, а в особенности последний из них, Убар Алое Солнце, объявляли их вне закона за богохульство и преследовали, словно диких зверей, убивая сотнями и тысячами, вырывая языки проповедникам и отрубая пальцы переписчикам Книги Истин. Но единственное чего они достигли - так это приучили однобожников чтить мученичество добродетелью и благом, а свои собрания проводить в подвалах и катакомбах.
        Во время смуты и установленного Шето Тайвишем мира, их оставили в покое, но полученную полуофициальную веротерпимость они предпочли использовать для приумножения общин ни на йоту не меняя своего отношения к закону и государству. К счастью, хоть военную службу они несли весьма исправно, ибо вера их была весьма лояльна к ратному ремеслу. Но насколько были верны Синклиту такие воины, было весьма интересным вопросом. И последствия увеличения числа однобожников в тагмах могли оказаться непредсказуемы. Ведь острие меча имеет свойство поворачиваться в разные стороны.
        Аккуратно свернув лист тонкой выделанной кожи, Джаромо отложил его на полку возле стола, пообещав себе вернуться к нему позднее. Его ждало ещё одно, последние донесение. И только открыв его и пробежавшись глазами по рядам буковок, Великий логофет откинулся на спинку кресла, разразившись громким смехом.
        Он никогда не верил в богов, в судьбу или поведение. Вся его жизнь подчинялась разуму и логике, отвергая вмешательство высших сил даже в качестве гипотезы. Но сейчас он был готов поверить во что угодно. Даже в незримое покровительство со стороны божественных сил, что неожиданно воспылали пылкой любовью к нему и его замыслам, подстроив столь удачное стечение обстоятельств.
        Схватив стилус и целый ворох листов пергамента, он принялся писать письма. Первое из них предназначалось для Шето Тайвиша. Второе - каниклию Великой палаты. Третье - Эдо Сенетии, главе его соглядатаев. Четвертое должно было попасть в Пантеон. Ну а адресат пятого, стань про него известно, сильно бы удивил почтенную публику. Или, напротив, заставил бы заулыбаться, подтвердив давно бродившие по улицам города слухи.
        Когда голосование в Синклите сорвалось, а столь дерзкие речи Циведиша дали понять, что алатреи вовсе не отказались от своего страстного желания изжить Тайвишей, Джаромо начал искать способ дать им отпор. Всю дорогу до дома он прикидывал разные варианты и ворошил старые планы. Но мозаика нужных решений ни как не желала складываться в нечто завершенное. Ему просто не хватало для неё частичек. Но, похоже, Аях Митей только что дал ему всё недостающее.
        Воистину, у его старшего раба был особый талант. Подлинный дар, просеивая десятки, а то и сотни писем, жалоб, доносов, прошений и прочей застывшей чернилами грязи, доставать оттуда подлинные алмазы и преподносить их в дар своему хозяину.
        И сегодня таким даром стала смерть.
        Тихая и ничем не примечательная смерть такой же тихой и не примечательной женщины благородного сословия, что покидала дом лишь для посещений храмов и была почти незнакома высшему свету столицы. Для всех, кроме, наверное, её семьи, эта смерть была неважной и незаметной. Но для Великого логофета она могла стать именно тем желанным ключом, что отпирал дверь к столь нужному сейчас будущему
        Схватив со стола серебряный колокольчик, он несколько раз позвонил в него, заставив задремавшего на коленях кота потянуться и закрыть лапкой мордочку. Вошедший в комнату раб поклонился и застыл, ожидая приказов своего хозяина. Увы, это был не Аях Митэй. Невысокий, поджарый, с выбритой наголо головой, по девичье пухлыми губами и большими карими глазами, что обрамляли густые и длинные ресницы, Минак Лесит был толковым юношей. Послушным и исполнительным, но, как казалось Джаромо, лишенным всяких талантов, да и особого ума. Однако именно его раб-управитель чаще других назначал на дежурство под хозяйской дверью, а значит, что-то в нем было. Что-то такое, что разглядел прозорливый ум Аяха Митэя, но не замечал Великий логофет.
        - Тут пять писем, - кивнул он на свернутые и пронумерованные листы пергамента. - Их нужно доставить без всякого промедления указанным лицам и только надежными посыльными. От первого и четвертого я жду быстрых ответов, поэтому пусть посыльные не возвращаются назад, пока их не получат. С пятым спешка с ответом может оказаться излишней.
        - Как будет угодно моему хозяину, - прозвенел мелодичный голос раба.
        - Второе, мне нужны родовые книги вот этих семейств, - великий логофет написал несколько имен на листке. - А ещё сведения о принадлежащих им владениях и долговых обязательствах. Всё это должно быть в моем личном архиве. Если нет - пошли людей в Палату имуществ.
        Юноша с поклоном принял протянутый ему листок.
        - Желает ли мой хозяин что-либо ещё?
        - Пусть оставшиеся посыльные не ложатся спать или просто будут готовы к моим новым поручениям. Вероятно это не последние сообщения, что я решу отправить до исхода этого дня.
        Когда раб закрыл за собой дверь, Джаромо раскатал на столе большой лист пергамента, прижав его по краям чернильницей, двумя масляными лампами и серебряным кубком. Желтоватая поверхность тонко выделанной кожи молодого быка была пуста и пока ещё не тронута чернилами. Великий логофет так и сидел, пристально всматриваясь в эту пустоту, пока она не начала меняться. Перед его глазами яркими вспышками всплывали имена и названия, события, обрывки фраз, полузабытые намеки и слухи. Мутная поверхность листа вздымалась и пузырилась, принимая то форму лиц и зданий, то превращаясь в обрывки записей и карт, то распадаясь на образы сцен из памяти Великого логофета. Он хватал их всех, рассматривал и отбрасывал всё ненужное. Разум Джаромо, словно огромное сито, пропускал и просеивал этот клокочущий поток, пока из хаоса не начала вырисовываться картина, оседавшая свежими чернилами по краям пергамента.
        Ровные столбики имен, названий, обрывков мыслей, вопросов и пометок покрывали все больше и больше пространство листа. Многие из них Джаромо вычеркивал, другие обводил, третьи - соединял линиями, которые выстраивались в причудливый орнамент, напоминавший паутину. Когда вернувшийся раб принес ему первую, а потом и вторую часть документов, паутина начала сокращаться и выравниваться.
        Чем дольше работал над листом Джаромо, тем большая его часть покрывалась чернотой вычеркнутых линий. И тем чаще посыльные отправлялись из его дома в разные концы города.
        Лишь глубокой ночью, когда до рассвета оставалась несколько часов, Великий логофет положил поверх исчерченного пергамента небольшой листок, на котором аккуратным почерком вывел несколько пронумерованных пунктов. План был почти готов. Ему оставалось добавить лишь одну последнюю деталь, но это он намеревался восполнить завтра. Пристально посмотрев на плоды своих трудов, Джаромо едва слышно хмыкнул, а потом резко скомкал оба листа, бросил их на серебряное блюдо, на котором лежали остатки фруктов, и поджёг от лампы.
        Всё нужное теперь было в его памяти.
        Даже не раздеваясь, он лег на покрывало и почти сразу уснул, провалившись в забытье, в котором не было ни снов, ни размышлений. Только черная и непроглядная пустота, из которой его вырвал низкий голос Аяха Митэя.
        - Рассвет, хозяин.
        Джаромо открыл глаза. Раб держал в руках серебряный тазик и белоснежное полотенце. Великий логофет сев на кровать опустил в ледяную воду лицо, чувствуя, как обжигающий холод прогоняет всю сонливую тупость и дарует ему новые силы.
        - Успешны ли были ваши ночные труды, хозяин? - Аях Митэй аккуратно вытер лицо первого сановника, а затем, достав небольшой гребень, принялся расчесывать его растрепавшиеся за ночь волосы.
        - Более чем. Осталось лишь перенести их из моего разума в окружающий меня же мир.
        - Уверен, что эта задача не доставит вам больших хлопот. Могу ли я быть в ней чем-то полезным, хозяин?
        Джаромо окинул его взглядом. Голос Аяха как всегда звучал ровно и бесцветно. Он был лишен всяких тонов и интонаций, а его лицо казалось застывшей маской, что не выражало ни единого чувства. Даже глаза, эти маленькие и вечно прищуренные черные глаза, казались неживыми и остекленевшими.
        За все двадцать шесть лет, что он принадлежал сановнику, Аях Митэй почти не изменился. Разве что обтягивающая его череп кожа сморщилась и побледнела, а губы превратились в бледную выцветшую полоску, отчего управитель неуловимо напоминал умертвие. Заколдованного покойника, что по чьей-то посторонней воле был обречен навеки застыть между жизнью и смертью. Но не такую нежить, как в старушечьих сказках, что пробудившись в предрассветный час, отправлялась бродить по окрестным селениям в поисках крови новорожденных младенцев, а скорее оживленного могучим колдуном слугу, который помогал ему с темными и зловещими делами.
        И порою, Джаромо чувствовал, что он и был этим самым колдуном, а Аях Митэй его творением.
        - Можешь. Мне нужно достать несколько весьма экзотических снадобий с довольно необычной рецептурой, - Джаромо достал листок и написал несколько названий. Раб принял его не взглянув.
        - Ваша воля будет исполнена, хозяин, - с поклоном произнес старший раб. Застывшая вместо лица маска даже не шелохнулась.
        Окрашенные в семь сановничьих цветов дворцы врезались в сдержанную упорядоченность окружавшего квартала, возвышаясь башнями, позолоченными куполами и шпилями, над добротными домами Авенкара. Зажатая между ними Площадь законов обычно полнилась пестрой суетой сановников всех палат, что входили и выходили в могучие здания, сидели на лавочках в тени обрамлявшей еe сосен и кипарисов, болтали, ругались, спорили, или возносили молитвы и хвалы огромной статуе Сатоса. Но в столь ранний час, площадь была почти пуста, как были пусты и сами палаты. Лишь когда солнце взберётся чуть выше по небосводу, сюда начнут стекаться разноцветные ручейки сановников, плавно перетекающие в реки, а следом за ними потекут и бессчётные потоки просителей всех мастей, наполняя семь дворцов привычной толкотней и гомоном.
        Именно тут, в этих зданиях, и находилось истинное средоточие величия и могущества Тайлара. За колоннами и изящными барельефам каждого из дворцов, в просторных залах и маленьких комнатах, в сотнях и тысячах невзрачных сановников, свитках, табличках, дощечках и счeтах, скрывалось та сила, что ежедневно удерживала государство.
        Да, законы принимал Синклит. Он же решал вопросы мира и войны, податей и сборов. Но исполняли все их решения именно скромные и невзрачные обитатели этих семи дворцов и целая армия подчинённых им сановников во всех провинциях, малых царствах, городах, поселениях и колониях. Они решали, как трактовать и как именно воплощать в жизнь то, что исторгал из себя Синклит. А ещё, именно они ведали деньгами - подлинной кровью в теле государства.
        Джаромо довольно рано понял, что своего подлинного величия Тайлар достиг лишь, когда Ардиши сковали и укрепили это хаотичное и непослушное тело сановничьими узами. Лишь когда взамен народных собраний и полуправных военных владык, которых то и дело низвергала разозленная толпа, заменяя на более свежего кумира, когда вместо выборных постов с неясными полномочиями и обязанностями, пришла четкая иерархия и записанный закон, Тайлар стал той силой, что теперь правила всем востоком Внутриморья и определяла его судьбу. И даже когда цари пали, выкованный ими скелет, всё также поддерживал исполинское государство. И Джаромо Сатти был в этом скелете одной из самых важных косточек.
        Миновав площадь, он подошел к чернеющему исполину Великой палаты. Хотя ступени каждого из дворцов украшали многочисленные бронзовые статуи богов, героев, мыслителей, полководцев и мифических зверей, черные мраморные постаменты на ведущей к вратам Великой палаты лестнице были пусты. Во времена Ардишей тут стояли отлитые в бронзе цари, но когда династия пала, разгневанная толпа разбила и растащила каждый из монументов. Время от времени кто-нибудь из сановников или старейшин предлагал заполнить их новыми статуями, но Джаромо нравилась эта пустота. Она выделяла главный из административных дворцов и придавала ему строгости. Величия в простоте, которую так ценил первый сановник.
        Поднявшись по лестнице и пройдя сквозь массивные врата, покрытые причудливым орнаментом из